История степей: феномен государства Чингисхана в истории Евразии

Заключение

В данной книге была сделана попытка ответить на ряд сложных вопросов истории степной Евразии и некоторых из её оседлых соседей, предложить некую версию известных событий, объяснить взаимосвязь между ними. Потому что в истории любое действие в принципе может вызвать цепь последующих изменений, которые потом в корне изменят существовавшую ранее картину мира. Поэтому так сложно выстраивать линейную схему, где последовательность событий задаётся определёнными правилами, например, сменой общественно-экономических формаций.

Цикличность развития отдельных единиц для измерения, будь то цивилизации, культуры или сообщества, также имеет заданную логику развития, своего рода движение по кругу. В то время как воздействие случайных фактов способно кардинально изменить ход событий, в результате которых развитие того или иного общества может пойти по принципиально иному пути.

Такая постановка вопроса создаёт очень сложную проблему для системы научного знания. Если предположить, что случайные факторы способны изменять картину мира и ход последующих исторических событий, тогда возникает опасная ситуация некоего хаоса, отсутствия возможности построить целостную систему истории. История народов и государств становится неустойчивой и нестабильной. Марксисты поэтому и стремились создать материальную картину мира, чтобы уйти от случайности, избавиться от такой зависимости и придать целостность и фундаментальность историческому процессу. Особенно трудная ситуация возникает для исторической идеологии различных государств. Понятно, что государственная идеология не может и не хочет опираться на эфемерные с её точки зрения основания. Ей необходима фундаментальность и желательно преемственность с теми государствами и народами, которые существовали на занимаемой сегодня территории. Последнее обстоятельство является важным моментом для поддержания современной легитимности различных государств.

Например, весьма показательно, что истории современных казахского и узбекского народов тесно связаны с событиями второй половины XV века, когда произошло разделение племён бывшего левого крыла улуса Джучи на две группы. Дальнейшее развитие одной из них привело к образованию на территории Средней Азии нынешних узбеков, другая стала основой для формирования в степях нынешнего Казахстана современных казахов. При этом огромную роль играли субъективные политические процессы и даже личностные отношения между соперничающими чингизидами.

Так, в любом случае нельзя игнорировать влияние успешного завоевания Мухаммедом-Шейбани Средней Азии на процесс образования узбекского народа. Однако успех данного завоевания, несомненно, зависел от случайного стечения обстоятельств. С одной стороны, личные качества и удачливость шибанида Мухаммеда-Шейбани, с другой — кризис в государстве Тимуридов. В обычной ситуации расположенное в Средней Азии государство, те же Тимуриды, вполне успешно сдерживало натиск конкурентов из северных степей. Точно так же Шибаниды, заняв после захвата Средней Азии место Тимуридов, эффективно противостояли на этот раз казахам, защищая свои вновь приобретённые владения. Тем более что в момент начала своего завоевания Мухаммед-Шейбани был всего лишь наёмником на службе у Тимуридов, за ним не стояло мощи кочевого государства. Победа именно Мухаммеда-Шейбани была во многом результатом случайного стечения обстоятельств. Она была бы невозможна ни раньше, ни позже указанных событий.

Несомненно, что современные узбеки включают в свой состав не только потомков воинов Мухаммеда-Шейбани из состава тех племён, которые пришли вместе с ним из степей современного Казахстана. В структуру узбекского народа вошли также все группы тюркоязычного населения региона. Среди них были не только прибывшие в разное время в Среднюю Азию представители различных тюркских племён, таких как сельджуки, карлуки и чагатаи из государства Тимуридов, но и тюркизированное бывшее ираноязычное население региона. Ещё в начале XX века узбеками в Средней Азии считались те, кто мог назвать свою принадлежность к той или иной племенной структуре: мангытам, локайцам, кунгратам и многим другим. В то время как тюркоязычными сартами назвали тех, кто идентифицировал себя по какой-нибудь местности: Бухаре, Ташкенту и прочим. Причём были ещё и ираноязычные сарты, также связанные с Бухарой, Самаркандом и прочими городами. Собственно, лишним доказательством этого является общая культура современных узбеков и их соседей ираноязычных таджиков. Это культура древнего населения Средней Азии, типичная для данной территории.

Сегодня большую часть населения Средней Азии составляет узбекский народ, ему же принадлежит здесь политическая инициатива. Можно предположить, что и в случае если бы Мухаммед-Шейбани вдруг потерпел неудачу, на данной территории всё равно бы преобладало тюркоязычное население. Очевидно, что различные тюрки доминировали здесь и до прихода узбекских племён. Культурная среда также не изменилась бы, но этого нельзя утверждать про этническую историю. Трудно сказать, как бы сейчас назывался доминирующий тюркоязычный этнос Средней Азии.

Естественно, что для современной истории Узбекистана, для его исторической идеологии это очень сложный момент. С одной стороны, нужно подчеркнуть преемственность к древнему населению региона, которое априори являлось ираноязычным. С другой — наличие по соседству современного Таджикистана, который также строит свою историческую идеологию и претендует на наследие древнего населения Средней Азии, вынуждает вести с ним идеологические сражения за одно историческое поле.

Похожая ситуация и в современной казахской истории. Здесь также есть ключевое историческое событие — известная откочёвка части племён из государства шибанида Абулхаира, деда Мухаммеда-Шейбани. Собственно, она и считается в классической науке началом истории казахов и Казахского ханства. Причём главная причина присоединения различных племён к данной откочёвке заключалась в их политической лояльности чингизидам Джанибеку и Гирею, внукам Урус-хана, бывшего главой левого крыла улуса Джучи. Здесь ещё не могло быть этнических различий. Племена бывшего левого крыла улуса Джучи в ситуации кризиса этого государства выбирали для себя политическую ориентацию, которая затем привела их к образованию разных этносов. Лояльные к Джанибеку и Гирею племена вели борьбу с племенами, поддерживающими Шибанидов.

Именно длительность и ожесточённость этой борьбы привела к тому, что племена бывшего улуса Джучи разделились на группы. Они ориентировались соответственно на Шибанидов и потомков Урус-хана. Несомненно, что для узбекских историков и государственной исторической идеологии Узбекистана является проблемой включение в общую историю региона факта прихода племён во главе с Мухаммедом-Шейбани в Среднюю Азию. Точно так же для современных казахских историков и государства представляется сложной задача адаптировать под потребности собственной исторической идеологии известный момент откочёвки Джанибека и Гирея.

Не менее сложная проблема связана с монгольским периодом в истории различных тюркоязычных кочевников. Трудно ответить на несколько вопросов. Почему среди казахских крупных племён, как, впрочем, и узбекских, крымско-татарских, ногайских и других, так много названий явно исторического монгольского происхождения. Каким образом осуществлялась преемственность современных тюркоязычных народов по отношению к тюркоязычным племенам домонгольской эпохи? Если кочевое население западной части степной Евразии до момента образования империи Чингисхана говорило на тюркских языках и продолжало говорить на них же и после её падения, то что на самом деле изменилось за триста лет господства монгольской традиции? Почему вместо одних исторических племён на политическую сцену вышли совершенно другие? Почему сохранилась преемственность языка, но в то же время не сохранилась племенная организация? Почему в истории появились казахи, узбеки, ногайцы, крымские татары, хазарейцы? Безусловно, они были связаны с кипчаками, канглы, огузами домонгольского периода, но каким образом осуществлялась эта связь? В рамках данной книги была сделана попытка ответить на все эти вопросы.

В любом случае перед историками и государственной исторической идеологией в Евразии постоянно встаёт проблема неустойчивости исторического процесса. Это имеет отношение к этногенезу некоторых современных народов, их зависимости от случайных факторов, например, удачи какого-то отдельного полководца или внешних завоеваний. Последнее особенно болезненно, например, для русского народа, для которого монгольские завоевания являются самым драматичным периодом истории и одновременно началом имперского периода его развития.

В то же время влияние случайных факторов в истории также не следует переоценивать. Настоящие процессы перемен происходят очень редко и это на самом деле придает им уникальный характер. Почти всегда такие масштабные перемены связаны с изменениями в организации государства и общества. Когда меняются принципы их организации, разовое воздействие тех или иных политических событий может приобрести чрезвычайно масштабный характер и привести к глобальным изменениям. И тогда заметно вырастет значение случайных факторов, например, роли личности в истории. Без кардинальных же изменений в организации любые грандиозные победы и самая невероятная удача будут гаситься накопленной обществом инерцией.

Так, весьма характерный пример представляет та эпическая битва за Среднюю Азию, которая велась с конца XV по конец XVI века. Сначала узбеки во главе с Мухаммедом-Шейбани вытеснили из этого богатого региона чагатаев, а затем казахский хан Тауекель попытался вытеснить уже узбеков. К моменту начала борьбы за регион основные принципы организации здесь были уже сформированы. Чагатайские племена, происходившие из бывших «тысяч» монгольской армии улуса Чагатая, составляли в Средней Азии военное сословие. Оно стояло над податным населением — райатами, обязанными платить налоги. Аналогичные принципы организации были и в государстве моголов, также происходивших из числа «тысяч» улуса Чагатая, и в племенных постмонгольских государствах на территории Ирана.

Поэтому весь смысл политической борьбы за Среднюю Азию заключался в том, какая из групп тюркоязычных племён займёт здесь место военного сословия. В результате из всех претендентов удача улыбнулась узбекам Мухаммеда-Шейбани, однако победу в принципе могли одержать и моголы, и чагатаи, а в конце XVI века ещё и казахи Тауекеля. Но принципы общественной организации при этом не менялись. Поэтому случайные политические процессы, удача в бою могли изменить частности, например, какая именно из кочевых групп получит гегемонию в богатом регионе Средней Азии, но не меняли сути процесса. Хотя надо отметить, что от частностей зависело то, как именно будет называться местное тюркоязычное население. Потому что политическая гегемония узбекских племён, несомненно, обеспечила приоритет за их названием.

Так что только тогда, когда те или иные случайные факторы совпадают с радикальными изменениями в организации государства и общества, они способны оказывать глобальное воздействие на исторический процесс и иметь при этом далекоидущие последствия. Например, феномен государства Чингисхана заключался в том, что при нём были в корне изменены принципы организации кочевых племён степной Евразии. Самостоятельные в организационном плане племена были ликвидированы, а вместо них создана структура «монгольской армии». Это создало условия не только для самых масштабных завоеваний в истории кочевого мира, но и предопределило длительность существования новой политической традиции, которую в данной книге условно называют «монгольской».

Другое такое радикальное изменение принципов организации было осуществлено в Древнем Китае при империи Цинь. Стремясь ответить на вызов со стороны многочисленных некитайских племён, которые угрожали идентичности древних китайцев, здесь была сформулирована новая система отношений государства и общества. Она представляла собой централизованную бюрократическую государственность, опирающуюся, с одной стороны, на этическую систему конфуцианского типа, а с другой — на жёсткость законов и требований к членам общества, созданных на основе легистских концепций.

Для Древнего мира это была уникальная система, во многом именно она обеспечила неизменность китайской государственности вплоть до наших времён, её способность адаптировать любых завоевателей и ассимилировать организованных по племенам ближайших соседей. Первоначально эта судьба ждала жунов и ди на севере и западе Китая, а затем племена мань на юг от реки Янцзы. Единственная возможность устоять перед мощным ассимиляционным потенциалом китайской организации заключалась в создании аналогичной государственности на заимствованной у Китая основе. Именно это и произошло в соседних с ним Корее, Японии и Вьетнаме.

Китайская организация государства и общества была способна гасить любые внешние изменения. И здесь было неважно, какие случайные факторы могли происходить на территории Китая, какие завоеватели приходили на его территорию. В любом случае инерция организации оказывалась сильнее. Это произошло и в случае с монгольским завоеванием, которое имело свою специфику в отличие от всех случаев завоеваний кочевниками Китая.

В то же время создание централизованного государства в Китае привело к изменениям в организации и среди северных кочевых племён. В качестве реакции на события в Китае здесь начинают создаваться крупные кочевые государства, основанные на союзах племён. Их целью был богатый Китай, полученные от него тем или иным способом доходы обеспечивали мощь любых объединений кочевников в китайском приграничье. Это привело к изменению вектора движения кочевых племён с восточного направления на западное. До реформ в Китае племена стремились к его богатствам. Любые племена: германские, славянские, семитские и другие, в разное время, в разном географическом пространстве направлялись к развитым территориям. Они шли туда, где уже прошла первичная специализация труда и соответствующие этому процессу социальная стратификация и образование государства. Это делало такие протогосударства значительно богаче. Одновременно они становились слабее в связи с тем, что в сравнении с племенами они могли выставить для защиты лишь некоторую часть своих людей, для которых это было военной специализацией. Это давало возможность племенам получать преимущество над такими протогосударствами. Затем процесс повторялся, потому что племена неизбежно также проходили процесс социальной стратификации.

После реформ в Китае кочевые племена начинают покидать степи по соседству с этой страной. Обычно это связано с их поражениями в конкурентной борьбе с другими племенами. Этот процесс повторяется снова и снова. В связи с тем, что уходящие племена прошли через этап борьбы либо с самим Китаем, либо со своими кочевыми конкурентами в приграничных степях, то они организованы гораздо лучше любых возможных соперников на просторах степной Евразии. Налицо ситуация, когда радикальные изменения в организации жизни государства и общества в Китае оказывали влияние на процессы не только в евразийских степях, но и на её западных окраинах. Несомненно, что грандиозные успехи европейских гуннов в Европе были тесно связаны с их организационными возможностями. Можно предположить, что данные возможности были привнесены предками гуннов хуннами (сюнну) именно из китайского приграничья. Первопричиной же миграции кочевников на запад, в данном случае хуннов, стали организационные перемены в Китае.

Победа Чингисхана во многом также стала возможной благодаря сложной системе взаимодействия кочевых племён с Китаем. Безусловно, уникальные личные способности этого военного вождя сыграли огромную роль. Однако их реализация несомненно была связана с той обстановкой в степях Монголии, которая сложилась во время господства в Северном Китае чжурчженьской империи Цзинь.

Территория Монголии за пустыней Гоби являлась чрезвычайно удобным местом для месторасположения любой крупной кочевой государственности. Целью такого государства было оказание давления на централизованный Китай с целью вынудить его тем или иным образом обеспечить потребности кочевых обществ в ремесленной и земледельческой продукции. До XVII века Китай никогда не мог надёжно контролировать степные пространства к северу от Гоби. Однако он был способен ослабить местные племена, проводя политику их разделения. Разные китайские правительства в период своего усиления и наличия военных формирований из зависимых кочевых племён могли создать условия, когда объединение племён в Монголии становилось невозможным.

Для такого гипотетического объединения просто не существовало соответствующей политической программы. Потому что не было возможности указывать никакого давления на Китай, принуждая его либо к прямым выплатам, либо к торговле. Соответственно, племена Монголии оказались разделены на множество небольших родовых объединений, это позволяло им обеспечивать себя за счёт ведения кочевого хозяйства. В этот период в Монголии не оказалось крупных доминирующих объединений. Именно это было главной причиной того, что удачливый сын военного вождя одного из племён — тайджиутов — Тэмуджин смог в ходе долгой войны против всех племён, включая и его собственное, одержать решительную победу. В аморфной организационной среде в Монголии, когда традиционные племена были раздроблены на составные части, энергичный Тэмуджин получил свой исторический шанс.

По сути, эффективная политика чжурчженьской империи Цзинь по контролю политической активности кочевников Монголии и создала предварительные организационные условия для победы Тэмуджина. Эта победа была тем более удивительной, что за ним не стояло никакого крупного племени. Уже это было уникальным явлением для кочевого мира, где племя всегда было основной организационной единицей. После своей победы Тэмуджин продолжил линию на разрушение традиционных племенных структур в интересах своей собственной централизованной власти, так как именно эта политика обеспечила ему успех.

То есть обстоятельства, способствующие личному успеху Тэмуджина, привели к серьёзным организационным переменам в жизни кочевников Евразии. Одновременно мощь государства, объединившего практически всех евразийских кочевников в одну консолидированную силу, стали главной причиной грандиозных монгольских завоеваний.

Здесь надо отметить также и организационное преимущество традиционных кочевых обществ над их оседлыми соседями. Кочевые племена сочетали чрезвычайную гибкость социальной структуры с её же жёсткостью, обусловленной племенной или родовой солидарностью. Так, с одной стороны, кочевники могли выставить всё мужское население в состав племенного ополчения. Это было характерно для любых обществ до начала процессов разделения труда и создания ранних государств. Это придавало им силу во взаимодействии с внешним миром, особенно в ситуации ведения войн. С другой стороны, кочевые общества были открыты для внешнего воздействия.

Их структура отличалась от более жёстко организованных традиционных оседлых общин. При этом образ жизни обеспечивал относительную гибкость социальной системы. У кочевников было невозможно построить такую систему принуждения и эксплуатации, какая существовала при любых формах организации оседлого государства. Соответственно, кочевники были более свободны в своём выборе, чем зависимые крестьяне, что сказывалось на их индивидуальных боевых качествах. Поэтому выходцы из кочевых племён весьма длительное время были настолько востребованы в оседлых государствах в качестве наёмной военной силы. Очень часто они выполняли и управленческие функции.

Естественно, что Чингисхан, сумев найти способ создать дисциплинированную армию из лучших солдат своего времени, стал гегемоном на пространствах Евразии. При этом он не был обязан содержать армию (все её основные потребности удовлетворялись за счёт кочевого хозяйства). Это как раз тот случай, когда организация обеспечила успех и длительное существование созданной Чингисханом традиции. Тем не менее тот факт, что Чингисхан на начальном этапе своей борьбы смог одержать победу в войне в Монголии, — во многом случайность и его личный успех. Этому способствовало совпадение целого ряда обстоятельств. Ни до Чингисхана, ни после него не было другого случая, чтобы в кочевом обществе тот или иной удачливый претендент на власть смог действовать вне рамок традиционного племени и тем более встать над ним. Племя всегда было главным элементом организации любого кочевого общества.

Это очень важное замечание. В процессе становления ранних государств всегда происходит трансформация прежних племён в ходе разделения труда и связанной с этим социальной стратификацией общества. В то время как кочевые племена обычно сохраняют свою внутреннюю организацию практически неизменной. Этому, несомненно, способствует кочевой образ жизни, который является самой удобной формой для выживания в условиях степей и который связан с племенной солидарностью.

В то же время, оказавшись по тем или иным причинам в других условиях, например, на территории оседлых государств, кочевые племена проходят быстрый процесс адаптации к местной ситуации. На территории Китая племена быстро интегрируются в китайский образ жизни. То же происходит в мусульманских государствах и даже в Европе, в тех редких случаях, когда кочевые племена оседали на её территории. Это можно сказать про венгров, которые обосновались в Паннонии, про кипчаков/куманов, которые пришли на территорию Венгрии позднее, про болгар, завоевавших когда-то нынешнюю Болгарию. Все они в скором времени после своего прибытия вполне адаптировались к местным традициям.

Но в условиях кочевого образа жизни племенная структура — наиболее удобный способ общественной самоорганизации. Даже когда кочевники создают государства в степных условиях, это всегда союзы племён. Поэтому кочевой образ жизни является фактически самостоятельной линией общественного развития. Он стоит в стороне от классической линии на разделение труда, последующую социальную стратификацию общества и образование государства. Вернее, все эти обстоятельства могут происходить и в кочевых обществах. Однако в условиях подвижного образа жизни и гибкой социальной структуры не происходит закрепления данных изменений. Традиционная племенная организация всё равно восстановится. Так, впрочем, произошло и с монгольской традицией, которая была самой глобальной попыткой вмешаться в традиционную жизнь кочевых обществ внутри их собственной среды обитания. Со временем политическая традиция ушла, а из-под руин монгольской государственности появились новые племена.

В то же время монгольские завоевания на время объединили все степные пространства Евразии и соседних с ними оседлых обществ в рамках одной политической системы. Это имело неожиданный эффект и привело к серьёзным последствиям.

Дело в том, что при каганах Угедее и Менгу была осуществлена попытка распространить на всю территорию империи государственные стандарты Китая как наиболее эффективные в плане налогообложения. По китайскому образцу монгольская администрация проводила переписи населения для определения количества налогоплательщиков и причитающихся к выплате налогов и выполнения обязательств, вводились централизованная почтовая, таможенная, налоговая службы.

В целом эта попытка закончилась неудачей. Оказалось невозможным перенести китайскую государственную систему на другие территории с их собственной богатой традицией государственного управления. Тем более что в основе китайской организации находился бюрократический аппарат, деятельность которого определялась специфической этической традицией отношений государства и общества. Данная традиция насчитывала много веков её эффективного применения и огромную литературу философского характера для объяснения всех её тонкостей. Поэтому без бюрократии невозможно было заимствовать китайскую модель управления государством. Однако именно на русских землях этот эксперимент дал неожиданные результаты, которые привели к далекоидущим последствиям.

Надо сказать, что накануне монгольского завоевания русские княжества состояли из нескольких уровней организации. С одной стороны, здесь действовал заимствованный из Византии институт православной церкви, существовала также княжеская власть, представленная многочисленными удельными князьями. Формально это давало основания для создания классического государства византийского типа, где светская и духовная власти совместно бы управляли обществом. С другой стороны, на русских землях существовали ещё и развитые общинные институты.

При этом в древнерусских общинах специализация по труду была уже проведена, однако соответствующего социального разделения общества ещё не произошло. Община сохраняла внутреннюю солидарность, имела собственный институт народных собраний, называвшихся вече. Данный институт напрямую происходил от прежних племенных собраний восточных славян. Именно община выставляла всё мужское население в состав ополчения. Естественно, что это ограничивало возможности эксплуатации населения и снижало вероятность концентрации ресурсов в руках светской и духовной аристократии. Община была самостоятельным субъектом политического процесса. Она вступала во взаимоотношения с князьями, принимала решение об участии в войне и защищала общинные интересы.

Князь, церковь и община были равными участниками сложной системы взаимодействия между ними. В то же время такая система организации обеспечивала древнерусским общинам существенное преимущество перед их ближайшими соседями, большинство из которых было организовано по племенному принципу. В первую очередь это касалось племён финно-угорской группы, проживавших широкой полосой от Балтийского моря до Поволжья, а также литовских племён с запада и тюркских кочевников с юга. На русских землях ещё не сформировалось централизованное государство, которое за счёт эксплуатации податного населения обеспечивало бы его защиту. Однако уровень организации всё равно был существенно выше соседних племён, будь то литовских, финно-угорских и тюркских. То есть древнерусские общины точно так же, как и указанные племена, могли выставить в ополчение всё мужское население. Помимо этого у них были отряды специализированных военных из числа княжеских дружин, а также идеологическое преимущество в лице православной церкви.

В результате в XII веке русские княжества могли за счёт преимущества в организации вести активную экспансию в северном и северо-восточном направлениях, на территории проживания финно-угорских племён. Одновременно они доминировали на северо-западе, в районе нынешней Прибалтики. Однако в этот же период времени они столкнулись с экспансией на восток западных европейцев. В районе Прибалтики и Литвы между ними началась острая конкурентная борьба.

Здесь необходимо отметить, что по принципам своей организации русское общество XII–XIII веков отличалось не только от Западной Европы, но и от византийской модели создания централизованного государства. В некотором смысле оно находилось в пограничном состоянии. Большую роль в этом играло наличие развитых общинных институтов самоуправления, тесно связанных с прежними племенными собраниями. Присутствие института православной церкви сближало русское общество с византийской моделью, но в восточной государственной традиции церковь не могла быть инициатором централизации власти. Она была связана с властью, поддерживала её, но не играла такой самостоятельной роли, какую имела римско-католическая церковь в Западной Европе.

Поэтому начало западноевропейской экспансии в направлении Прибалтики вынуждало русские княжества не только вступать с ними в борьбу за влияние на местные племена, но и конкурировать в плане внутренней организации. Дело в том, что по своей организации западноевропейское общество по целому ряду причин отличалось от восточно-христианских обществ, каким была, например, Византийская империя. Здесь было несколько ключевых моментов. Первый заключался в той роли, которую играла церковь в жизни общества. Римско-католическая церковь в отличие от православной была самостоятельной силой и не зависела от государства. Более того, она стремилась управлять светской властью, доминировать над ней.

В то время как православная церковь была составной частью государственной системы управления и лучше всего чувствовала себя именно при сильном централизованном государстве восточного типа, каким была Византийская империя. Второй момент — феодальная система западного типа также была антагонистом идеи сильного централизованного государства. Третий — институт частной собственности, основанный на римском праве, в целом защищал не только права феодалов, но и населения крупных торговых городов. В свою очередь, города выступали как самостоятельные субъекты, обладавшие серьёзными правами. В последующем это нашло отражение в так называемом Магдебургском городском праве — юридическом документе, который определял статус независимого города в Западной Европе. Причём система самоуправления в западноевропейских городах после долгой и ожесточённой внутриполитической борьбы всё же привела к выработке механизмов взаимодействия в рамках городской общины.

В совокупности все указанные процессы привели к тому, что в Западной Европе в итоге сложилась своего рода горизонтальная система отношений, в которой участвовало много субъектов: церковь, светские власти, различные феодалы, города. Они взаимодействовали друг с другом, вступали в ожесточённые конфликты, но никто не мог доминировать над обществом в одиночку, и никто не мог обойтись без другой общественной составляющей. Одновременно для урегулирования отношений между всеми данными субъектами развивалась и юридическая система.

Все эти обстоятельства делали западноевропейское общество опасным конкурентом для русских княжеств. При конкуренции с ним древнерусское общество неизбежно столкнулось бы с дилеммой. Оно должно было либо перейти к централизованному государству восточного византийского типа, либо в итоге войти в сферу влияния Западной Европы. Очевидно, что было бы сложно сохранить достаточно аморфную в организационном плане ситуацию начала XIII века. Причём речь не шла бы о военном завоевании крестоносцами древнерусских земель, как это случилось с древними эстонцами и латышами. Достаточно было бы войти в западноевропейскую сферу влияния, так, как это произошло с тем же Новгородом, который был членом Ганзейского торгового союза.

Проблема для древнерусских обществ заключалась в том, что сама структура их организации, построенная на балансе интересов трёх составляющих — общины, церкви и князя, — не предполагала перехода к деспотической централизованной власти. Для этого князья должны были бы подавить общину. Но вся история XII — начала XIII века говорит о том, что количество князей и земель всё увеличивалось, а община становилась всё сильнее. Особенно это было заметно в сравнении с ранним периодом русской истории X–XI веков. Естественно, что в этой ситуации гораздо логичнее было ожидать, что русские земли рано или поздно войдут в западноевропейскую зону влияния, как это произошло с Литвой.

В первую очередь это отвечало интересам городских общин, им было бы выгоднее перенять систему городского самоуправления европейского типа. Впрочем, постепенно именно это и происходило в торговом Новгороде. К тому же многочисленные князья не были заинтересованы в установлении единоличной власти кого-то одного из них и вряд ли имели для этого соответствующие возможности. Единственный институт, который был напрямую заинтересован в сильной централизованной власти, — церковь. Но она не могла выступить инициатором её появления. Традиционно в отношениях с государством православная церковь была скорее ведомой, чем ведущей силой. Конечно, сегодня бесполезно вести разговор о том, каким мог бы быть результат конкурентной борьбы древнерусского общества с западноевропейской цивилизацией. Но ясно одно, что в Древней Руси не было условий для возникновения централизованного государства с деспотической властью.

Монгольские завоевания кардинальным образом изменили ситуацию. В результате предпринятой монгольскими каганами Угедеем и Менгу попытки распространить китайские принципы организации централизованного государства на всю территорию Монгольской империи на русских землях произошли серьёзные изменения. Северо-восточные русские княжества получили в своё распоряжение заимствованный из монгольского государства административный аппарат по централизованному учёту и сбору налогов. Это способствовало укреплению центральной власти, в руках которой оказались концентрация и последующее распределение огромных ресурсов. Сначала этот аппарат был предназначен для взимания весьма обременительных налогов в интересах улуса Джучи, затем после прекращения его власти он перешёл в полное распоряжение русских князей. В свою очередь, это стало источником доминирования последних, как над местной знатью, так и ранее над самостоятельными городскими общинами. Знать в итоге оказалась в положении служилого сословия, находящегося на содержании центральной власти и целиком зависимого от неё.

Именно наличие в распоряжении государства профессиональной военной силы, услуги которой оплачивались из централизованных источников, привело к тому, что городские общины в Северо-Восточной Руси постепенно потеряли свою главную функцию — формирования ополчения из вооружённого народа. В домонгольский период именно это позволяло им сохранять самостоятельность и поддерживать баланс в отношениях со своими князьями. Соответственно, в то время было невозможно усилить налоговую нагрузку на общество. По большому счёту, именно нахождение в составе монгольского государства обеспечило князьям решительное преимущество над знатью и городскими общинами.

Таким образом, на северо-востоке Древней Руси в монгольский период были созданы условия для построения централизованного государства восточного имперского типа, которое идеологически и организационно происходило из древнекитайской имперской государственности. Здесь не было места самостоятельности ни для знати, ни для общин. Это обеспечило новому объединению колоссальное преимущество, в том числе и для дальнейшей экспансии. Кроме того, появление в северо-восточных княжествах централизованного аппарата управления создало условия для перемещения сюда центра Русской православной церкви. Её представители увидели в произошедших переменах возможность приблизиться к государственным стандартам Византийской империи. Вместе с церковью на северо-восток переместилась и русская идентичность, которая стала ассоциироваться с централизованной московской государственностью.

В то же время западные русские княжества попали в сферу влияния сначала литовцев, а затем вместе с ними и западноевропейской цивилизации. Местные знать и города обладали высокой степенью самостоятельности, что в некоторой степени компенсировало политическую зависимость православного западнорусского населения от язычников-литовцев, а затем и от католиков в объединённом государстве Польши и Литвы. Однако данная зависимость постоянно создавала давление на идентичность населения Западной Руси, как религиозную, так и языковую. Здесь надо отметить, что именно православие способствовало сохранению прежней русской идентичности значительной частью её населения.

Характерно, что после усиления Московской Руси и перехода к ней доминирования в Восточной Европе не произошло восстановления прежней общей русской идентичности. Значительную роль здесь сыграли как раз накопленные к моменту воссоединения частей бывшей Древней Руси различия в принципах организации государства и общества, что и сказалось на самоидентификации населения. С одной стороны, люди в Московской Руси жили в условиях жесточайшей централизации власти. С другой стороны — даже оказавшись после присоединения к Российской империи в таких же условиях, выходцы с бывших западнорусских территорий сохраняли историческую память о принципах самоуправления западного образца. В конечном итоге накопленных организационных различий оказалось достаточно, чтобы на месте прежнего древнерусского общества образовались новые этнические группы с собственной идентификацией: русские, украинцы и белорусы.

Таким образом, монгольское завоевание русских земель оказало огромное влияние и на их развитие и на судьбы всего региона. И это было связано с изменениями в их организации, которые произошли вследствие попытки монгольской администрации распространить китайскую государственную практику на всей территории своего государства. В результате стало возможным появление централизованной системы власти, которая затем трансформировалась в новую империю. Современная Россия несомненно стала следствием тех организационных перемен, как, впрочем, и появление на месте Древней Руси трёх новых этносов.

Собственно и образование казахских жузов было также связано с переменами в организации родственных друг другу кочевых объединений казахов, моголов и ногайцев. Эти прямые наследники монгольской политической традиции, столкнувшись с внешней угрозой со стороны ойратских племён, претендентов на гегемонию в степной Евразии, сформировали между собой новую систему отношений. Она нашла своё отражение в уникальной для кочевого мира структуре организации в виде жузов. После схода с политической сцены ойратов казахи остались последним крупным кочевым народом в центральной степной Евразии. В какой-то мере наряду с монголами казахи являются наследниками или последними осколками (кому как нравится) прежней кочевой имперской государственности, некогда игравшей огромную роль в истории.

Монгольские завоевания были действительно беспрецедентным событием в мировой истории, по крайней мере, в истории Евразии. С одной стороны, мы можем наблюдать ряд последствий, к которым привело их вмешательство в организацию целого ряда народов — всех кочевых и по крайней мере трёх оседлых. С другой стороны, мы рассматриваем цепь предшествующих событий, которые привели к успеху Чингисхана, сделали его возможным. Всё это наглядно демонстрирует, что случайный фактор может оказывать влияние на исторический процесс только тогда, когда он затрагивает систему организации различных обществ. Так, как это сделал Чингисхан с кочевыми племенами Евразии, так, как это сделали его потомки с древнерусским обществом. Но нужно вспомнить ещё и реформы, а также и реформаторов в Китае в III в. до н.э. Они не только создали эту великую страну, но и сформировали условия для запуска своего рода механизма взаимодействия Китая с прилегающей к нему Степью. Именно этот механизм, собственно, в итоге и привёл Чингисхана на запад степной Евразии. В любом случае всё в мире взаимосвязано, и несомненно, что у каждого исторического явления есть своя линия предшествующих ему событий.