История степей: феномен государства Чингисхана в истории Евразии

12. На обломках империи

Кризис всей созданной некогда Чингисханом и его потомками монгольской системы управления продолжался довольно длительный период времени. Во второй половине XIV века пала империя Юань в Китае. Примерно в это же время прекратила своё существование первоначальная монгольская государственность в Иране и Средней Азии. Последним крупным государством монгольского типа был улус Джучи. Однако с их падением собственно политическая традиция не прекратила своего существования. Более того, именно масштабный кризис в монгольских государствах наглядно продемонстрировал всю глубину того воздействия, которое традиция, созданная Чингисханом, оказала на политические, социальные и этнические процессы в различных сообществах практически на всём пространстве Евразии, от Китая до России.

Стоит также отметить, что гибель монгольских государств, а значит, и отступление монгольской традиции, не были похожи на прекращение существования всех прочих империй, когда-либо созданных в Евразии кочевыми народами. Например, можно вспомнить тот же Тюркский каганат или любых других, в основе которых находилась племенная система организации общества. Традиционно после гибели такого государства из-под его обломков на первый план выходили племена как основная организационная единица. Так было с хазарами и булгарами после гибели Западно-Тюркского каганата, с сеяньто, уйгурами, карлуками после гибели Восточно-Тюркского каганата или с телескими племенами после гибели каганата Жужаньского. Причём все эти племена существовали и до момента образования данных государств.

Особенностью же монгольской традиции было то, что на огромных степных пространствах Евразии после кризиса данной традиции из-под её обломков стали появляться принципиально новые племена, нежели те, которые существовали до образования Монгольской империи. Воздействие монгольской традиции на обычные организационные структуры кочевых племён было настолько глубоким, что прежние племена, из состава которых, собственно, и набирались люди для улусов и «тысяч» монгольских государств, не пережили достаточно длительного периода её господства.

Во многом именно этим воздействием и можно объяснить довольно долгое существование монгольской традиции даже после гибели основных связанных с ней государств. По большому счёту, кочевому миру Евразии необходимо было время для того, чтобы в его пределах вновь появилась и постепенно укрепилась традиционная племенная система. В этой ситуации признание в некоторых кочевых обществах принципа легитимности власти семьи Чингисхана можно считать отличительной особенностью переходного периода от монгольских государств к новым условиям существования.

В ходе кризиса монгольской традиции управления наибольший интерес представляют происходившие в разных условиях процессы эволюции бывших армейских «тысяч» монгольской армии в новые племена. Например, после гибели в Китае империи Юань на север отступили не только монголы из состава армейских «тысяч». Вместе с ними в монгольские степи отошли также многие из тех, кто служил погибшей империи. Они не принадлежали к монголоязычной части её населения и по разным причинам не могли остаться на территории Китая. Характерно, что всем им пришлось найти новую форму самоорганизации.

В ситуации, когда в степных условиях «тысячи» бывшей армии империи Юань постепенно трансформировались в новые монгольские племена, такой формой организации могла стать только племенная система. Многие из беженцев из Китая стали частью этой системы. «Так, нам известны, например, следующие племена и поколения: 1) Asud, то есть асы или аланы, принадлежащие к правому крылу монгольского народа, 2) Erkegud, то есть «христиане», вошедшие в состав халхасов, 3) Kergud, то есть киргизы, они входили в состав ойратов и халхасов, 4) Sartagul, то есть «сарты, хорезмийцы, среднеазиатские мусульмане (тюрки и иранцы)» вошли в состав халхасов, 5) Tanggut, то есть «тангуты» вошли в состав халхасов, уратов, ордосов»[703]. Перечисленные здесь аланы, «христиане», сарты были составной частью системы управления империи Юань и относились к упомянутой выше прослойке сэму. Они служили в качестве чиновников, солдат в армии и гвардии. Использование этих людей, чуждых китайской государственной традиции, позволяло империи Юань обеспечивать дополнительный контроль над местным населением. Она могла по мере возможностей избегать китаизации управленческого аппарата. Неудивительно, что в итоге после китайской реставрации некоторым из них пришлось вместе с монголами отступить в Монголию и найти способ адаптироваться в новых условиях жизни в местном племенном обществе. В том числе научиться вести кочевой образ жизни.

На данном примере мы можем видеть, как происходила трансформация отдельных армейских подразделений империи Юань, сформированных из оседлых жителей, в новые кочевые племена. В свою очередь, племенной состав Монголии в этот период времени также не был похож на традиционную структуру племенной организации, существовавшую до начала эпохи Чингисхана. В частности, среди новых монгольских племён можно было наблюдать осколки прежней военно-административной системы времён Монгольской империи. Так, например, в XVII веке на реке Шира-Мурун располагались монгольские княжества барин, ару-хорчин, оннют и кешиктен[704]. Последнее название имеет прямое отношение к исторической гвардии времён Чингисхана и этот пример весьма показателен.

В связи с тем, что новые племена формировались на базе прежних частей монгольской имперской армии, естественно, что среди них встречалось много названий, которые были напрямую связаны с прежней армейской структурой. Помимо упомянутых выше кешиктенов можно, к примеру, вспомнить племя каучин. Каучины были одним из четырёх главных племён западной части улуса Чагатая, их эмирами являлись Казаган и Хусайн, сыгравшие большую роль при распаде чагатайского государства. При этом именем каучин обычно называли привилегированные части монгольской армии. В то же время у восточно-чагатайских моголов было племя ордабеги, в дословном переводе означавшее «бек ханской ставки»[705]. Кроме того, в известном списке 92 племён, входивших в состав государства Абулхаира, довольно много названий, имеющих прямое отношение к армейской структуре монгольского времени. Это племена минг (тысяча), юз (сотня), кырк (сорок), онг (десять), тама. По мнению Т. Султанова, одно из племён из состава государства Абулхаира «атгучи, например, буквально означает стрелок. Учитывая, однако, то обстоятельство, что некоторые этнонимы отражали названия характерных занятий, можно, видимо, и в этих словах видеть этнонимы»[706]. Все эти названия напрямую связаны с армейской иерархией, и при этом не имеют предшественников в более раннюю эпоху, до создания Чингисханом монгольского государства.

Хотя, конечно, многие из названий племён, появившихся на обломках империи, существовали ещё и в домонгольский период. Однако стоит ещё раз подчеркнуть, что это были принципиально новые племена. Ранее в данной работе было высказано предположение, что «тысячи» в Монгольской империи формировались из разных источников. В их состав могли входить представители как кочевых, так и оседлых народов. Однако кочевники были больше востребованы в связи с тем, что принципиально важна была их привычка к кочевому образу жизни. Это было связано с тем, что «тысячи» основные свои потребности удовлетворяли за счёт ведения кочевого хозяйства. Они не требовали от государства средств на их содержание, сохраняя при этом высокий уровень боеспособности и готовности к быстрой мобилизации. Одновременно проблема общей лояльности монгольскому государству всей этой массы разных по своему происхождению людей решалась за счёт ликвидации любых традиционных племенных образований, которые могли бы предложить кочевникам какую-либо альтернативу. Именно отсутствие таковой, а также комплектование командного состава из числа преданных командиров, прошедших школу гвардии кешиктенов, позволили создать эффективную и лояльную военную силу.

Важно отметить, что данные командиры подбирались из людей, лично лояльных Чингисхану и его преемникам. В то же время их прежняя принадлежность к тому или иному монгольскому или тюркскому племени или в отдельных случаях оседлому народу, постепенно стала выполнять для возглавляемых ими «тысяч» роль главного идентификационного признака. Характерно, что при описании «тысяч», отданных племяннику Чингисхана Эльджидай-нойону, указывалось, что «часть их была из племени найман, часть из разных других племён. Уважаемыми эмирами этого войска были Атсуадай и Учкаш-гойон и некоторые другие эмиры из племени урянкат, имена которых невыяснены»[707]. Этот пример объясняет, почему среди тысячников было так много представителей небольших племён и куда девались массы воинов из числа покорённых племенных образований Монголии, в частности крупнейшего из них — найманов.

Фактически нам представлен механизм формирования новых структурных единиц. Воины «тысяч» Эльджидая происходят из числа покорённых найманов, одного из самых многочисленных традиционных племён Монголии. В то время как его тысячники являются выходцами из гораздо меньшего по своему значению племени урянкат (урянхайцы). Однако последнее племя отличалось лояльностью, из него, к примеру, происходил один из лучших полководцев Чингисхана Субэдай-багатур. Можно предположить, что такая практика была широко распространена и в последующем, когда в армию массово включали уже тюркских кочевников.

Выходцы из барласов, ойратов, джалаиров, хунгиратов и других, очевидно, назначались тысячниками в подразделения, укомплектованные кипчаками, канглы, курдами и выходцами из других исторических кочевых племён. Такие подразделения, скорее всего, назывались «тысяча» такого-то военачальника, по происхождению барласа, урянхайца или джалаира, и соответственно со временем вся тысяча получала название по имени своего командира. При этом входившие в её состав люди продолжали говорить в основном на тюркском языке, будучи главным образом выходцами из различных тюркских племён. Такая ситуация была особенно характерна для монгольских государств в Иране, Дешт-и-Кипчаке и Средней Азии. Это версия во многом объясняет, откуда среди всех тех племён, которые появились на исторической арене после гибели монгольских государств, оказалось так много названий небольших исторических племён Монголии периода конца XII века, таких как сулдузы, хунгираты, джалаиры, ойраты, хушины и прочие. При том, что сравнительно слабо были представлены такие крупные племена Монголии, как кереиты, найманы, меркиты, татары, тайджиуты.

Аналогичная ситуация складывалась и с тюркскими племенами. Среди всех «тысяч» монгольской армии можно было встретить названия самых разных тюркских народов домонгольской эпохи, например таких, как кипчаки, карлуки, канглы, уйгуры и многие другие. Однако их было сравнительно немного и они не играли важной роли. И хотя на пространствах империи примерно к востоку от Алтайских гор монгольские «тысячи» формировались главным образом именно из числа тюрков, их прежняя племенная идентификация уже не играла в этом процессе никакой роли. В итоге «тысячи» в основном получали названия исторических монгольских племён, выходцами из которых являлись представители их командного состава.

При этом в разных монгольских государствах они повторялись в самых различных комбинациях. Например, барласы, джалаиры, дуглаты входили в состав и западных (чагатаев) и восточных (моголов) племён улуса Чагатая. В Иране, в улусе Хулагу, присутствовали ойраты, сулдузы, джалаиры, создавшие затем здесь самостоятельные династии. В образовавшемся в середине XV века Крымском ханстве доминировали четыре главных племени: ширины, барины, аргыны и кипчаки, именно их главы участвовали в работе ханского совета[708]. В Ногайской Орде были племена алчин, ас, канглы, керей, кипчак, китай, кият, кунграт, мангыт, найман, тайджут и другие[709]. В состав моголов из бывшего Чагатайского улуса входили племена кераит, канглы (бек-чик), арканут, сулдуз, доглат, чорас, курлаут, карлук, итарчи, кончи, кушчи, байрин, калучи, балгучи, арлат, барлас, орда-беги, мекрит, балыкчи, татар[710]. В Польско-Литовском государстве перешедшие на его службу воины из улуса Джучи также некоторое время сохраняли свои старые племенные способы идентификации. «Татарское население, жившее в польско-литовских землях, делилось на шесть племенных групп, называемых хоругвями: баргынская, джалаирская, юшыньская, конгратская, найманская и уланская. Их названия происходили от знатных родов Золотой Орды, таких как Баргын, Джалаир, Хушин, Конграт и Найман»[711]. В списке 92 племён, входивших в состав государства Абулхаира, присутствовали аргыны, арлаты, барласы, буркуты, джалаиры, калмаки, кипчаки, канглы, карлуки, турки, туркманы, уйгуры, кунгираты, кереиты, меркит, найманы, ойраты, онгуты, кыяты, китаи, сулдузы и многие другие. Весьма показательно и использование в данном списке и племенных названий араб, авган, тангут[712]. Предложенная выше версия в целом позволяет объяснить пестроту названий племён и их разбросанность по различным монгольским государствам и их осколкам. При этом характерно, что упоминание о племенах араб, авган и тангут среди племён государства Абулхаира говорит нам не о переселении неких племён из Афганистана, государства тангутов или арабских стран, которые затем подверглись в Дешт-и-Кипчаке тюркизации. Скорее речь идёт о том, что среди военачальников армии улуса Джучи в момент его становления были также выходцы и из указанных народов, являвшиеся командирами тех или иных «тысяч».

Важно, что за все годы существования монгольской традиции управления кочевники степной Евразии представляли собой довольно однородную массу людей, находившуюся на службе у разных монгольских государств. Уже в процессе становления государственности произошло оформление различий между ними в вопросах религии и использования языка. В составе империи Юань армейские «тысячи» главным образом исповедовали буддизм и говорили на монгольском языке. На территориях Дешт-и-Кипчака, в Иране, Средней Азии, Восточном Туркестане стали доминировать ислам и тюркские языки. Единственным исключением здесь были хазарейцы, которые перешли на фарси. Но хазарейцы были сравнительно рано оторваны от государственности монгольского типа. Пока государства чингизидов продолжали существовать, а традиция управления оставалась неизменной, языковые и религиозные различия не имели особого значения, равно как и принадлежность к той или иной армейской «тысяче». Однако в момент кризиса монгольской традиции управления те или иные структурные различия, будь то религия, язык, проживание в том или ином изолированном географическом регионе, а также принадлежность к тому или иному из числа улусов чингизидов, стали важными признаками самоидентификации бывших солдат прежних армий монгольских государств.

Кризис монгольской традиции управления занял длительный период времени. В разных регионах он происходил по-своему. Но принцип распада монгольской системы везде был одинаков. На первом этапе начинали выделяться отдельные племена. Они образовывались из бывших армейских «тысяч», являвшихся основой всей монгольской государственной системы. Затем данные племена, с одной стороны, могли образовывать надплеменные сообщества. Например, моголы и чагатаи в Средней Азии, Семиречье и Восточном Туркестане, узбеки, ногайцы, казахи, крымские татары в Кипчакской степи, Причерноморье и Северном Кавказе. С другой стороны, они могли продолжать своё существование в качестве отдельного военного сословия в тех или иных восточных государствах. Последний случай характерен для Ирана, Средней Азии и в некоторой степени для Поволжской Булгарин, а также для той части чагатаев и моголов, которые мигрировали в Индию при Бабуре. Надо отметить, что некоторая часть представителей бывших монгольских «тысяч» переходили на военную службу в соседние оседлые государства с последующей их ассимиляцией. В частности, это произошло с теми, кто стал служить Московскому государству. Характерный пример также — судьба литовских татар.

Несомненно, процесс образования новых этнических групп на обломках монгольской государственной традиции продолжался довольно долго. Гораздо быстрее прошла ассимиляция той части военного сословия чингизидских улусов, которая оказалась на службе в оседлых государствах, таких как Литва и Московское государство. В конечном итоге сравнительно однородная ранее масса «солдат монгольских улусов и тысяч» распределилась по разным государствам. Затем они вошли в состав вновь образованных этносов. С завершением этого процесса созданная Чингисханом монгольская политическая традиция прекратила своё существование.

С процессом кризиса монгольской традиции тесно связано и ещё одно интересное обстоятельство — появление термина «казак», которое впоследствии стало именем нового этноса, объединившего большую часть кочевников восточной степной части Евразии и, одновременно, названием специфического военного сословия в России и на Украине. Известно, что термин «казак» широко распространился в XV веке на той территории, где присутствовала монгольская политическая традиция. Подробно изучавший проблему этимологии этнонима казах (казак) В. Юдин в соответствующей работе высказался по этому поводу вполне определённо. «Слово казак в источниках домонгольского времени пока не зарегистрировано»[713]. Хотя существует ещё и мнение М. Тынышпаева, который полагал, что «можно считать бесспорной генетическую связь между «косогами» Святослава, Мстислава, Константина и Фирдоуси — с «казаками» 15 века»[714]. И это мнение поддерживается некоторыми современными казахскими историками. Однако данный способ поиска в прошлом исторических ассоциаций по созвучным названиям хотя и очень популярен в определённой среде, но явно не продуктивен и ненаучен. Определённо название «казак» широко распространилось именно в XV веке и именно в государствах с монгольской традицией.

Вопрос о происхождении данного термина очень сложен, так же как и вопрос о его смысловом содержании. Ситуация усугубляется тем, что наименование казаки (казахи) стало этнонимом в отношении одного из значительных современных народов степной Евразии, а также обобщающим названием для представителей бывшего военного сословия Российской империи, многие из которых полагали, что они являются отдельным этническим сообществом. В обоих случаях термин весьма отдалился от своего первоначального содержания.

Более того, современное понимание этнических процессов стало оказывать собственное влияние на историческое содержание. Так, для казахской истории, как, впрочем, и для узбекской, важно обоснование своего происхождения в более далёком прошлом, чем в том, которое было связано с конкретными историческими событиями второй половины XV века. Тогда племена восточного Дешт-и-Кипчака разделились на казахов и узбеков. В свою очередь, историкам российского казачества важно отделить своё происхождение, с одной стороны, от присущего монгольским государствам социального феномена «казакования», с другой — от современного казахского этноса, самоназвание которого также определяется термином «казак».

Несомненно одно, что термин «казак» появился в XV веке, когда в монгольских государствах происходил кризис господствующей ранее политической традиции. При этом данный термин, очевидно, не имел отношения к каким-либо племенам из состава улуса Джучи или государства Тимура. Мы ничего не знаем о существовании племени казак. Хотя в «Зафар-наме» при описании обстоятельств войны эмира Тимура с моголами под руководством дуглата Камар ад-дина указывалось, что «Камар ад-дин вошёл в область Андижана. Казакская тысяча сбежала от царевича Умаршайха и присоединилась к Камар ад-дину»[715]. Данные события происходили примерно в 1376–1377 годах. И это единичное свидетельство. Больше упоминания о казаках в таком контексте, будь то «тысяча» или племя, и в данном географическом регионе нигде не встречается. Вполне возможно, что термин «казак» употребляется здесь уже в характеристике воинского подразделения. Например, предназначенного для охраны границ государства Тимура против моголов.

Характерно, что В. Юдин относительно данного свидетельства из «Зафар-наме» высказывал мнение, что «слово казак в данном случае могло означать и род войск»[716]. Хотя со следующим его высказыванием трудно согласиться. «Эта тысяча могла быть сформирована из пленённых узбекских казаков»[717]. Такое утверждение предполагает, что, во-первых, племена улуса Джучи уже в 1370-х годах назывались узбеками и, во-вторых, что среди них было либо племя казак, либо уже функционировал социальный институт казакования, хорошо известный в более поздние времена, в результате чего происходило временное приобретение военной элитой статуса казаков.

Однако и термин «узбеки», и наименование казаки, и связанный с ними процесс казакования появились позже, примерно в начале XV века. Поэтому Тимур в 1370-х годах никак не мог сформировать «тысячу» из пленных «узбекских казаков». Кроме того, если речь шла о казаках и казаковании как процессе, то он был характерен и для государства Тимуридов, которое также переживало кризис монгольской традиции. Соответственно более логично, что упоминание из «Зафар-наме» о казаках в Средней Азии, скорее всего, связано с первыми проявлениями нового для постмонгольских государств социального феномена.

Вероятно, что казаки понимались здесь как те воины из числа чагатаев, которые по тем или иным причинам были выделены из состава обычных воинских племенных формирований государства Тимура для несения службы в сложном районе. Возможно, это являлось не слишком престижной или очень трудной службой или было своего рода наказанием за те или иные проступки. Если это так, то это может объяснить ту лёгкость, с которой данная «тысяча» перешла на сторону врагов Тимура моголов. Но в любом случае это всё же было единичное проявление нового для постмонгольских государств процесса.

Собственно термин «казак» и связанный с ним процесс казакования начинает широко употребляться примерно в первой половине XV века практически на всём пространстве, где признавался авторитет монгольской политической традиции, от Приднепровья до Средней Азии, а также на пограничных территориях. Так, в середине XV века тимурид «Абу-Саид потерпел поражение и долго «казачил» близ рубежей Мавераннахра и Туркестана»[718]. В государстве моголов «Султан Уайс (Вайс) хан, отойдя от Шир Мухаммад хана, своего дяди, занялся казакованием»[719]. Характерно, что статус казака был временным и обычно использовался в отношении тех, кто по тем или иными причинам оказывался вне системы организации общества в монгольских государствах. Это могло быть разовое участие в войне или необходимость уйти в изгнание в результате проигрыша политическим конкурентам или поддержание военной готовности молодёжи в монгольских государствах.

Военная составляющая в статусе казака имела особенно большое значение. В некоторых случаях «казаки» явно являлись особым военным формированием. Например, описывая события 1447–1448 годов Абд ар-Раззак Самарканди сообщал, что «счастливым хаканом (Шахрухом) было дано высочайшее повеление, чтобы ежегодно несколько эмиров-темников зимовали в Джуржданской области и наблюдали за действиями войска дешт-и-кипчакского и казаков узбекских»[720]. Ещё раньше, при рассказе о событиях 1440–1441 годов, Самарканди прямо указывал, что «временами некоторые из войска узбекского, сделавшись казаками, приходили в Мазандеран и, устроив везде грабёж, опять уходили (назад)»[721]. То есть «казаками» становились только на период ведения военных действий. Кроме того, во время войн между Тимуридами, по словам Бабура, некий близкий ему «Худай Верди Тугчи два-три раза нападал на казаков Танбала. Из окрестностей Оша наши молодцы-казаки тоже неутомимо с отвагой угоняли табуны врага и очень его ослабляли»[722].

Заметим, что в данном случае свои казаки противостояли казакам чужим, при этом все вместе они относились к военному сословию тимуридских государств, известному под обобщающим названием чагатаи и имели дополнительную собственную идентификацию по племенам. Во время войны потомков Едигея и шибанида Ибака (Ибрагима) против последнего хана Большой Орды тука-тимурида Ахмеда русские «летописи рассказывают, что в 1481 году на Большую Орду двинулись Ибак, Муса и Ямгурчи, а «с ними пятьнадесять тысяц казаков»»[723]. В этот исторический период представители военного сословия улуса Джучи, к которому принадлежали как воины чингизидов Ахмеда и Ибака, так и люди потомков Едигея, ещё не распределились по группам племён, каждое из которых получило собственное обобщающее наименование. Позднее образуется несколько таких групп — на востоке это узбеки, казахи (казаки) и ногаи, на западе как минимум крымские и литовские татары.

Следует ещё подчеркнуть, что необходимость новых обобщающих названий, равно как и появление на исторической сцене отдельных племён, например, мангытов Едигея, тесно связано с кризисом монгольской традиции. В период её расцвета ориентация на чингизидов носила абсолютный характер. В самостоятельной идентификации племён, входивших в состав монгольских государств, не было необходимости. Отсюда использование таких названий, как улусы Джучи или Чагатая. Широко распространённое в российской истории в отношении первого государства название Золотая Орда появилось позднее времени его существования. При этом для определения её населения в той же российской истории использовался термин «татары».

Несомненно, что этот термин мигрировал с Дальнего Востока в процессе монгольских завоеваний. Он происходит от используемого китайцами обобщающего определения «да-да» в отношении кочевников Монголии. После завоевания Китая, несмотря на новое обобщающее название монгол для кочевых жителей империи, которое было принято по решению Чингисхана, китайцы продолжали использовать в отношении них название да-да. «В исторических сочинениях эпохи Юань встречаются этнонимы мэн-гу-жэнь (монгол) и особенно часто да-да (татар). В период Юань китайцы, уничижая монголов, в большинстве случаев называли их татары. За употребляемым ими названием «татар» скрывался смысл «дикий», «грубый». Например, в китайских книжках часто употребляются выражения «татарская угроза», «татарский гнёт», «перебьём всех татар», «изгоним татар». Этноним татар, широко распространившийся в китайском народе в эпоху Юань, обозначал не кочевников из татарских родов, а всех монголов»[724]. Весьма показательно свидетельство Гильома де Рубрука, он писал, что «желая своё название, то есть Моал, превознести выше всякого имени; не желают они называться и Татарами»[725]. Однако имперское определение монгол в улусе Джучи не сохранилось, а мигрировавшее с завоевателями название да-да (татар) вполне прижилось на новой почве. Именно так русские документы называли представителей военного сословия улуса Джучи.

После его гибели гегемония переходит к Московскому княжеству, соответственно, широко используемое в его практике наименование татары становится общеупотребительным на тех территориях бывшего джучидского государства, которые оказались в сфере его влияния. Отсюда и распространение названия татары в отношении целого ряда народов, образовавшихся на обломках улуса Джучи. Это астраханские, казанские, крымские, литовские и многие другие татары. Характерно, что в случае вхождения тех или иных осколков джучидского государства в сферу влияния России на них автоматически распространялось название татары. Например, после разгрома калмыками в Поволжье в начале XVII века Ногайской Орды бежавшие на Северный Кавказ племена, имевшие к этому моменту устойчивую идентификацию в качестве ногаев, стали называться кубанскими татарами.

На востоке улуса Джучи, вне зоны российского влияния, в первой половине XV века для идентификации племён использовалось обобщающее название узбеки, которое впоследствии было дополнено названиями казахи (казаки) и ногаи. Этот вопрос будет подробно рассмотрен в следующей главе. Здесь важно отметить, что появление термина «казак» и процесса «казакования» происходило на фоне распада улуса Джучи и кризиса монгольской традиции, что сопровождалось повышением роли племён и образованием на их основе новых объединений, сначала политических, а затем и этнических. При этом термин «казак» активно используется среди разных групп племён и на востоке и на западе бывшего улуса Джучи. Одновременно он широко распространён в государствах моголов и Тимуридов, которые вышли из состава бывшего улуса Чагатая.

Соответственно, можно предположить, что этот процесс, скорее всего, был связан с кризисом монгольской традиции. В монгольских государствах организованное по племенам военное сословие составляло его основу. Поддержание боевых качеств армии было важной задачей и вполне вероятно, что именно с этим в монгольских государствах на поздних этапах их существования возникли определённые сложности. Отсюда и появляется институт казакования для поддержания боевых навыков.

Скорее всего, изначально данный институт был связан с ведением военных действий и социализацией молодого поколения, которое через «казакование» обучалось навыкам ведения военных действий в сложных условиях. Причём проходили они данную подготовку вне традиционных племенных структур. На это время они в некоторой степени меняли свой статус. В дальнейшем по мере развития данного термина он стал ассоциироваться с тяжёлыми обстоятельствами, которые часто возникали в момент поражения и последующего ухода в изгнание. Казаками называли тех, кто вступал на полный опасности путь, где требовалось в особо трудных условиях проявить храбрость и находчивость. Впоследствии во многих государствах казаками стали называть тех, кто просто находился в военном походе. В любом случае изначально это был социальный термин, появившийся в результате специфических потребностей военного сословия чингизидских государств в условиях кризиса монгольской традиции. Поэтому он был настолько широко распространён везде, где признавали монгольскую политическую традицию, от Причерноморья до Средней Азии. Кроме того термин «казак» стал признаком самоидентификации представителей особого военного сословия на пограничных с монгольскими государствами русских и украинских землях.

В итоге термин «казак» окончательно закрепился за племенами восточной части Дешт-и-Кипчака. Часть из них в 1460-х годах отделилась от государства Абулхаира и под руководством потомков Урус-хана Джанибека и Гирея направилась в изгнание в Моголистан. Мухаммед Хайдар Дулати в связи с этим писал, что «поскольку вначале они уходили от людей, отдалялись от них и некоторое время бедствовали и скитались, то их назвали казахами (казаками. — Прим. авт.). Это имя закрепилось за ними»[726]. Использование в отношении данных беглецов термина «казак» вполне отвечало уже существующей к этому моменту традиции ухода в изгнание. Выше приводились примеры тимурида Абу-Саида и могольского Вайс-хана, которые в аналогичной ситуации вынуждены были заниматься «казакованием» в пограничных районах. Интересно другое, почему именно за сторонниками Джанибека и Гирея впоследствии закрепилось название казак, которое в итоге стало именем нового этнического объединения?

Заметим, что практика использования термина «казак» в постмонгольских государствах продолжалась и после известной откочёвки Джанибека и Гирея и даже после их триумфального возвращения вследствие гибели Абулхаира и свержения власти Шибанидов в Дешт-и-Кипчаке. Выше приводился пример о борьбе «казаков» Бабура с «казаками» его противника Танбала, которая происходила в Средней Азии примерно в 1499 году. Кроме того, в самом начале XVI века, когда могольский Саид-хан в Восточном Туркестане потерпел поражение от своего дяди Мансура, он «решил заняться казакованием в Моголистане»[727]. Чуть позже вслед за поражением Бабура от узбеков Шейбани-хана часть воинов решила его покинуть. Сам автор сообщает об этом таким образом, что «в ту зиму некоторые из наших воинов не могли больше казачествовать с нами и попросили разрешения уйти в Андижан»[728]. То есть статус казака и связанный с ним процесс казакования широко использовался вплоть до самого начала XVI века. Только после этого времени название казак окончательно закрепляется за сторонниками Джанибека и Гирея.

По времени это, скорее всего, совпало с завершением борьбы за тимуридское наследство, которое привело к серьёзным изменениям в расстановке сил различных кочевых объединений как в Дешт-и-Кипчаке, так и в Средней Азии. Потерпевшие поражение Тимуриды покинули данный регион, их место заняли Шибаниды. При этом те племена из числа бывших «тысяч» левого крыла улуса Джучи, которые поддержали Шибанидов и мигрировали вместе за ними в Среднюю Азию, стали называться узбеками. В то же время ожесточённость политического противостояния между шибанидами и потомками Урус-хана, являвшегося потомком Орды-Еджена, требовала разной идентификации для их сторонников. Вернее будет сказать, что окончательное разделение терминов «узбек» и «казак» во многом связано с борьбой двух данных группировок чингизидов между собой.

Если за племенами, поддерживающими Шибанидов, закрепилось название узбек, некогда общее для всех племён восточной части улуса Джучи, его левого крыла, то для тех племён, которые остались в Дешт-и-Кипчаке, необходимо было другое название. Этим названием и стал термин «казак», некогда являвшийся общим для всей территории, где признавалась монгольская политическая традиция. Здесь, очевидно, как раз и сыграла свою роль известная история с откочёвкой в 1460-хгодах сторонников Джанибека и Гирея из государства Абулхаира. Разделение племён между узбеками, казахами [казаками), а также ногаями завершило процесс распада первоначальной монгольской государственности в восточном Дешт-и-Кипчаке.

Соответственно, после того как термин «казак» в начале XVI века окончательно закрепился за оставшимися в Дешт-и-Кипчаке племенами, он перестал использоваться в прежнем понимании. Своего рода рубежом, после которого племена окончательно разделились, можно считать поход Мухаммеда-Шейбани в 1509 году в Дешт-и-Кипчаке против казахов, свидетелем которого был персидский историк Фазлаллах Рузбехани. Этот историк очень чётко отразил суть произошедших в Степи перемен. «Мощь и полное бесстрашие казахского войска, которое в минувшие времена, в начале выступления Чингизхана, называли татарским войском»[729]. По сути, в этой цитате показана эволюция войсковой структуры бывшей монгольской армии в новые объединения кочевников, сначала на политической основе, а затем и на новой этнической.

После всех бурных событий второй половины XV и начала XVI вв. именно объединение казахов (казаков) осталось доминирующей силой в Дешт-и-Кипчаке, унаследовав позиции, занимаемые ранее левым крылом улуса Джучи. Характерно, что именно у казахов (казаков) связь с монгольской традицией, с семьёй Чингисхана, оказалась самой длительной в истории. Остатки монгольской традиции управления продержались здесь до второй половины XIX века, когда в результате реформы на зависимых от Российской империи казахских территориях прекратилась практика осуществления власти внеплеменной группой торе. Это была социальная прослойка, имевшая прямое отношение к роду Чингисхана и стоявшая над системой казахских родов, племён и жузов.