История степей: феномен государства Чингисхана в истории Евразии

Кидани

Несомненно, что период господства киданей сыграл большую роль в истории монголоязычных народов. Именно при них по большому счёту произошла смена состава населения на территории собственно Монголии с преимущественно тюркоязычного на главным образом монголоязычное. Это стало возможным благодаря перехвату киданями у тюркских племён политической гегемонии в степях к северу от Китая. Кроме того, своими завоевательными походами кидани способствовали началу движения родственных им племён из восточной части Маньчжурии в западном направлении. Немаловажно также и то, что киданьское государство впоследствии во многом стало образцом для подражания при создании собственно монгольской государственности.

Исторически кидани занимали степные территории в районе реки Ляохэ в Маньчжурии. Они находились здесь и при древних тюрках и при сменивших их уйгурах. С востока они соседствовали с тунгусоязычными племенами, наиболее известными из которых были племена мохэ, создавшие в 698 году на территории современного российского Приморья, части северной Кореи и части Маньчжурии государство Бохай[154]. Севернее киданей проживали родственные им и близкие по образу жизни племена си, а ещё дальше на север — различные монголоязычные племена, известные китайским источникам под разными обобщающими названиями, такими как шивей. «Шивейцы относятся к киданьской ветви: живущих на юге называют киданями, живущих на севере — шивейцами. Если выехать из Хэлуна на север и проехать более тысячи ли, прибываешь во владения шивейцев, которые одинаковы с сисцами и киданями»[155]. Судя по всему, китайские авторы именем шивей называли всех тех монголоязычных кочевников, которые не входили в состав племенных объединений киданей и си.

Все вместе кидани, си и племена шивей составляли обширный протяжённый с севера на юг пояс монголоязычных племён, который находился в Восточной Маньчжурии на границе с лесной зоной Сибири и Дальнего Востока, временами заходя на их территорию. При этом по крайней мере часть из этих племён проживала непосредственно в лесах и речных долинах по соседству с тунгусоязычными племенами, используя общий с ними хозяйственный уклад, в частности охоту и рыболовство.

Можно предположить, что, скорее всего, в своей большей части это как раз и были те племена, которые известны под собирательным именем шивей. Существует мнение, что «расселялись они в горно-таёжной полосе по обоим склонам Хингана и вплоть до северной оконечности Хэйлуцзяна (в основном по рекам Шилке, Аргуни и бассейну Амура в верхнем течении)»[156]. Поэтому естественно, что у разных племён шивей наверняка были весьма интенсивные контакты с проживавшими по соседству с ними с востока тунгусоязычными племенами. Вполне вероятно, что взаимодействие шивей с тунгусскими соседями было гораздо более обширным, чем у киданей и си. Последние были главным образом кочевниками, поэтому в гораздо меньшей степени контактировали с тунгусскими племенами, которые, в свою очередь, находились с большей частью шивей в одной природной среде, в лесных районах Сибири и Дальнего Востока.

В связи с этим существует интересное предположение, высказанное Эрнстом Шавкуновым, что часть тех племён, которые были известны под именем шивей, говорила на языке, близком языку кумоси и киданей, тогда как другая часть шивейских племён говорила на языке, одинаковом с мохэ[157]. Сегодня трудно судить, насколько такое утверждение справедливо. Хотя вполне возможно, что обобщающее название шивей могло охватывать различные по происхождению племена как монгольского, так и тунгусского происхождения. Они могли быть не связаны друг с другом в политическом плане или не иметь языковой общности, однако проживание в одном географическом пространстве, при наличии определённой близости культурной среды, оказывало воздействие на их восприятие со стороны внешнего мира. Так или иначе, но определённая культурная общность между племенами восточной части Маньчжурии, несомненно, имела место. В частности, об этом свидетельствует общий для мохэ и других тунгусоязычных племён, а также монголоязычных шивей, киданей, си обычай заплетать особым образом косу.

При этом для наблюдателей со стороны, в роли которых в данном случае выступали китайцы, детали существующих различий между многочисленными племенами не имели особого значения. «Китайская история постоянно упоминает о том, что все эти племена, как то: шивейцы, кидани, кумохи и, наконец, татане, принадлежат к одному и тому же племени мохэсцев. Разумеется, это не значит в тесном смысле, что они только отделились от мохэсцев, однако всё это достаточно свидетельствует о первоначальном населении восточной Монголии из более восточной страны Маньчжурии»[158].

Скорее всего, в Китае могли связывать с мохэ все указанные племена в связи с тем, что именно с этим племенем и основанным им государством Бохай, которое достаточно долго доминировало в восточной Маньчжурии, китайцы с конца VII века поддерживали активные политические отношения. Однако в любом случае очевидно, что указанные выше обобщающие племенные названия для монголоязычных племён были напрямую связаны с маньчжурской территорией. При этом они имели отношение как к степной её части, так и к лесным районам, где они соседствовали с тунгусскими племенами. Их локализация в данном районе справедлива вплоть до самого начала произошедшего в X веке киданьского наступления на запад, в Северный Китай и Монголию.

Хотя это и не настолько принципиально для нашего исследования, но, возможно, следует уточнить период начала совместного проживания монголоязычных и тунгусоязычных племён в пространстве восточной Маньчжурии. Существует версия, что это было связано с известными политическими событиями II века до н.э., когда поражение монголоязычных дунху от хуннов привело к бегству части их племён в дальневосточные леса.

Высказывалась и другая версия о том, что масштабное проникновение монголоязычных племён в лесную зону было связано с периодом доминирования во II веке н.э. в Монголии и Маньчжурии при Тяньшихуае сяньбийцев. «Это огромное объединение сяньбийских племён не было долговечным. Сразу же после смерти Тяньшихуая оно распалось на целый ряд более мелких племенных союзов, которые, теснимые с юга могущественными соседями, вынуждены были покинуть свои южные владения, широко расселившись в северных и восточных районах Дальнего Востока. Значительная часть сяньбийских племён при этом прочно осела на вновь захваченных землях, тогда как другая часть, например, племена муюн и тоба, вскоре начинает обратное движение на юг»[159]. Однако такое утверждение противоречит известным данным о том, что сразу после смерти в 181 году Тяньшихуая и начала в 184 году острого кризиса в Китае в связи с восстанием «жёлтых повязок» и последующего за этим краха империи Хань, сяньбийские племена были самым активным образом вовлечены в китайскую внутриполитическую жизнь. Не говоря уже о том, что у сяньбийских племён в тот период не было какого-либо серьёзного противника из числа кочевников в степях Монголии и Маньчжурии, который мог бы вынудить их перед началом обширных завоеваний в Китае временно отступить на территорию Дальнего Востока.

Скорее всего, всё же более справедливо предположение о том, что мощный приток монголоязычных племён в лесные районы Дальнего Востока мог быть связан с событиями более раннего периода, возможно, что и с поражением дунху от хуннов. В то же время проживание части из них в лесных условиях не могло не привести в итоге к быстрой потере имевшихся ранее навыков кочевого хозяйствования, если таковые, конечно, были. В свою очередь, это объясняет, почему данные племена не были вовлечены в имевшее место в III–V вв. масштабное передвижение сяньбийских племён как с территории Монголии, так и из самой Маньчжурии в китайском направлении. Несомненно, что для племён, долгое время проживающих в условиях леса, быстрое продвижение на юг в числе прочих кочевых племён могло уже представлять определённые трудности. Поэтому они, возможно, и не были затронуты сяньбийским вторжением в Китай, остались на территории Маньчжурии и продолжали активно взаимодействовать с тунгусскими племенами, с которыми они проживали в одном природном ареале.

^{Монголия IX–XII вв.}

Естественно, что длительное проживание в Маньчжурии не могло не иметь последствий как для культуры, так и для языка монголоязычных племён. В частности, Леонид Кызласов высказывал мнение, что существующие в монгольском языке заимствования терминов скотоводческой направленности из тюркского языка подтверждают, что древние монголы были в основном жителями лесов. «Историческое исследование монгольских языков показало, что монголы имеют свои термины для обозначения речных рыб, лесных диких животных (северный олень), но употребляют тюркские заимствованные слова для некоторых злаков, степных диких животных (лисица-корсак, дикий козёл-антилопа). Собственные термины для домашних животных относятся лишь к собаке, лошади, свинье. Весь скотоводческий лексикон, термины для обозначения быков, овец, верблюдов и мулов монголы полностью заимствовали у тюрок»[160]. Хотя, с другой стороны, многие монголоязычные племена исторически занимались кочевым скотоводством на территории той же соседней с Монголией Маньчжурии, например, это те же кидани или си. Не говоря уже о древних монголоязычных племенах дунху, сяньбийцах и ухуанях, которые были несомненными кочевниками.

Дело здесь, скорее всего, в том, что Л. Кызласов рассматривал те монгольские языки, которые широко распространились после переселения монголоязычных племён из лесных районов Маньчжурии в Монголию и прилегающие к ней районы. Здесь указанные заимствования вполне могли иметь место, потому что эта часть монголоязычных племён длительное время проживала в условиях, отличных от обычных степных. Соответственно у них не было необходимости вести кочевое хозяйство. Кроме того, они были оторваны от массы тех монголоязычных племён — сяньбийцев, жуанжуаней, которые активно участвовали в политической жизни в Китае и соседних с ним степях в середине первого тысячелетия. В таких условиях язык, несомненно, меняется.

Поэтому между тем языком, на котором говорили древние дунху или сяньбийцы, и тем, который стал базовым для языков, образовавшихся позднее монголоязычных народов, могли возникнуть различия. Именно эти языки впоследствии изучал Кызласов, а он как раз имел дело с языковой средой, которую в X–XI вв. принесли в Монголию переселившиеся из восточной Маньчжурии монголоязычные племена. При этом они, вполне возможно, столкнулись с фактически новой для себя культурной средой, и для них было естественным заимствовать новые для себя термины у проживавшего до них в Монголии тюркоязычного населения.

Также несомненно, что в восточной Маньчжурии имело место весьма интенсивное языковое взаимодействие между тунгусоязычными и монголоязычными племенами. Существует высказанное Булатом Зориктуевым предположение, что одним из таких заимствований и является само название монгол, которым стали называть все монголоязычные народы после создания государства Чингисхана. «Из множества толкований этимологии монгол выделяется следующая версия: данное название произошло от тунгусо-маньчжурского слова мамнгу, мангму, манггу, мангга, что означает «крепкий, сильный, упругий, твёрдый, тугой»»[161]. При этом «тунгусо-маньчжурские народы словом «мангу», «манга» называли весь Амур. Более того, данный термин существует в бассейне Аргуни. Справа в Аргунь втекает берущая начало с предгорий Большого Хингана река Жилюхэ, её название в переводе с китайского означает «стремительная, бурная река». Исконное название этой реки Мангу»[162].

Характерно, что, опираясь на свой анализ тунгусо-маньчжурских языков, Э. Шавкунов также предложил похожую версию происхождения слова «монгол» и связал его с именем уже упомянутого выше племени мохэ, создавшего в восточной Маньчжурии в конце VII века государство Бохай. По его мнению, «имя мохэ, то есть маньголь, монголо, мугули и т.п. состоит из двух слов, или частей, где первая часть мань, мон, му берёт своё начало от слова «манг» (сильная, тяжёлая), или «му» (вода), а вторая часть — голь, голо, гули — от слова «голо», что значит «страна, владение». В целом же древнее имя племенного союза мохэ можно будет расшифровать как «страна сильных вод» или «страна больших рек», что полностью соответствует действительности, так как основной центр расселения мохэских племён в IV–VII вв. приходился на бассейн Сунгари, Уссури, Нижнего Амура и их притоков»[163].

Б. Зориктуев приходит примерно к тому же выводу. По его мнению, «слово «мангол», в котором гласный звук «о» является средним между звуками «у» и «о», состоит из двух частей: корня «манго», соотносимого с названием реки Мангу и суфикса множественного числа — «л», обозначающего групповую совокупность людей. В сумме обе части дают значение «люди, живущие на реке Мангу»»[164]. По крайней мере, несомненно, что монголоязычные племена до своего переселения в X веке на запад, в степи Монголии, проживали в районе указанных рек, где они вполне могли взаимодействовать с теми же тунгусскими племенами мохэ и созданным ими государством Бохай, которое сравнительно долго доминировало в восточной Маньчжурии. Необходимо отметить, что вся приведённая выше информация и высказанные предположения будут чрезвычайно полезны при рассмотрении дальнейшего развития событий, связанных с образованием Чингисханом монгольского государства.

В любом случае примерно до конца IX — начала X вв. расположение племён в восточной Маньчжурии, как монголоязычных, так и тунгусоязычных, оставалось относительно неизменным. На востоке этого региона среди тунгусских племён доминировало государство Бохай. На его западе, главным образом в степной зоне Маньчжурии, располагались монголоязычные племена. Наиболее крупные из которых — кидани и си — находились в зависимости сначала от Тюркского, а затем и от Уйгурского каганатов. После разгрома последнего кыргызами племена киданей в степной Маньчжурии освобождаются от продолжавшейся столетия зависимости от имперской государственности различных тюркоязычных народов, находившихся на территории Монголии. В результате они начинают собственную борьбу за политическую гегемонию.

Сначала это происходит в Маньчжурии, где кидани в первую очередь вступают в борьбу со своими непосредственными конкурентами, родственными им племенами си. Часть племени си в 847 году, всего через семь лет после падения Уйгурского каганата, покорилась киданям. Некоторые из них бежали от победителей из Маньчжурии на запад. Сержан Ахинжанов высказывал предположение, что именно эти монголоязычные племена си дошли до Иртыша и стали известны арабским авторам под именем кимаков, которые затем вошли в кипчакский племенной союз[165]. В 926 году кидани под руководством Елюй Абаоцзи, который десятью годами ранее провозгласил себя императором, нанесли поражение своему восточному соседу государству Бохай. Из его западных земель ими было образовано вассальное государство Восточное Дань. Остальные окраинные территории бывшего Бохая распались на ряд независимых племенных владений[166]. Среди таких владений вполне могли быть и некоторые монголоязычные племена, как раз те, кого называли обобщающим словом «шивей».

При этом киданям пришлось длительное время подавлять восстания бохайцев и вести войны против тех племён, которые сохранили свою независимость. Так, в 1029 году в бывшей восточной столице Бохая вспыхнуло крупное восстание под руководством ДаЯнлина[167]. Можно предположить, что разгром Бохая киданями и последовавшие затем войны против отдельных племён на его бывших окраинах нарушили сложившийся порядок и расстановку сил в Восточной Маньчжурии и привели к массовым передвижениям населения. По крайней мере, очень похоже, что именно к X веку относится начало интенсивного переселения племён из восточной Маньчжурии на запад, в Монголию.

При этом такому переселению способствовало несколько важных обстоятельств. Во-первых, Монголия, которая в значительной степени опустела в результате предшествующих политических событий, предоставляла большие возможности для переселенцев. По крайней мере, им не нужно было предварительно консолидировать силы различных племён с целью завоевания Монголии, ввиду отсутствия здесь после ухода кыргызов крупных племенных объединений. Соответственно, отдельные племена вполне могли самостоятельно передвигаться в направлении Монголии и при этом в более или менее комфортных условиях осваивать свободные территории.

Во-вторых, географические условия позволяли племенам из лесной Маньчжурии двигаться в Монголию вдоль кромки сибирских лесов, пограничных со степными пространствами. Одновременно они могли постепенно менять культурные навыки, связанные с освоением традиций кочевого скотоводства, если, конечно, у них была в этом необходимость. Однако при этом часть племён могла продолжать оставаться в лесных условиях. В частности, например, известно, что монголоязычные племена ойратов и туматов в X веке были отмечены в лесных районах, в верховьях рек Енисея и Селенги[168]. Впоследствии, уже при Чингисхане, эти племена всё ещё считались «лесными».

И, в-третьих, в этот исторический период Монголия не представляла интереса для доминировавших в северных степях и в Северном Китае киданей. Для них главным было не допустить появления с севера угрозы своим владениям в Китае. Поэтому для контроля над землями к северу от пустыни Гоби киданями «были созданы: западное управление главного воеводы-усмирителя, охрана из племени аовэй, управление военного инспектора на реке Люйцзюй, различные военные отряды для усмирения племён дадань, мэнгу, диле»[169]. То есть кидани фактически следовали обычной для китайских государств политической практике в отношении проживавших в Монголии кочевников. При этом тот факт, что в данном случае речь шла о родственных киданям племенах, не имел особого значения.

Тем более что отношения киданей с соседними с ними монголоязычными племенами были весьма сложными и в период их совместного проживания в восточной Маньчжурии. Судя по всему, оставались они таковыми и после произошедшего передвижения и тех и других в западном направлении. При этом сами кидани, завоевав Китай, заняли место обычного китайского государства в его отношениях со Степью. В то время как разрозненные монголоязычные племена, обосновавшись в Монголии, в свою очередь, оказались на стратегически важном месте для любой кочевой государственности, ориентированной на политические отношения с Китаем.

Другое дело, что реализовать этот стратегический потенциал территории Монголии они не могли. Потому что доминирование киданей в приграничных с Китаем степях было весьма эффективным. Соответственно выгодное месторасположение за пустыней Гоби никак не могло сказаться на положении расположенных здесь многочисленных, но при этом разрозненных племён. Эффективность киданьской политики в отношении Монголии была одной из причин отсутствия здесь в период существования империи Ляо каких-либо крупных племенных объединений, для таковых здесь не было соответствующих по масштабу политических задач. В то же время для ведения успешного кочевого хозяйства удобнее всего были малые формы организации на уровне отдельных племён или клановых групп семей.

В любом случае важно отметить, что процесс переселения монголоязычных племён из восточной Маньчжурии в Монголию явно не был частью завоеваний, осуществлённых, к примеру, под руководством киданей. То есть племена передвигались на запад самостоятельно и делали это в основном под давлением обстоятельств. В том числе из-за ударов со стороны киданей во время проводимых ими на востоке Маньчжурии эффективных завоевательных походов. Несомненно также и то, что те племена, которые в итоге перебрались в Монголию, не входили в состав киданьского племенного союза. При этом хотя кидани в ходе своих походов и достигали Монголии, однако они не видели в обладании ею особого практического смысла. Можно вспомнить упомянутое выше их обращение к уйгурам с предложением вернуться. Возможно, что кидани после первых походов предоставили Монголию самой себе. Тогда и открылись широкие возможности для притока различных монголоязычных племен с востока.

Процесс переселения и последующей адаптации монголоязычных племён к их новой территории в Монголии, очевидно, продолжался в течение X–XI веков. В то же время они наверняка ещё застали здесь некоторую часть прежнего тюркоязычного населения. Однако после всех потрясений предшествующих лет оно, судя по всему, было весьма незначительным и постепенно подверглось языковой ассимиляции, хотя племенная форма организации и позволяла ему в какой-то мере сохранять собственную идентичность.

Монгольский вопрос

Самый важный вопрос истории монголоязычных народов заключается в том, существовало ли среди тех племён, которые переселились из восточной Маньчжурии в Монголию, племя или племенной союз, который назывался бы монгольским? И, без всякого сомнения, это очень сложный вопрос. По большому счёту, вся суть «монгольской проблемы» заключается в поиске ответов на него. Так как если племя монголов существовало, будь то в Маньчжурии или позднее уже на территории Монголии, тогда история создания Монгольского государства была вполне типична для своего времени, и здесь не может быть никаких вопросов. В таком случае в его основе находилось бы крупное племенное объединение. Оно доминировало в Монголии ещё в начале XII века и затем в процессе завоевания других племён под руководством Чингисхана образовало новое кочевое государство. При этом в центре такого государства теоретически должно было находиться племя монголов, а на его периферии прочие племена, сохранявшие при этом если не свою самостоятельность, то по крайней мере собственную идентичность.

Совсем другое дело, если вдруг не получается проследить историю конкретного племени монголов ни в Маньчжурии, ни затем в Монголии. В этом случае ситуация становится чрезвычайно сложной и весьма запутанной. Если конкретного племени монголов не существовало, тогда становится непонятно, что же лежало в основе того государства, которое создал Чингисхан, на кого он опирался при строительстве своей империи, каким образом он поддерживал лояльность всех покорённых им племён? В любом кочевом государстве племя — это основная структурная единица, из совокупности которых оно, собственно, и состоит. Если у Чингисхана не было опорного, базового племени, то его государство не могло бы существовать или, что вернее, оно просуществовало бы очень недолго, у него просто не было механизмов принуждения различных племён к подчинению. Всё говорит о том, что племя монголов должно было находиться в основе монгольской государственности, но имеющаяся информация крайне противоречива и не даёт чётких ответов на поставленный вопрос.

В истории Монголии, изданной во время существования Советского Союза и доминирования формационной теории, даётся весьма характерное и одновременно очень дипломатичное определение проблемы наличия племени в основании монгольской государственности. «Само слово «монгол» до сих пор в исторической науке не имеет единого толкования. По сообщениям китайских и других источников «монголами» называлось одно из древних племён, живших на территории Монголии. Наиболее вероятно предположение о том, что термин «монгол», обозначавший вначале одно из племён, затем стало собирательным, подразумевающим всю монгольскую народность вместе взятую»[170]. Авторы здесь очень осторожно говорят о том, что племя монгол теоретически должно было находиться в основе монгольской государственности, но чёткой уверенности в этом нет, высказывается только предположение.

А доступная для анализа информация весьма неоднозначна. Впервые «название «монгол» в китайских источниках встречается в Цзю Тан шу («Старая история династии Тан»), составлена в 945 г., в форме мэн-у шивэй (монголы-шивейцы). В Синь Тан шу («Новая история династии Тан»), составлена в 1045–1060 гг., этот этноним передаётся через мэн-ва бу (племя мэн-ва)»[171]. Стоит обратить внимание на использование в данном тексте сдвоенного термина «мэн-у шивэй» (монголы-шивейцы). Вспомним, что в период существования империи Чжоу древние китайцы иногда называли своих «варварских» соседей, используя двойное обозначение, например, манъ-и или жуны-ди. Выше высказывалось предположение, что таким образом китайцы выражали своё понимание перемен, происходивших в пограничных зонах между различными «варварскими» племенами, где последние могли вступать во взаимодействие друг с другом. Естественно, что активное взаимодействие между ними или, например, перемещение населения вдоль китайских границ так или иначе, но изменяло ситуацию на приграничных территориях. Китайцы с помощью использования двойного определения могли отражать те изменения, которые произошли в структуре противостоящего им «варварского» населения.

Можно сделать вывод, что и в условиях X века появление в Китае двойного определения «мэн-у шивэй» в принципе также могло отражать взаимодействие между племенами или группами племён. То есть в данном случае вступили во взаимодействие друг с другом некие племена, известные под именами мэн-у и шивей. При этом название шивей было распространено более широко, чем название мэн. Известно, что шивей было обобщающим обозначением для целой группы монголоязычных племён, проживавших к северо-востоку от киданей, но в отличие от них не представлявших собой консолидированного племенного объединения. Например, сами кидани различали внутри шивей разные племена. Так, в самом начале X века «Тайцзу Абаоцзи хитростью покорил людей народа шивэй (которые назывались также шоу шивэй и хуан (тоу) шивэй (покорные шивэй и желтоголовые шивэй) за то, что не признавали зависимости от киданей»[172]. Чуть позже он вёл войны против неких «хэй чэцзы шивэй (шивэй чёрные телеги)»[173]. Следовательно, обозначение шивей широко использовалось в отношении целого ряда родственных друг другу монголоязычных племён, проживавших на территории Маньчжурии. Существует также ещё и высказанное Э. Шавкуновым мнение о том, что среди шивей были не только монголоязычные племена, но, возможно, также и тунгусоязычные. Но это не настолько важно, насколько принципиально понять, кого именно имели в виду китайцы под названием мэн-у или мэн-ва? Было ли это конкретное племя мэн или данное название представляло собой, по аналогии с шивей, общее определение для группы родственных друг другу племён. Кроме того, интересно, почему в данном случае шивей противопоставлялись мэн или, вернее, почему китайцы различали нюансы в этих наименованиях?

В принципе существуют два возможных варианта интерпретации указанной информации. С одной стороны, можно говорить о том, что были некие племена мэн, которые ещё в Маньчжурии активно взаимодействовали с шивей, и это взаимодействие нашло своё отражение в указанном выше комбинированном названии. С другой — можно утверждать и то, что среди тех, кого называли шивей, были также и племена мэн, которые занимали своё место в ряду прочих племён. Поэтому мэн-у шивей могло быть определением из ряда указанных выше «желтоголовых шивей», «шивей чёрные телеги». То есть оно было одним из многих шивейских племён. Позднее, в XII веке уже на территории Монголии все они стали известны под своими собственными именами, такими как тайджиуты, хунгираты и другие.

В любом случае несомненно, что племя или племена мэн, являлись ли они частью шивей или, напротив, были самостоятельным племенем, родственным последним, должны были участвовать в процессе переселения монголоязычных племён из Маньчжурии на запад. Понятно, что теоретически племя мэн не могло не участвовать в данном переселении, иначе впоследствии не появились бы условия для создания в Монголии на его основе монгольского государства. Соответственно напрашивается вывод, что именно это племя и стало основой для созданного Чингисханом государства и затем оно распространило своё название на все вошедшие в его состав остальные монголоязычные племена.

В то же время соратники самого Чингисхана в начале XIII века не видели в употребляемом в отношении их названии мэн никакого практического содержания. Так, когда Чингисхан назвал своё государство монгольским, это вызвало законный интерес у китайских авторов. Поэтому чиновник из южнокитайской империи Сун, посланный к Чингисхану во время его войны с чжурчженьской империей Цзинь, естественно, заинтересовался этим вопросом. Опираясь на информацию своих собеседников из числа людей Чингисхана, он сообщал, что «в старину существовало государство Монгус. В незаконный период цзиньцев Тянь-хуй (1123–1134 гг.) они также тревожили цзиньских разбойников и причиняли им зло… Монголы (мэн) некогда переменили период правления на Тянь-син и их владетель назвал себя «родоначальником династии и первым просвещённым августейшим императором». Нынешние татары очень примитивны и дики и почти не имеют никакой системы управления. Я, Хун, часто расспрашивал их об их прошлом и узнал, что монголы (мэн) уже давно истреблены и исчезли»[174]. Другой китайский чиновник из империи Сун, некий Ли Синьчуань, писал о том, что «существовало ещё какое-то монгольское государство. Оно находилось к востоку от чжурчженей. При Тан его называли мэн-у. Цзиньцы называли его мэн-у, а также называли его мэн-гу. Теперь татары называют себя Великим монгольским государством и поэтому пограничные чиновники именуют их сокращённо мэн-да. Но эти два государства отстоят друг от друга с востока на запад в общей сложности на несколько тысяч ли. Неизвестно, почему они объединены под одним именем»[175]. Из приведённых данных видно, что для китайских чиновников вопрос был далеко не однозначен, как, впрочем, и для их собеседников из числа людей Чингисхана, которые явно не привыкли ещё к новому для себя определению. Отсюда и упоминание о древних монголах, «которые давно исчезли», как о своего рода исторической легенде, которая к тому же могла быть легко локализована как в самой Монголии, так и далеко к востоку от неё.

Скорее всего, люди Чингисхана столкнулись с серьёзными трудностями при ответе на вопрос их китайского собеседника о племенах мэн или в позднейшей интерпретации монголах, потому что в тот момент для них более естественной была идентификация по тем племенам, выходцами из которых они, собственно, и являлись. Очевидно, что если бы среди них были выходцы из конкретного племени мэн, то они не преминули бы упомянуть об этом. Тем более такое племя теоретически должно было играть доминирующую роль в государстве Чингисхана, к нему в принципе должен был принадлежать сам его основатель. Указание о том, что некие монголы давно истреблены, говорит о том, что для людей Чингисхана название мэн носило абстрактный характер. То есть в практическом смысле оно не было связано ни с одним известным им в то время племенем. А название мэн наверняка не было для них чужим. Скорее всего, оно было связано с исторической памятью кочевых племён Монголии. Тем более что согласно указанию китайского источника его собеседники называли вполне конкретное время, когда такое государство могло существовать. Это был момент гибели империи киданей Ляо в первой четверти XII века. Исторически весьма интересное время.

По сути, именно тогда в последний раз активно использовался термин «шивей» в отношении монголоязычных племён. «Осенью 1124 года Тянь-цзо (последний киданьский император. — Прим. авт.), к которому прибыл с войском Елюй-Даши и который получил кроме того войска от шивейцев, живших в горах Иныиань, сказал, что это Небо помогает ему восстановить падающую династию»[176]. Позднее, когда указанный Елюй Даши направился на запад, он встречался с разными племенами, среди которых были и шивей. «Елюй Даши шёл на север три дня, прошёл мимо реки Хэйшуй и встретился с чанвэнем Суангуэром — вождём племени бай дада (белые татары). От него Елюй Даши отправился дальше и дошёл до западных богатых городов и поселился там. В то время правители семи областей такого рода, как области Вэй и У, и князья четвёртой степени (бэйсэ) восемнадцати племён такого рода, как племена хуан (тоу) шивэй, все пришли, чтобы встретиться с ним»[177]. Однако после гибели империи Ляо употребление названия шивей в отношении монголоязычных племён Монголии прекращается. При этом очевидно, что данные племена остались на своих местах и впоследствии именно они вошли в состав государства Чингисхана. Поэтому логично предположить, что название шивей перестало употребляться в связи с тем, что произошло политическое падение киданей. То есть обобщающее обозначение шивей в отношении родственных им монголоязычных племён, которые не входили в состав тех, кого считали киданьскими, употребляли именно кидани. После их ухода с политической сцены в Северном Китае и Монголии делать это было уже некому.

В то же время победившие киданей чжурчжени, после того как они, в свою очередь, в начале XII века столкнулись с кочевниками Монголии, стали использовать в отношении них обозначение мэн. «Когда Цзинь достигла расцвета, было учреждено северо-восточное пограничное управление, Дун-бэй чжаотао сы, с целью защиты от мэнгу (монголов), Гаоли (Кореи) и юго-западное пограничное управление, Синь чжаотао сы, с целью управления северными районами, удерживаемыми Западными Ся и мэнгу (монголами)»[178]. Данная информация ещё больше запутала ситуацию, потому что она однозначно указывала на существование племени мэн, или монголов, на границах чжурчженьского государства. При этом заметим, что в данном случае племена мэн противостояли чжурчженям одновременно и на востоке, в Маньчжурии, и на западе, в Монголии.

Проще всего было бы предположить, что некие племена мэн ранее проживали в Маньчжурии, а затем часть из них переселилась в Монголию в общем потоке монголоязычных племён, а некоторые остались на месте. Поэтому всё говорило о том, что когда чжурчжени вышли на северо-западные границы Северного Китая, они узнали в своих новых противниках, нападавших на них с территории Монголии, знакомых им по Маньчжурии представителей некоего племени или народа мэн. Отсюда и общее название для восточных и западных противников чжурчженей.

Однако мы знаем, что кидани называли своих кочевых монголоязычных соседей, главным образом шивей, безотносительно их конкретной племенной принадлежности. Причём это название они использовали как сначала в Маньчжурии, так затем и в Монголии. Одновременно есть свидетельство людей Чингисхана о том, что племена мэн активно участвовали в войне против чжурчженей в тот момент, когда те завоёвывали киданьскую империю Ляо в начале XII века, а затем якобы исчезли. При этом очень похоже, что структура населения собственно Монголии за указанный период, с начала XII по начало XIII вв., не сильно изменилась. Её по-прежнему населяли племена монголоязычных кочевников, переселившихся в Монголию из Маньчжурии примерно в период с X по XI вв. Характерно, что прадед самого Чингисхана Хабул-хан как раз в начале XII века активно участвовал в войне против чжурчженей. Тогда возникает вопрос: как можно объяснить весь комплекс имеющейся у нас и при этом достаточно противоречивой информации?

Из всех указанных выше фактов можно сделать вполне определённый вывод. Очень возможно, что монголоязычные кидани называли обобщающим словом «шивей» те же самые племена, которые тунгусоязычные чжурчжени называли мэн. То есть для киданей под названием шивей выступали все те племена, которые были монголоязычны, но не входили в киданьский племенной союз и близкий к ним союз племён си. В свою очередь тунгусоязычные народы называли эти же самые монголоязычные племена, которые проживали по соседству с ними в Маньчжурии, другим обобщающим термином. Очень может быть, что им как раз и был термин «мэн» или «мангу». Последнее название вполне могло быть связано с тунгусским словом «мангу» или «мангку», которое согласно приведённому выше мнению Б. Зориктуева и Э. Шавкунова имело отношение к речной системе Дальнего Востока. Напомним, что Б. Зориктуев высказывал предположение, что название «мангол» означает «люди, живущие в долине реки Мангу», так тунгусские племена называли Амур, в бассейне которого проживали многие монголоязычные племена до своего переселения в Монголию.

Здесь необходимо также отметить, что собственно чжурчжени образовали своё государство на базе тех же самых племён мохэ, которые составляли основу государства Бохай, в зону влияния которого в период его расцвета с большей долей вероятности также входили и многие монголоязычные племена Маньчжурии. «Процесс консолидации чжурчженьского народа был очень сложным и захватил ряд племён и народностей. В центре его находились хэйшуй мохэ. В нём участвовали другие мохэские племена (сумо, фуне, бай-шань), племена хуйба, тели, юэси, юйлоу, ужэ, уго, вэймо и др. Население Коре, Бохая и Динъаня тоже принимало в нём участие»[179]. Василий Васильев писал, что «в низовьях Амура, где и ныне обитает племя мангуты, что означает «речные», потому что река и вода на их языке называется мангу. Слово это тождественно с мукэ (вода) на собственном или южноманьчжурском наречии»[180]. В любом случае тунгусские племена мохэ наверняка в Маньчжурии являлись соседями монголоязычных племён и находились с ними в сложной системе взаимоотношений, в рамках которых были в том числе выработаны и устойчивые идентификационные признаки.

Таким образом, можно предположить, что тунгусоязычные племена из лесных районов восточной Маньчжурии называли своих монголоязычных соседей термином «мангу» в разных вариантах произношения этого слова. А родственные последним монголоязычные кидани использовали в отношении них же название шивей. При этом оба названия носили обобщающий характер, поэтому, собственно, они и не были связаны с каким-либо конкретным племенем, будь то шивей или мэн. Поэтому для киданей их соседи и в Маньчжурии, и затем уже после их переселения в Монголию выступали под названием шивей. В то время как для тунгусоязычных чжурчженей более привычным было использование термина мэн, мэн-у, мангу. Отсюда и противоречие в данных. Очевидно, что тот, кто осуществлял политическую гегемонию в Северном Китае, и имел приоритет в использовании определяющих терминов в отношении своих соседей.

Когда чжурчжени разгромили киданьскую империю Ляо, они автоматически стали называть кочевников Монголии привычным им тунгусским определением мангу или мэн-у. Отсюда, возможно, и появление известного парадокса, откуда взялись два монгольских государства. Характерно, что речь здесь не идёт о монгольских государствах, скорее о племенах под общим названием «мэн», которые были враждебны чжурчженям на их восточных и одновременно на северо-западных границах. Напомним, что часть лесных районов восточной Маньчжурии осталась самостоятельной ещё в период становления империи Ляо и завоевания киданями государства Бохай. В частности, это могло иметь отношение к тому же бассейну реки Амур. Местные племена, в отношении которых и могло использоваться наименование «мангу», не были полностью покорены ни киданями, ни позднее чжурчженями и наверняка представляли для них определённую угрозу.

Если принять эту версию в качестве рабочей, тогда становится понятно, почему среди монголоязычных племён, переселившихся из Маньчжурии в Монголию, собственно, и не было конкретного племени мэн. Это было связано с тем, что «мэн», или его вариации (мангу, мэн-ва, мэн-у, мэн-да), был обобщающим термином. При этом сам по себе он наверняка занимал определённое место в исторической памяти монголоязычных народов, равно как и определение шивей. В связи с этим весьма характерно, что мы не ищем племени шивей после исчезновения этого названия из исторической практики, но одновременно продолжаем искать племя мэн. Несомненно, что это следствие принципа обратного отсчёта — искать в истории обоснование тех событий, которые привели к итоговому современному результату. Поэтому если, к примеру, у нас есть монголы и монгольское государство, тогда необходимо найти в данном случае и племя мэн, которое должно было находиться у его основания.

До сих пор мы говорили о терминах, используемых киданями и чжурчженями в отношении монголоязычных племён сначала Маньчжурии, а потом и Монголии. Стоит вспомнить и о третьем заинтересованном наблюдателе — представителях собственно Китая. Отметим, что в приведённом выше отрывке из истории империи Тан, где упоминались название «мэн-у шивей», скорее всего, было отражено вовсе не взаимодействие между племенами, известными под этими двумя названиями. В начале этой работы было сделано предположение, что во время империи Чжоу китайцы с помощью использования двойных наименований вроде жуны-ди или мань-и как раз и отражали своё понимание межплеменного взаимодействия. Однако в данном конкретном случае речь, возможно, идёт о том, что китайские авторы данной истории использовали сразу два наименования — и киданьское и чжурчженьское. С одной стороны, это могло быть связано с тем, что китайцы непосредственно не контактировали с северными монголоязычными племенами Маньчжурии, будучи отделены от них киданями и государством Бохай, вплоть до падения последнего в 926 году. Соответственно они получали информацию о данных племенах либо от киданей, либо от тунгусоязычных мохэ, составлявших основу бохайского населения. С другой стороны, указанные истории империи Тан были созданы в период господства в Северном Китае киданьской империи Ляо. Следовательно, точка зрения киданей по отношению к их непосредственным соседям наверняка была учтена в данных документах.

Однако если для китайцев в X–XI вв. племена восточной лесной части Маньчжурии воспринимались через призму взглядов киданей и мохэ, вспомним хотя бы приведённую выше китайскую оценку о том, что все племена шивей связаны именно с мохэ, то по отношению к северным кочевникам у них было собственное мнение. Слишком важны были для исторического Китая отношения с кочевыми племенами, обитавшими в степном приграничье в направлении Монголии. Поэтому, очевидно, пришедшее вместе с киданями название шивей в отношении их так и не прижилось. Не стали китайцы использовать и термин «мэн», который пришёл в Северный Китай вместе с чжурчженями.

В X–XIII вв. китайцы называли племена северных кочевников дада (позднейшая интерпретация звучала как татары). «Земли, на которых впервые возвысились татары, расположены к северо-западу от земель киданей. Племена татар происходят от особого рода шато. Их имеются три рода: чёрные, белые и дикие»[181]. Упоминание в данном сообщении о происхождении татар (дада) от шато весьма показательно. Последние были широко известны в период кризиса в последние годы существования империи Тан, когда их предводитель Ли Кэюн сыграл ключевую роль в разгроме восстания Хуан Чао. Перед этими событиями племя шато проживало в степях южнее Гоби и априори являлось тюркоязычным. Для китайцев шато были составной частью тех тюрков, которые исторически противостояли Китаю на северо-западных границах и особенно в Монголии. Заявляя о происхождении татар от шато, китайский автор фактически говорит о преемственности новых кочевников Монголии по отношению к занимавшим ранее её территорию тюркам, прежним историческим противникам Китая, безотносительно существовавших между ними языковых различий. Для китайцев был более важен статус как самой Монголии, исторически имевшей стратегическое значение для безопасности Китая, так и населяющих её племён.

С точки зрения китайских авторов «нынешний император Чингис, а также все его полководцы, министры и сановники являются чёрными татарами»[182]. При этом для них не имело смысла разбираться в деталях распределения конкретных племён, которые скрывались под обобщающими названиями вроде дада или шивей. Но так или иначе, речь шла всё о тех же монголоязычных племенах, которые мигрировали с востока в Монголию. Даже если иметь в виду, что в их число могли войти некоторые тюркоязычные племена, оставшиеся на этой территории после политических и природных катаклизмов, имевших место в IX веке. В случае если такие племена и остались в Монголии, всё равно они должны были составлять меньшую часть от общей массы монголоязычных племён и наверняка подвергались при этом языковой ассимиляции. Хотя к числу белых дада (татар) китайцы относили племена онгутов, проживавших к югу от пустыни Гоби, непосредственно в степном приграничье рядом с Великой Китайской стеной. Считается, что данные племена как раз и имели прямое отношение к тюркоязычным шато. Вообще можно предположить, что тюркоязычные племена, несмотря даже на длительный период нахождения в составе киданьского государства, продолжали составлять основную часть кочевников, проживавших в широкой степной полосе между Гоби и Стеной. Соответственно, для китайцев именно они представляли собой собственно степные кочевые племена. Расположенная за пустыней Гоби Монголия, скорее всего, была в этот период китайцам малоизвестна. Это наверняка было связано с тем, что сами китайцы с момента утверждения господства на севере Китая империи Ляо потеряли политическую инициативу. В связи с чем отношения с Монголией не имели для них большого политического значения. Поэтому обобщающее название дада, используемое в отношении тюркоязычных кочевников прилегающих к Стене степных районов, автоматически было распространено и на монголоязычных кочевников Монголии.

Характерно, что в момент гибели киданьской империи Ляо название дада используется параллельно с названием шивей. Так, выше упоминалось, что в 1124 году Елюй Даши пришёл на помощь к последнему киданьскому императору Тянь-цзо с воинами из племени шивей. Однако с предоставлением помощи ничего не получилось, Елюй Даши предпочёл направиться с войсками на запад, в Восточный Туркестан и Семиречье, и тогда «Тянь-цзо направился в последний поход «во главе 50 тысяч воинов из племени дадань»»[183]. Характерно, что при описании вполне конкретной истории применяются сразу два обобщающих названия, здесь и шивей, и дадань (дада). Елюй Даши в своём походе на запад также встречается сначала с белыми дада под руководством некоего Суангуэра, а затем и с шивей. Можно представить, что сами кидани хорошо различали разницу между дада и шивей.

Возможно, что для них шивей это были хорошо знакомые им родственные племена, а под определением дада они понимали то кочевое население, которое осталось в степях Монголии и на границах с Китаем от прежних времён, периода господства здесь различных тюркоязычных народов. После же того, как название шивей исчезло вместе с потерей киданями политической самостоятельности, в Степи в качестве обобщающего осталось название дада. Но весьма недолго продолжался и период, когда пришедшие в Северный Китай чжурчжени называли северных кочевников более привычным им термином «мэн». Это могло быть связано с тем, что они сравнительно быстро увидели разницу между теми племенами, с которыми имели дело на востоке в Маньчжурии, и теми, кто атаковал их с территории Монголии. Безусловно, передвижение из лесных районов Маньчжурии в монгольские степи, в конце концов, изменение системы хозяйствования не могли не оказать влияния на восприятие чжурчженями своих северных соседей. Скорее всего, они отразили своё понимание этой разницы отказом от употребления в отношении них обобщающего определения мэн. В результате осталось практически единственное обобщающее название дада, которым указанных выше кочевников называли китайцы. И это название применялось ими вплоть до эпохи Чингисхана и становления монгольского государства в Китае.

Однако в любом случае обстоятельства, связанные с завоеванием чжурчженями империи Ляо, представляют большой интерес для понимания монгольской проблемы. Это связано не только с тем, что в этот период прекратилось использование терминов «шивей» и «мэн» в отношении кочевников Монголии, и даже не с тем, что прадед Чингисхана Хабул-хан принимал непосредственное участие в этих событиях. Дело в том, что события, связанные с падением Ляо, во многом предопределили ту политическую ситуацию в Монголии ко второй половине XII века, в которой произошло становление государства Чингисхана.

Напомним, что кидани использовали весьма эффективную систему внешнего контроля над разрозненными монголоязычными племенами Монголии. «Был принят закон, воспитывающий людей отдалённых (владений): если одно племя отложиться от подданства, то заставлять ближайшее к нему племя усмирять (его), и каждое (племя) заставлять взаимно следить за силой (других племён)»[184]. В результате всех принятых мер отдельные племена не имели возможности для ведения самостоятельной войны против находящегося под контролем киданей Китая. Также важно, что кидани максимально эффективно препятствовали созданию условий для предварительной консолидации сил отдельных племён с целью оказания более успешного давления на всё тот же принадлежащий им Китай. Соответственно Монголия при киданях не представляла угрозы их китайским владениям.

Всё изменилось после поражения киданей. Мы видели, что сначала монголоязычные племена Монголии участвовали в войне на стороне родственных им киданей. В связи с этим можно вспомнить о воинах из шивей и дадань, которые помогали последнему киданьскому императору Тянь-цзо. Затем после поражения киданей племена Монголии получили возможность для самостоятельных нападений на только что завоёванный чжурчженями Северный Китай. Таким образом, они впервые выступили в качестве самостоятельной политической силы. При этом у них, очевидно, не было причин к консолидации сил. Обстановка политического хаоса в Северном Китае в связи с войной чжурчженей с киданями, создавала условия для самостоятельных действий различных племён. Кроме того, в очередной раз в истории сказалось стратегическое преимущество расположенной за пустыней Гоби территории Монголии. Чжурчжени не могли справиться с наступавшими на них с монгольского направления мобильными отрядами кочевников.

Начало бессистемной войны с нападавшими на них с северо-запада многочисленными кочевыми племенами, несомненно, создало для чжурчженей серьёзную проблему. Чжурчженям, как и всем прочим политическим силам, владевшим в разное историческое время Северным Китаем, было крайне сложно обеспечить военным путём контроль над землями за пустыней Гоби. В то время как кочевники с территории Монголии могли сравнительно безопасно для себя совершать свои нападения на Китай, не опасаясь ответных ударов.

В результате чжурчжени были вынуждены обратиться за помощью к только что покорённым ими киданям и воспользоваться их опытом. Последние помогли чжурчженям восстановить существовавшую ранее в киданьской империи Ляо систему контроля за беспокойными северными кочевыми соседями. «Политика соглашения с высшей киданьской знатью проводилась одновременно с чжурчженьскими завоеваниями. Бывшие северо-западные и юго-западные губернии (Ляо) были превращены в 1127 году в одноимённые верховные комиссариаты. Комиссариат стал высшей военной и гражданской властью на местах… их возглавили кидани, опиравшиеся на помощь своих соплеменников»[185]. Кидани были широко представлены в верховной иерархии империи Цзинь. «Кидани при Цзинь занимали посты советников, старших советников и даже вице-канцлеров»[186]. Главная задача киданей заключалась в охране северных границ империи. Чжурчжени решили использовать накопленный опыт киданей в отношениях со степными племенами в своих интересах. Они называли это «политикой покорения Севера»[187]. Можно предположить, что основные направления прежней политики киданей в отношении кочевников Монголии были чжурчженями в целом сохранены.

К этому же периоду относится и позднее упоминание сунских авторов, которые со слов людей Чингисхана говорили о некоем монгольском кочевом государстве во главе с императором, обладавшим собственным девизом правления, которое вело войны против Цзинь. Скорее всего, люди Чингисхана и чжурчжени пересказали своим китайским собеседникам из Сун общую историю масштабной войны начала XII века, когда чжурчжени воевали сначала против киданей, а затем против северных кочевников. Это были две отличные друг от друга войны, носившие принципиально разный характер. Вполне возможно, что в позднейшей интерпретации эти войны стали восприниматься как одна, а родственные связи между монголоязычными киданями и шивей поддержали жизнеспособность такой версии.

Поэтому собеседники китайских чиновников из числа соратников Чингисхана и не могли объяснить, куда делись те монголы начала XII века. В свою очередь, китайцы из Сун не могли понять, почему им рассказывают о государстве с императором и девизом правления. Все эти символы государственности были только у киданей из империи Ляо, но их не могло быть у разрозненных племён Монголии начала XII века. Просто война чжурчженей против северных кочевников началась практически без перерыва после завершения их войны с киданями. Более того, племена Монголии активно участвовали в завершающей стадии войны на стороне последних киданьских императоров. Отсюда, очевидно, и истории про государственность и девиз правления.

Таким образом, чжурчжени с помощью киданей отбили первый натиск со стороны северных степей. Войска на службе Цзинь из числа киданей и других зависимых кочевников, проживавших в степях южнее Гоби, обеспечивали контроль над действиями северных кочевников на прилегающих к Китаю территориях. Одновременно основным союзником чжурчженей на территории собственно Монголии стало некое племя татар, которое, судя по всему, взамен получило право контролировать всю торговлю Китая со Степью. «Монголы (в данном случае автор имеет в виду монголоязычных северных кочевников, живших в XII веке на территории Монголии вообще. — Прим. авт.) нуждались в предметах роскоши и получали их из Цзинь. Они ввозили также зерно, чай и оружие. Пристрастие всего населения к чаю рассматривалось правительством Цзинь как серьёзный подрыв экономической стабильности государства ввиду колоссальных сумм, расходуемых на покупку чая за границей, так как наладить производство высококачественного чая не удавалось»[188]. Естественно, что племя татар, в свою очередь, должно было обеспечивать порядок в Степи, с тем чтобы не допустить нанесения урона Китаю и приносящей им большую прибыль торговле с ним. Соответственно их естественными противниками в первую очередь становились военные вожди отдельных племён, которые в предшествующий период широко использовали военные набеги на цзиньский Китай с целью получения добычи. Именно татары поймали одного из военных вождей Амбагань-хана и передали его Цзинь. Они же впоследствии отравили отца Чингисхана Есугей-багатура.

Таким образом, представители племени татар защищали свои привилегии и убирали конкурентов. Предоставленная Цзинь торговая монополия, скорее всего, была весьма эффективной и, очевидно, вполне оправдывала все их усилия. Некоторые племена Монголии, несомненно, периодически пытались нарушить монополию татар, но им это не удавалось. Например, «племя сяньчу, которое некоторыми авторами связывается с джалаирами. Оно стремилось установить торговые отношения с чжурчженями, неоднократно обращаясь к ним с просьбой об открытии рынков на таможнях»[189]. Но политические услуги, оказываемые татарами империи Цзинь, до определённого момента обеспечивали сохранение за ними приоритетов в торговле. Хотя это и не было особенно выгодным с экономической точки зрения.

К примеру, указанный выше дефицит чая для торговли со Степью цзиньцам приходилось обеспечивать за счёт его покупки на юге в южнокитайской империи Сун. Это создавало экономическое напряжение для Цзиньского государства, хотя и было оправдано с политической точки зрения. Одновременно цзиньцы, очевидно, стремились не допустить и конечного усиления татар. С тем чтобы на территории Монголии не образовалось государства, способного восстановить прежнюю систему отношений Китая со Степью, существовавшую во времена тюрков и уйгуров. Поэтому при наличии доминирующего племени татар в степях Монголии находилось сравнительно большое число различных самостоятельных племён.

Здесь мы уже вплотную подходим к эпохе Чингисхана и связанными с ней историческими источниками. Они довольно подробны в своём описании имевших место событий и принявших в них участие тех или иных племён Монголии. Выше была сделана попытка доказать, что в предшествующий период времени ни в Монголии, ни ранее в Маньчжурии не было конкретного племени, известного под названием мэн, мэнгу, мэн-у, и что данный термин являлся обобщающим определением, которое применяли тунгусоязычные народы в отношении своих монголоязычных соседей. Последний раз он употреблялся тунгусоязычными чжурчженями, когда они только столкнулись с монголоязычными кочевниками Монголии. Если предположить, что это так, тогда возникает вопрос: к какому племени принадлежал сам Чингисхан?

Официальная монгольская традиция утверждала, что Тэмуджин происходил из некоего рода кият-борджигин, который, в свою очередь, входил в подразделение так называемых монголов-нирунов. Фактически единственное место, где идёт речь о таком разделении монгольского общества на нирунов и прочих, — это работа Рашид ад-дина. При этом надо иметь в виду, что мы имеем дело с официальной версией, созданной уже после образования Монгольской империи, которая при этом носит явно заказной идеологический характер.

Так, к монголам-нирунам официальная история относила потомков некоей легендарной прародительницы монголов Алан-гоа от не менее легендарного Добун-Баяна, по версии Рашид ад-дина, или Добун-Мергена, по версии «Сокровенного сказания». Всего у нирунов, по информации Рашид ад-дина, было два подразделения. Одну часть нирунов составляли племена катакин, салджиут, тайджиут, хартакан, урут, мангут, барулас, хадаркин, дурбан, баарин, дуклат, йисут, сукан, джурьят, будат, чинос, нуякин, хартакан. В другую часть входили нируны из подразделения кият. Это были племена юркин, чаншиут, кият-ясар и кият-борджигин[190]. Вот к этому последнему племени и принадлежал сам Чингисхан, названный при рождении Тэмуджином.

Однако тут же Рашид ад-дин отмечает, что род кият-борджигинов произошёл непосредственно от родного отца Чингисхана[191]. Для нас в дальнейшей работе будет важно замечание, что в хронике истории династии, написанной её официальным историком, подчёркивается особое положение рода кият-борджигинов. Фактически это и есть семья Чингисхана, начало этому роду положил его отец. Судя по всему, такое выделение не случайно. Оно должно продемонстрировать особое место семьи основоположника империи в родоплеменной структуре монгольского общества. Вся остальная его структура в некоторой степени подстраивается под этот ключевой постулат государственной идеологии. В работе Рашид ад-дина мы имеем дело с типичным историко-идеологическим произведением. Очевидно, что официальная история монголов, представленная им нашему вниманию, создавалась постфактум, и каждому племени, из тех, кто был вовлечён в первоначальный процесс создания Монгольской империи, было определено в ней своё место.

Например, некоторые племена, в числе которых джалаир, татар, меркит, ойрат, урянкай и некоторые другие согласно версии Рашид ад-дина вошли в состав монголов позже момента их создания. Соответственно они не относятся к нирунам. Ещё одну группу племён, которые не столь давно, по временным меркам автора, стали называть монголами, составили кераиты, найманы, онгуты, тангуты, бекрины и кыргызы[192]. Таким образом, получается, что официальная династийная история делит монголов на три основные группы. Первая — это собственно монголы-нируны, вторая включает в себя целую группу племён, относящихся к собственно монголам и близких к нирунам и, наконец, третья группа. Причём автор счёл необходимым подчеркнуть, что племена третьей группы находятся в некотором отдалении от собственно монголов.

Хорошо заметно, что в третью группу монголов в основном вошли племена, обладавшие на тот момент определённым уровнем государственной организации. Во-первых, это найманы и кереиты, исповедовавшие христианство несторианского толка. Во-вторых, это онгуты, проживавшие в степях южнее Гоби и по китайской традиции относившиеся к так называемым «белым татарам». Их происхождение также связывают с племенами шато, которые, в свою очередь, имели явное тюркское происхождение. В-третьих, это тангуты, относившиеся к тибето-бирманской языковой семье и составлявшие основное население государства Си Ся, с которыми Монгольская империя вела упорные войны в момент своего создания. И, наконец, в-четвёртых, это заведомо тюркоязычные кыргызы, которые обладали собственной развитой кочевой государственностью. Причём по крайней мере в отношении тангутов и кыргызов можно утверждать наверняка, что они не имели отношения к монгольской языковой среде.

Получается, что в работе Рашид ад-дина в наиболее ёмком виде представлена формула формирования монгольского народа как политического проекта в рамках государства Чингисхана. Всем вошедшим в состав нового государства племенам позднейшая официальная история определила своё место. При этом она выделила отдельное место семье основателя империи в некотором отдалении от остальных племён. И здесь начинается самое интересное, на каких именно основаниях базировалась указанная идеологическая конструкция.

Начать рассмотрение следует с Хабул-хана, к которому восходит генеалогия самого Чингисхана. В официальной монгольской истории он занимает особое место. Одним из сыновей Хабул-хана был Бартан-багатур, его сыном был Есугей-багатур, сыном которого, собственно, и был Чингисхан, которого звали Тэмуджин. «Сокровенное сказание» прямо называет Хабул-хана ханом всех монголов. «Всеми монголами ведал Хабул-хаган. После Хабул-хагана, имевшего семерых сыновей, всеми монголами стал ведать, по слову Хабул-хагана, сын Сенгун-Бильгея, Амбагай-хаган»[193]. Однако здесь ещё раз надо подчеркнуть, что данная история писалась уже после образования империи Чингисхана. То есть после того, как было принято общее название монгол для всех племён, вошедших в состав империи. Поэтому понятно, что история про прадеда Чингисхана Хабул-хана, который согласно ей был ханом всех монголов, являлась важной составной частью исторической идеологии нового государства. Она должна была придать ему дополнительную легитимность.

Немаловажно также и то, что в официальной монгольской истории существует немало противоречивых указаний, которые позволяют по-другому взглянуть на статус Хабул-хана, его преемников Амбагань-хана и Хутула-хана. Рашид ад-дин пишет, что после гибели Амбагань-хана, захваченного в плен татарами и выданного ими в империю Цзинь, «спустя некоторое время его родственники, сыновья и эмиры племён тайджиут собрались, чтобы вместо него поставить кого-нибудь на царствование. Они провели некоторое время на том совещании и не сошлись ни на ком»[194].

При этом в предыдущем параграфе Рашид ад-дин указывает, что, «когда известие о гибели Хамбакай-хана дошло до них, Кадан-тайши, Тудай и Есугей-багатур совместно с племенами и многочисленным монгольским улусом устроили совещание, чтобы выступить в поход для оплаты и мщения за кровь Хамбакай-хана. Возведши Кутула-хана в ханское достоинство, они подчинили ему все войска и пошли на Хитай. Когда они прибыли туда, то сразились и разбили войска Алтан-хана, перебили большое количество хитаев и учинили грабёж»[195]. Если сравнить два приведённых выше отрывка, посвящённых одному поводу, то отчётливо видно, что автор допускает подмену понятий.

В первом отрывке речь идёт о племени тайджиут, во втором — о монгольском улусе в целом. В первом случае вожди тайджиутов не смогли прийти к согласию относительно выбора предводителя вместо погибшего Амбагань-хана, во втором — после его гибели уже вожди монгольского улуса выбирают ханом Хутула-хана, сына Хабул-хана. Заметим, что два данных отрывка в структуре истории Рашид ад-дина разделяет всего одна страница.

В принципе понятно, что для официальной монгольской истории было крайне важно подчеркнуть, что власть рода Чингисхана над монгольским народом легитимна и освящена традицией. В то же время авторы официальной истории не уделяли внимания деталям излагаемой ими истории, потому что не считали это важным и нужным. Поэтому так много у того же Рашид ад-дина историй про то, как сыновья Хабул-хана Хутула-хан и Кадан-багатур пошли на свои юрты в земли племени куралас и вступали в войну с племенем уклат всего с 20 нукерами[196], про то, как они воевали с татарами, с меркитами, с дурбанами. При этом в одном и том же тексте иногда они выступают под именем монголов, а иногда — под именем тайджиут.

Например, в уста Кадан-багатура при его разговоре с представителями империи Цзинь Рашид ад-дин вложил следующие слова: «Тот вред, который будет причинён мне, будет причинён всему племени тайджиут»[197]. Для этого уважаемого автора, к тому же проживавшего на территории управляемого монголами Ирана, было не особенно принципиально смешение понятий тайджиут и монгол. Однако для монгольской истории это очень актуально.

Если официальная история Монгольской империи всё время называет тайджиутов монголами и наоборот, то напрашивается вывод, что, скорее всего, Хабул-хан, его преемники Амбагань-хан, Хутула-хан и отец Чингисхана Есугей-багатур как раз и принадлежали к элите племени тайджиут. Более вероятно, что они были военными вождями тайджиутов. И только последующая официальная монгольская история придала им статус общемонгольских ханов. Любопытная оговорка в связи с этим была сделана в «Сокровенном сказании» при описании войны Чингисхана с коалицией различных племён, которые впоследствии вошли в состав монгольского этноса. Среди прочих врагов Чингисхана, хунгиратов, ойратов, меркитов, сальджиутов, автор упоминает также вождей тайджиутов Таргутай-Кирилтуха, Ходун-Орчана и Аучу-багатура. Однако чуть позже, при описании собственно битвы, тайджиута Аучу-багатура, который был направлен в разведку вместе с ханом найманов Буируком, сыном меркитского хана Тохто-беки и ойратским Худуха-беки, автор называет уже монголом. По сути дела, понятия тайджиут и монгол были очень близки для современников. И некоторая путаница в применении этих терминов была связана с политическими обстоятельствами становления новой империи и образованием в результате этого нового монгольского этноса.

Статус военного вождя лучше всего мог бы объяснить роль Хабул-хана, Амбагань-хана, Хутула-хана и Есугей-багатура в политической истории Монголии XII века. «Это были эфемерные вожди неопределённых групп с неопределённой, всегда оспариваемой властью. Древнемонгольский хан ставился, главным образом, на время войны, то есть для наездов, набегов, разбоя»[198]. Несомненно, что военные вожди становились нужны в тот момент, когда у племён появлялись соответствующие политические задачи. Например, это могла быть война, которую вели ради получения военной добычи. Естественно, что такие задачи могли появиться, когда для этого существовали определённые условия. В ситуации начала XII века такие условия возникли в момент падения киданьской империи Ляо.

Таким образом, можно предположить, что конкретного племени монгол среди множества племён Монголии в начале XII века не существовало. В то же время семья основателя Монгольской империи Чингисхана относилась к крупному монголоязычному племени тайджиут. По своему статусу его предшественники, скорее всего, являлись военными вождями тайджиутов, которые выделились в период войн против империи чжурчженьской империи Цзинь. При этом успешными данные войны были до того момента, пока чжурчжени, столкнувшись с угрозой со стороны кочевников Монголии, не выстроили с помощью покорённых ими киданей свою собственную систему защиты от нападений. Такая система включала также и контроль ситуации внутри Монголии через предоставление торговой монополии на отношения с империей Цзинь крупному племени татар. Татары, в свою очередь, защищали свои привилегии. Они резко ограничили военную активность остальных племён, в том числе уничтожали их военных вождей, среди которых были также и тайджиутские лидеры, включая в их число и ближайших родственников Чингисхана.

В любом случае проблема соответствия терминов монголов и тайджиутов в официальной монгольской истории является ключевой для понимания сути проблемы. Правда, возникает ещё один очень сложный вопрос. Если предположить, что при Чингисхане для обозначения группы племён Монголии, объединённых им в одно государство, был использован старый тунгусский термин «мэн» или «мэнгу» и при этом можно согласиться, что сам Чингисхан принадлежал к племени тайджиут, тогда, естественно, встаёт вопрос: почему, собственно, последние не стали основой государства? Почему при Чингисхане для названия нового государства, и определения всех тех людей, которые вошли в его состав, обратились к заимствованному извне термину «мэн», «мэн-гу», которые затем стали известны как монголы? Трудность ответа на этот вопрос создаёт практически неразрешимое противоречие, потому что оно предполагает решительное воздействие на этнические процессы не просто политических обстоятельств, но и личностного фактора.

Одним из весьма характерных примеров того, насколько трудным оказывается обойти данное противоречие, являются труды одного из ведущих современных российских монголоведов Татьяны Скрынниковой. Например, она считает, что «если вторую половину XII века можно обозначить как период борьбы за власть двух лидирующих этнических групп (монголы и тайджиуты), то заслугой Чингисхана стало то, что он окончательно закрепил власть в Yeke mongol Ulus за монголами. Конечно, история формирования Монгольского улуса — это история борьбы за власть в степи различных племён, союзов и политий. Но детальное исследование позволяет говорить о том, что основным участником этой борьбы, от Хабул-хана до установления Чингисханом династийного правления представителей своего рода, были монголы (они же кияты) и тайджиуты (они же нукузы, или чонос), точнее, возглавляемые этими этническими группами объединения, представляющие собой полиэтнические сообщества»[199]. Этот же автор в другой работе указывает: «вновь образованная полития (Монгольский улус. — Прим. авт.) представляла собой многокомпонентное сообщество, в котором лидирующее положение занимал клан монгол, что и стало основанием говорить обо всех монголах (монгольский источник) и о Великом монгольском улусе (китайские источники) или о Великой Монголии»[200]. Следовательно, автор полагает, что в основе Монгольского государства находилось племя или клан монголов, они же кияты, имя которого впоследствии распространилось на другие племена.

При всей чёткости данного утверждения некоторые сомнения у автора всё же остаются. «Монголы и тайджиуты составляли единство, что декларируется общей генеалогией — и те и другие являлись потомками Бодончара, младшего сына Алан-гоа»[201]. Т. Скрынникова оказывается в сложной ситуации, она поставила вопрос относительно взаимоотношений в связке монголы — тайджиуты и тем самым остро обозначила общую теоретическую проблему, связанную с монгольской проблематикой: существовало ли в принципе отдельное племя монголов? С теоретической точки зрения оно должно было существовать, но убедительно объяснить его место в системе племён Монголии XII века, опираясь на имеющиеся источники, Скрынникова не может. Отсюда и появление сложных конструкций. «Одновременно с единством (родством), отмечается борьба за власть внутри сообщества — противостояние тайджиутов монголам»[202]. «Сочетание кият/нукуз актуализировалось только в Сборнике летописей и имплицитно содержало в себе идею как союза, так и соперничества двух групп, а именно киятов, носивших более общее имя монгол и тайджиутов, монголизированных позже»[203]. Предпринятая автором попытка обосновать противостояние тайджиутов и монголов фактически является её стремлением придать стройность процессу образования монгольского этноса.

Татьяна Скрынникова старается найти в источниках информацию для обоснования существования племени монголов, которое после завоеваний, осуществлённых их лидером Чингисханом, стало основой для монгольского народа. Отсюда такое внимание племени киятов, а конкретнее киятов-борджигинов. Очевидно, что Скрынникова опирается на известное указание Рашид ад-дина, который чётко отделил личное племя Чингисхана кият от прочих племён, включая в число последних и тайджиутов. Отсюда и противопоставление тайджиутов киятам, которые собственно и есть, с её точки зрения, монголы. Однако ещё раз повторюсь, что указание Рашид ад-дина, что кияты-борджигины из отдельного подразделения нирунов представляют собой семью Чингисхана, явно не случайно. Авторам данного варианта монгольской исторической идеологии, написанного при дворе монгольских правителей Ирана, необходимо было отделить семью основателя империи от прочих племён, и тем самым они фактически создали историческую путаницу.

Но для автора «Сокровенного сказания», который по времени находился ближе к описываемым событиям, нежели Рашид ад-дин, монголы и тайджиуты это фактически одно целое. Одновременно тайджиуты выступают, как наиболее последовательные политические противники Чингисхана. Возможно, именно ожесточённость борьбы за власть внутри племени тайджиутов и привела к тому, что Чингисхан решил отделить от его структур свою семью. Кроме того, в борьбе за власть в Монголии он не опирался на структуры своего собственного племени. Соответственно после достижения конечного успеха Чингисхану было необходимо обосновать легитимность своей власти в масштабах всех племён Монголии. Очевидно, это не должно было выглядеть как победа вождя племени тайджиутов над всеми прочими племенами. Отсюда и необходимость отделения семьи Чингисхана от тайджиутов с одновременным оттеснением этого некогда влиятельного племени на периферию вновь созданной монгольской государственности.

Налицо сознательный политический шаг, который привёл к глобальным изменениям, в том числе и в этнических процессах в Евразии. Очень интересное мнение высказал в середине XIX века Василий Васильев. «По Юаньской истории можем заключать, что Чингисхан принадлежал к племени или поколению монголов, которые уже существовали до него; на все удостоверяет нас согласиться с китайским писателем Мэн Хуном, современником Чингисхана, который утвердительно говорит, что это имя сначала было неизвестно его подданным и выдумано только во время принятия им императорского титула и что во всём этом участвовали киданьские перебежчики, которые внушили этому завоевателю китайские понятия о названии царств, годах правления. По этим понятиям, когда кто принимает императорский титул, то он назначает наименование своей династии. Тэмучин принимает титул Чингисхан, что соответствует китайскому понятию о годах правления и даёт своей державе имя монголов. Китайский писатель именно говорит, что последнее название было выбрано по воспоминанию о храбрых мэнву, он оспаривает тождество этих мэнву с новыми монголами»[204]. В принципе, если Тэмуджин хотел продемонстрировать своё право на власть над всеми кочевыми племенами, то вполне логично выглядит выбор для всех них нового обобщающего названия, которое не было связано с его родным племенем тайджиут.

Понятно, что это было субъективное решение хана. Причём старое тунгусское обобщающее название мангу, мэнва или мэн-у, скорее всего, было выбрано потому, что оно сохранилось в исторической памяти кочевников Монголии. Кроме того, свою роль могло также сыграть то обстоятельство, что главным противником Чингисхана и его сподвижников в 1206 году была чжурчженьская империя Цзинь. Возможно, что такое решение было напрямую адресовано тунгусоязычным чжурчженям, и оно вполне могло быть подсказано киданьскими перебежчиками, как предполагал Василий Васильев. Это могло быть политической программой действий для нового государства. Например, преследовалась цель напомнить цзиньцам о временах их войны с киданями в начале XII века, в которой кочевники Монголии принимали самое активное участие. Это более вероятно, чем напоминание о совместном проживании монголо- и тунгусоязычных племён в Маньчжурии. Потому что некоторая преемственность по отношению к киданьской империи Ляо позволяла повысить статус государства Чингисхана и несколько уравнять его с империей Цзинь.

В то же время новое государство не могло напрямую заявить о своей преемственности по отношению к киданям. В первую очередь потому, что в это время сами кидани находились в подчинении империи Цзинь. Помимо этого, в Семиречье и Восточном Туркестане в это время существовало самостоятельное государство киданей, известное под именем кара-китайского. Причём и в империи Цзинь и в государстве кара-китаев было много потомков правившей в империи Ляо семьи Елюй. Естественно, что, несмотря на языковую близость с киданями, для нового государства, объединившего монголоязычные племена, было невозможно признать свою преемственность по отношению к империи Ляо. Поэтому название «мангу», которое активно употреблялось чжурчженями в период их войны с Ляо, позволяло напомнить о данной преемственности, но при этом подчеркнуть самостоятельную идентичность кочевников Монголии.

Соответственно обобщающее название «мэн» или «мангу» для всех племён нового государства было, скорее всего, принято из политических соображений и связано с провозглашением нового государства. В связи с тем, что одной из главных целей данного государства, объединившего всех кочевников Монголии, была война с империей Цзинь, то данное название было адресовано именно ей. Это был своего рода вызов, заявка на равный статус, напоминание о прошлом.

Поэтому, возможно, не стоит искать племя мэн или монгол в структуре первоначального сообщества монголоязычных племён Монголии. Скорее всего, его там не было. Термин «мэн» применялся в отношении населения государства Чингисхана и его потомков и противопоставлялся любым другим идентичностям. Весьма характерно свидетельство Плано Карпини, который приводит слова одного из приближённых Сартака, сына Бату-хана и правнука Чингисхана: «Не говорите, что наш господин христианин, он не христианин, а Моал», так как «христианство представляется им названием какого-то народа»[205]. В целом речь фактически идёт о попытке создать новую надплеменную идентичность, связанную исключительно с государством. Хотя эта попытка в целом оказалась неудачной, её следствием стало появление новой этнической общности — монголов.

В начале пути

Племя тайджиут было одним из тех, кто пострадал от новой весьма эффективной политики чжурчженей по отношению к северным кочевникам, которая была окончательно сформирована к середине XII века. Хабул-хан и его преемники, судя по всему, были весьма успешными военными предводителями тайджиутов и организовывали их нападения на чжурчженей. Естественно, что именно это племя оказалось под серьёзным давлением со стороны Цзинь и союзных ей татар. И это напрямую затронуло семью Тэмуджина, будущего Чингисхана.

В его истории самый трагичный момент связан с резким падением могущества семьи после смерти отца Есугей-багатура. По преданию его отравили все те же татары, когда он возвращался домой из племени хунгират, где сосватал своего сына Тэмуджина за дочь некоего Дай-сэчена. В результате после смерти Есугей-багатура все его ушли с тайджиутами во главе с Таргутай-Кирилтухом. Если абстрагироваться от личной неприязни, которую могли иметь по отношению к семье Есугей-багатура другие вожди тайджиутов, то можно предположить, что его гибель и падение влияния его семьи могли быть связаны с общим изменением политической обстановки в Монголии и сменой политической ориентации таким крупным племенем, как тайджиуты.

Следование политической линии Хабул-хана, Амбагань-хана, Хутула-хана, а затем и Есугей-багатура означало для тайджиутов продолжение борьбы против Цзинь и союзных им татар. Если считать, что эта война в принципе стала возможна благодаря разгрому киданьской империи Ляо в 1125 году и обстановке хаоса в китайско-степном приграничье, то после завершения этого периода и укрепления власти чжурчженей, ситуация резко изменилась. Продолжение прежней политики стало невозможным. Вернее сказать, она требовала от племён, в том числе от тайджиутов, слишком больших издержек. Скорее всего, именно поэтому племенные вожди вроде Тайджиутского Таргутай-Кирилтуха предпочли синицу в руках журавлю в небе. Вместо продолжения походов на Цзинь и ведения бесперспективной войны с доминирующими в Монголии татарами они стали вести обычный образ жизни. В таком случае изменение отношения тайджиутов к семье Есугей-багатура после его смерти стало символом перемен в политике этого племени.

Новая политическая ситуация в Монголии привела к распаду больших племён на составные части — улусы отдельных владетелей вроде Таргутай-Кирилтуха или ближайших родственников Тэмуджина, его дяди Даритай-отчигина, его двоюродных братьев Алтана, Хучара и других. Это было связано с тем, что крупные племенные объединения нужны для решения больших политических задач. Если таких задач нет или их достижение становится невозможным, крупные племена неизбежно распадаются на составляющие их части. Так проще вести кочевой образ жизни в степи и проще выживать. Продуктов, производимых кочевым хозяйством, становится достаточно для обычной жизни. В то время как государственность, а крупные племенные образования это и есть начало кочевой государственности, требует постоянного притока средств из-за пределов обычного кочевого хозяйства. Если отпадает потребность в концентрации усилий племён для решения больших политических задач, тогда пропадает и необходимость в военных вождях. Соответственно таким племенам, как тайджиуты, становятся не нужны выполняющие эту функцию ханы, вроде Хабул-хана, Амбагань-хана, Хутулы-хана или Есугей-багатура. Поэтому было вполне естественным падение после смерти Есугея политического влияния его семьи.

Таким образом, к середине XII века на территории Монголии сложилось неустойчивое равновесие между отдельными племенами. Ни у одного из них не было ни сил, ни возможностей для того, чтобы, усилившись, получить резкое преимущество над конкурентами. Одной из причин этого была невозможность вести активную и успешную внешнюю политику. Она могла бы помочь привлечь на свою сторону другие племена за счёт получения военной добычи и последующего её распределения в Степи. В результате племена Монголии оказались в зависимости от тех продуктов, которые им давали кочевое хозяйство и охота. Следствием этого стал распад крупных племенных образований на более мелкие, вплоть до отдельных семей. В определённом смысле происходила деградация обычной племенной структуры кочевых обществ Монголии. И основной причиной этого явился внешний фактор — весьма эффективная политика контроля над Степью, проводимая в середине XII века империей Цзинь. Именно на этот период времени и пришлась юность Тэмуджина.

История Тэмуджина и его семьи в этот период хорошо известна из официальной монгольской истории. Семья бедствовала, сам Тэмуджин попадал в рабскую зависимость от тайджиутского вождя Таргутай-Кирилтуха. Из всей этой печальной истории для нас важно одно — это то, что Тэмуджин начинал свою политическую карьеру, не будучи племенным вождём. За ним не стояла никакая племенная структура, и этот факт сам по себе придавал последующему созданию Тэмуджином Монгольской империи уникальный по сравнению с другими кочевыми государствами характер.

Именно в период тяжёлых испытаний для Тэмуджина и произошёл, очевидно, его разрыв с племенем тайджиут. Его отец Есугей-багатур, его дед Бартан-багатур и прадед Хабул-хан были тесно связаны с тайджиутами. Однако, став Чингисханом, Тэмуджин в рамках официальной истории своего государства первым делом выделяет семью своего отца в отдельное племя, которое получает название кият-борджигин. Более того, официальная монгольская история относит тайджиутов в числе большинства остальных племён к совершенно другому подразделению так называемых монголов-нирунов. И это подразделение занимает среди монголов место, отличное от того, которое занимают кият-борджигины. Создаётся впечатление, что официальная история стремится разорвать все связи семьи Тэмуджина с племенем тайджиут.

Соответственно в самом начале своей политической карьеры Тэмуджин не был вождём какого-либо племени. Статус его семьи после смерти отца вообще был крайне незначителен. Единственный способ для него повысить свой статус в, обществе заключался в удачной женитьбе. И Тэмуджин женится на невесте, которую ему сосватал ещё его отец, на дочери некоего Дай-сэчена из племени хунгират, по имени Борте. После чего он обращается за поддержкой к хану племени кереитов Тогорилу, который был обязан ханским троном его отцу. Тогорил ему помогает. Тогда же у него появляются первые сподвижники. Имена первых двух воинов Тэмуджина хорошо известны. Это Боорчу из племени арулад и Джэлме из племени урянхай. Официальная история не передаёт всех страстей того времени, однако для нас важен принцип начала формирования личного улуса Тэмуджина. К нему начинают присоединяться выходцы из различных племён.

Лев Гумилёв называл их людьми «длинной воли». Согласно его версии это были те, кому стало тесно в прежних племенных границах, они являлись носителями особого свойства — пассионарности. Гумилёв считал, что именно наличие большого количества пассионариев объясняет дальнейшие победы монгольской армии в частности и феномен создания Монгольской империи в целом. Теория пассионарности сама по себе весьма оригинальна и эксцентрична. Однако она не объясняет механизма тех процессов, которые происходили в Монголии в XII веке.

Возможно, гораздо проще и логичнее было бы предположить, что наличие в Степи большого количества людей, способных отказаться от своего племени в пользу Тэмуджина, связано с предшествующей деградацией традиционной племенной организации. Выше упоминалось, что это было связано с внешним фактором — весьма эффективной политикой империи Цзинь по ограничению активности кочевников Монголии. Напомним, что следствием деградации племенной структуры стал распад племён на меньшие по размеру группы вплоть до отдельных семей. Естественно, что люди, кочевавшие отдельными семьями, в определённой степени утрачивали связь с племенами и были готовы принимать самостоятельные решения в выборе своих политических симпатий. Такими людьми были Боорчу и Джэлме, первые сподвижники Тэмуджина.

Однако вряд ли в конкретных политических условиях конца XII века формирование собственного улуса из разрозненных, случайных людей можно было воспринять как серьёзное преимущество в политической борьбе. Скорее, тогда это можно было считать недостатком. Так как в этом случае Тэмуджин представлял только себя и своих людей. За ним не стояло никакого влиятельного племени или рода. А это уже накладывало серьёзные организационные ограничения на все политические устремления Тэмуджина и его людей.

Отсутствие какого-либо племени в качестве системообразующей силы имело в тот период свои преимущества и свои недостатки. Во всех кочевых государствах в домонгольскую эпоху наличие доминирующего племени обеспечивало организационную целостность и устойчивость данного государства. А его военная и политическая мощь гарантировали лояльность зависимых и союзных племён. Поэтому то, что за Тэмуджином не стояли авторитет и военная сила какого-либо рода или племени, делало на первый взгляд его позиции очень уязвимыми.

С другой стороны, усиление какого-либо племени в тот исторический момент в конкретных условиях Монголии XII века неизбежно вызвало бы к жизни консолидацию интересов всех остальных племён, направленную против этого. Если бы Тэмуджин был просто племенным вождём тайджиутов или какого-то другого племени, он вряд ли смог бы достичь серьёзных политических успехов. Уровень политической децентрализации в Монголии того периода был очень высок.

Нельзя забывать и о факторе Китая. Мы уже отмечали, что у империи Цзинь была вполне адекватная тому времени политика в отношении степных племенных объединений, направленная на их ослабление. Феномен Тэмуджина как раз и заключается в том, что его очень долго не рассматривали в качестве серьёзной силы вследствие того, что он не вписывался в привычную схему традиционных отношений в Степи. Скорее всего, его рассматривали как лидера независимого военного отряда, своего рода кондотьера, за которым не стоит реальная сила. А исторически реальную силу в кочевой Степи представляли именно племена. И чиновники империи Цзинь внимательно наблюдали как раз за племенами, с тем чтобы вовремя вмешаться и не допустить их усиления.

Таким образом, Тэмуджин не мог реализовать свои устремления в рамках прежней структуры организации кочевого общества. Он в любом случае вынужден был рано или поздно вступить в конфронтацию с существующей политической традицией. Группа, состоящая из лояльных ему людей, заведомо уступала в политическом статусе любому другому племени или объединению племён Монголии XII века. То есть сложившиеся обстоятельства должны были вынудить Тэмуджина начать искать новую форму легитимизации своей власти.

Хотя на определённом этапе своей политической карьеры Тэмуджин явно стремился создать свой собственный улус, следуя традиционной линии поведения племенного вождя. В начале своей деятельности он, скорее всего, рассматривал себя продолжателем дела своего отца Есугей-багатура, который в первую очередь являлся военным вождём племени тайджиут. Стремясь восстановить позиции своей семьи, утраченные после смерти отца, Тэмуджин проявил тактическую гибкость. Союз с ханом кереитов Тогорилом и лидером племени джаджират Джамухой позволил ему добиться первого значимого успеха. Союзники разгромили племя меркитов, которые незадолго до этого похитили у Тэмуджина его жену Борте.

Сразу после победы над меркитами началось формирование собственного улуса Тэмуджина. В «Сокровенном сказании» подробно перечисляются люди из различных племён, которые пришли к Тэмуджину. «Из джалаиров три брата Тохурауны, тархудский Хадаан-Далдурхан с братьями, всего пять тархудов, из племени барулас Хубилай-Худус с братьями. Из племени манхуд братья Чжетай и Дохолху-черби»[206]. Всего неизвестный автор называет представителей более чем десятка племён. Затем после перечисления единичных представителей различных племён, пришедших к Тэмуджину, автор начинает называть тех, кто пришёл с собственными подразделениями. Так, со своими людьми пришли дядя Тэмуджина Даритай-отчигин, а также другие его родственники Сача-беки с Тайчу, Алтай, Хучар.

По тексту «Сокровенного сказания» хорошо чувствуется отношение автора к первым и ко вторым. Те, кто пришёл к Тэмуджину по одному, явно пользуются его симпатией, а о родственниках Тэмуджина, которые привели с собой своих людей, автор говорит крайне сухо. И это понятно, данное произведение писалось тогда, когда автор уже знал, как будут развиваться события в дальнейшем. Тем не менее именно выходцы из различных племён, собственно, и составили в итоге личный улус Тэмуджина и отношение автора «Сокровенного сказания» демонстрирует их роль в создании нового государства.

Следующим этапом в истории Тэмуджина было провозглашение его ханом. «Посоветовались между собой Алтай, Хучар, Сача-беки и все прочие и сказали Тэмуджину: «Мы решили поставить тебя ханом»»[207]. Заметим, что ханом Тэмуджина могли провозгласить только владетели отдельных улусов, а вовсе не представители из разных родов, примкнувших к нему. Автор «Сокровенного сказания» специально подчёркивает этот факт, так как это, несомненно, придаёт избранию большую легитимность. Избрание Тэмуджина ханом произошло примерно в 1189 году. Лично для Тэмуджина это было большим политическим успехом. Хотя, конечно, возможности выборного хана были ограниченны. Он слишком сильно зависел от тех, кто его выбирал[208]. В данном случае от своих родственников, которые продолжали сохранять полную внутреннюю автономию управления своими улусами.

Когда родственники Тэмуджина выбирали его ханом, они видели в нём прежде всего удачливого военного вождя с хорошими связями. Безусловно, под хорошими связями они понимали его отношения с влиятельным ханом кереитов Тогорилом. Кроме того, выбирая Тэмуджина ханом, родственники объективно выбирали слабейшего из них. Возможности Тэмуджина и небольшой группы его людей, выходцев из разных племён, заметно уступали возможностям любого из улусов его родственников. Поэтому, например, Сача-беки и его брат Тайчу, возглавлявшие племя джурки и участвовавшие в избрании Тэмуджина ханом, считали себя во всём равными по статусу ему и его семье.

Естественно, что новое политическое объединение, которое возглавил Тэмуджин, было непрочным и не обладало внутренним единством. Каждое из его подразделений было предоставлено самому себе. Судя по всему, единственное, что их объединяло, это необходимость борьбы с общим врагом. Таким врагом были часть племени тайджиут и бывший друг Тэмуджина вождь племени джаджират Джамуха. По крайней мере, в первом военном столкновении, которое произошло в местечке Далан-Балджиут[209], люди Тэмуджина воевали именно против тайджиутов и людей Джамухи. Исход битвы был не слишком ясен.

Согласно «Сокровенному сказанию» люди Джамухи оттеснили Тэмуджина и его людей в ущелье Дзеренов на Ононе, а затем ушли домой, предварительно казнив пленных. Причём «Джамуха приказал сварить в семидесяти котлах княжичей из рода Чонос, а неудайскому Чахаан-Ува отрубил голову»[210]. В то же время в данном произведении ничего не говорится про участие тайджиутов в этой битве. С другой стороны, у Рашид ад-дина та же самая история изложена несколько иначе. У него Джамуха со своими людьми примыкает к племени тайджиут и именно войска тайджиутов участвуют в битве с людьми Чингисхана в местности Талан-Балджиус[211]. Причём Рашид ад-дин утверждает, что Чингисхан одержал решительную победу. При этом опять повторяется история с семьюдесятью котлами, в которых сварили врагов. Правда, согласно Рашид ад-дину это сделал победитель Чингисхан. «Чингиз-хан приказал поставить на огонь 70 котлов; в них сварили заживо врагов-смутьянов, которых он захватил»[212]. История, изложенная в «Сокровенном сказании», ближе к непосредственным событиям. Во многом потому, что она ещё не является историко-идеологическим произведением, как труд Рашид ад-дина. Это героическая история, изложенная, скорее всего, очевидцем.

В таком весьма противоречивом описании данной битвы самым важным является тот факт, что с обеих сторон в сражении в основном участвовали люди из племени тайджиут. Выше мы согласились с тем, что Хабул-хан, Амбагань-хан, Хутула-хан, Есугей-багатур были в первую очередь военными вождями тайджиутов. Соответственно, можно предположить, что все улусы их потомков Сача-беки, Алтана, Хучара, Даритай-отчигина и собственно Тэмуджина/Чингисхана занимали определённое место в прежней системе тайджиутов. У Рашид ад-дина утверждается, что война была именно с тайджиутами. То есть официальная монгольская история стремится противопоставить тайджиутов и людей, лояльных Чингисхану, которых потом стали называть монголы. В то время как «Сокровенное сказание» акцентирует внимание на том, что война шла с Джамухой, ни слова не говоря о тайджиутах.

Позиция изложенной Рашид ад-дином официальной монгольской истории вполне логична. С её точки зрения, Чингисхан и его благородные предки имели легитимное право управлять всеми монголами — так ко времени написания работы уважаемым историком стали называть кочевые племена, объединённые в рамках Монгольского государства, а не только одним, пусть даже очень крупным племенем, например, тайджиутами. Для этого имена и Хабул-хана, и Есугей-багатура, и соответственно самого Чингисхана вместе с его семьёй необходимо было отделить от племени тайджиут, с которым они исторически были тесно связаны.

Поэтому естественно, что для официальной монгольской истории во времена Рашид ад-дина вопрос о племенной принадлежности основателя империи был уже окончательно решён и в связи с этим история первого столкновения войска Чингисхана фактически подаётся именно как его война с тайджиутами. Для уважаемого персидского историка это было всего лишь одно из многочисленных монгольских племён, стоявших на пути Чингисхана к власти. В то время как для автора «Сокровенного сказания» эта война была весьма личным делом, возможно, он сам имел прямое отношение к тайджиутам. Поэтому он и постарался возложить всю ответственность за произошедшее столкновение между тайджиутами на Джамуху, как на чужого этому крупному племени человека. Тем более что повод к войне дало убийство подчинённым Чингисхана неким Дармалой брата Джамухи Тайчара.

В чём была причина конфликта интересов в племени тайджиут, который в итоге привёл к войне между различными его частями, останется невыясненным. Хотя, безусловно, возвышение Тэмуджина и присоединение к нему группы влиятельных вождей могло дать повод к началу конфликта. Тайджиуты могли опасаться, что Тэмуджин будет стремиться к реваншу, в том числе личному. Кроме того, тесные связи с кереитами делали его весьма опасным конкурентом. Можно также предположить, что объединение части тайджиутов с кереитами могло быть направлено против гегемонии племени татар, которые обладали монополией на торговые отношения с империей Цзинь. Это означало начало войны, которая могла стать повторением тех войн, которые ранее, в первой половине XII века, вели против Цзинь и их союзников татар военные вожди тайджиутов, среди них и отец Тэмуджина Есугей. В любом случае, тайджиуты стремились в ущелье Дзеренов решить для себя проблему Тэмуджина в её зародыше.

После сражения на сторону Тэмуджина переходят племена уруд и мангут. И это сразу меняет соотношение сил в структуре его вновь образованного ханства. Теперь кроме его личного улуса и подразделений, подчинённых его родственникам, в составе ханства появляются новые племена. Естественно, что они оказываются в непосредственной зависимости от Тэмуджина и тем самым усиливают его личные позиции. Тэмуджин может теперь опираться не только на своих людей, но и на урудов и мангутов. Не случайно в монгольской истории именно этим двум племенам уделяется столь большое внимание в контексте их особой лояльности Тэмуджину. Теперь его улус является уже не самым слабым среди улусов прочих его родственников. И это сразу же провоцирует возникновение первого внутриполитического кризиса в новом ханстве.

В «Сокровенном сказании» рассказывается, что Тэмуджин вскоре после перехода на его сторону урудов, мангутов устроил праздник. «На радостях, что к нему перешло столько народа, Чингисхан вместе с Оэлун, Хасаром, чжуркинскими Сача-беки, Тайчу решил устроить пир в Ононской дубраве»[213]. В ходе праздника происходит конфликт между людьми Тэмуджина и людьми из племени чжурки (юркин). В схватке чжуркинцев одолели и они просили о перемирии. «Чжуркинцы попросили нас о примирении и мы известили их о согласии помириться»[214]. В этой ситуации любопытно, что отношения с одним из структурных подразделений нового ханства строятся на переговорной основе. Это лишний раз свидетельствует, что позиции Тэмуджина в ханстве были довольно неустойчивы. Однако заметно, что на этом этапе становления своей государственности Тэмуджин ещё не готов идти на серьёзный конфликт с мятежными подданными, каковыми являются чжуркинцы. Его личный авторитет и авторитет его ханства напрямую зависят от количества улусов, которые поддерживают его и признают ханом. Поэтому чжуркинцы были ему крайне необходимы.

Организационная слабость нового ханства как раз и заключалась в том, что каждый из примкнувших к Тэмуджину улусов мог в любой момент перейти на сторону более удачливого предводителя или просто стать самостоятельным. И никаких реальных рычагов власти, которые могли бы помешать этому, у Тэмуджина не было. В то же время лидер племени чжурки Сача-беки наверняка отдавал себе отчёт в том, что увеличение в составе ханства числа подразделений, лояльных лично Чингисхану, вроде урудов и мангутов, объективно приведёт к ослаблению его позиций и снижению уровня его самостоятельности. Судя по всему, племя чжурки было наиболее сильным из всех подразделений нового ханства и усиление личного улуса Тэмуджина воспринималось его лидерами Сача-беки и Тайчу как непосредственная угроза их интересам.

Естественно, что если бы племя чжурки вышло из состава нового ханства, то положение Тэмуджина стало бы весьма нестабильным. Не было никаких гарантий, что в один прекрасный момент вслед за Сача-беки не последуют вдруг Алтай, Хучар, Даритай-отчигин и другие. Объективно, Тэмуджину в этой ситуации была нужна новая дополнительная легитимность его власти. По большому счёту, он был всего лишь выборным ханом и сохранял высокую степень зависимости от глав улусов, провозгласивших его ханом. И вот тут неожиданно происходит резкое изменение политической ситуации в Степи, которое оказывает непосредственное влияние на расстановку сил.

Примерно в 1194 году происходит конфликт между империей Цзинь и их давними союзниками татарами. О причинах этого конфликта в официальной монгольской истории говорится крайне скупо. «Алтан-хан Китадский (император империи Цзинь. — Прим. авт.) приказал Вангин-чинсяну немедленно выступить с войском против Мегуджин-Сеульту с его союзниками за то, что те не соблюдали мирных договоров»[215]. Что именно произошло между татарами и империей Цзинь, наверняка сегодня сказать трудно. Но логично предположить, что возросшая мощь татар вследствие их длительной монополии на политические и торговые связи с Китаем привела к тому, что они стали выдвигать империи Цзинь свои дополнительные требования. В то же время одной из важных задач империи Цзинь по «умиротворению» северных кочевников, была задача не допустить такого усиления какого-либо из их племён, которое могло привести к появлению угрозы для Цзинь. Судя по всему, произошедший в 1194 году кризис в отношениях между Цзинь и татарами и был связан с тем, что последние стали представлять для чжурчженей некоторую угрозу. Возможно, что упоминание в тексте «Сокровенного сказания» о нарушении татарами мирных договоров напрямую указывает, что татары предприняли давление на Цзинь вплоть до организации военных набегов.

В любом случае, в 1194 году по тем или иным причинам произошёл конфликт между империей Цзинь и татарами. Соответственно оказалось свободным место главного союзника Цзинь в Монголии. Напомним, что среди преимуществ союзнических отношений с Цзинь была монополия на торговлю с Китаем. Среди тех, кто мог претендовать на освободившееся после падения татар место, оказались хан кереитов Тогорил и Тэмуджин, связанные между собой союзническими обязательствами. Очевидно, что их объединённые силы были весьма внушительны. К тому же у тайджиутов и Тэмуджина были личные мотивы выступить против татар. «Чингисхан сказал: «Татары наши старые враги, они губили наших дедов и отцов. Поэтому и нам следует принять участие в настоящем кровопролитии»»[216]. Приглашение принять участие в войне было отправлено и племени чжурки. Поражает явная дипломатичность послания чжуркинцам. Это не приказ, а всего лишь предложение. «Приглашаем Вас ополчиться вместе с нами для истребления татар, которые испокон века были убийцами наших отцов и дедов»[217]. Однако чжуркинцы на место сбора не явились.

Напрасно прождав чжуркинцев шесть дней, Тэмуджин и Тогорил выступают против татар и наносят им поражение. После битвы союзникам досталась большая добыча, взятая в татарских кочевьях. Но главный приз достался Тогорилу и Тэмуджину от империи Цзинь. За помощь в борьбе против татар представитель Цзинь Вангин-чинсян пожаловал хану Тогорилу официальное звание ван, а Тэмуджину меньшее по значению звание чаутхури[218].О том, какое огромное значение придавалось в Степи союзу с империей Цзинь, можно судить по отношению хана кереитов Тогорила к полученному им китайскому титулу ван. С момента его получения он стал называться Ван-хан и под этим именем вошёл в историю.

Таким образом, кереиты Ван-хана и улус Тэмуджина, судя по всему, заняли то место в системе политических отношений, которое освободилось в Монголии после разгрома татар. При этом в данном союзе кереиты занимали явно доминирующее положение. Представители Цзинь наверняка имели полное представление о расстановке сил в Степи и совершенно справедливо полагали, что племенной союз кереитов превосходит по силе, сплочённости и влиянию недавно образованное ханство Тэмуджина. Поэтому хану Тогорилу достался от Цзинь титул ван, а Тэмуджину меньший по значению титул чаутхури. Очевидно, цзиньцы полагали, что, передав положение своего главного союзника в Монголии кереитам, они просто меняют одно кочевое племя на другое. Соответственно они смогут сохранить статус-кво и общий контроль над ситуацией в Степи. Однако всё оказалось гораздо сложнее.

А для Тэмуджина победа над татарами, и особенно возвышение союзных ему кереитов, пришлась как нельзя кстати. Он получил желаемую легитимность и (что, возможно, оказалось для него ещё важнее) военную добычу. «В местности, называемой Улджа, он остановил Муджин-Султу, разбил его войско, его схватил и убил, а все их табуны, стада и имущество захватил. В этом грабеже они нашли серебряную колыбель и тканные золотом покрывала. Так как в то время среди монголов такого рода предметов роскоши было мало, это событие сочли важным, и оно приобрело известность»[219]. Добыча резко усилила позиции Тэмуджина в собственном ханстве. Теперь он мог обеспечить лояльность входивших в состав ханства самостоятельных улусов, а также привлечь на службу новых людей из разных племён. Для любого военного вождя добыча, полученная на войне, — главный источник его власти и влияния. Кроме того, Тэмуджин как союзник Тогорила мог рассчитывать на часть доходов от монополии на торговлю с Цзинь, которая после поражения татар, очевидно, перешла в распоряжение кереитов. Это было бы логично с учётом услуг, оказанных империи Цзинь Тогорилом и его людьми. Кроме того, кто-то в любом случае должен был занять ставшее вакантным после разгрома татар место.

Теперь у Тэмуджина появились возможности выяснить отношения с чжуркинцами и тем самым укрепить свои позиции внутри собственного ханства. В противном случае сам факт выхода племени чжурки из состава нового ханства мог создать крайне нежелательный прецедент для всех остальных. Непосредственным поводом для войны с чжуркинцами послужило их нападение на людей Чингисхана, оставшихся дома на время похода на татар. Хотя, возможно, что рассказ о нападении чжуркинцев на людей Тэмуджина в качестве повода для начала войны появился несколько позднее, когда писалась история нового государства и нужно было показать вероломство и предательство Сача-беки и его людей.

Вообще отношения Тэмуджина с чжуркинцами, судя по всему, были очень важны для идеологии нового государства. Вспомним хотя бы дипломатичность обращения к чжуркинцам перед походом на татар, которое вошло в официальную историю Монгольской империи. Кроме того, в монгольской истории очень подробно в разных вариантах рассказывается об обстоятельствах ссоры с чжуркинцами. Причём большая часть историй о том, как поссорились Тэмуджин с Сача-беки, носит характер именно семейной ссоры. Например, один конфликт связан с местом у праздничного стола, предоставленным старшим женщинам из чжуркинцев, которое они сочли проявлением неуважения к их статусу. Затем следует ещё один конфликт за место у коновязи, в котором замешан брат Тэмуджина Бэлгутей. И, наконец, последняя история связана с вероломством чжуркинцев, не явившихся по вызову Тэмуджина на войну с татарами и напавших на его людей. При этом у Рашид ад-дина эффект вероломства в последнем инциденте усиливается в связи с тем, что после похода на татар Тэмуджин «захотел снискать расположение племени юркин, подарив им что-нибудь из того, что он награбил»[220]. Возникает вопрос: зачем официальная история уделяет столько внимания рядовым в масштабах Монгольской империи инцидентам? И при этом складывается отчётливое впечатление, что мы наблюдаем попытку оправдать действия Чингисхана, которого якобы вынудили на жёсткие действия.

В битве у местечка Долон-болдаут Тэмуджин и его люди разбили чжуркинцев, а их вожди Сача-беки и Тайчу были убиты[221]. При этом в «Сокровенном сказании» приводится разговор Тэмуджина с взятыми в плен Сача-беки и Тайчу. «Чингисхан спросил: «Помните, что вы говорили когда-то?» — «Если мы в чём не сдержали своего слова, то докажи!» — отвечали те. Тогда он напомнил им их речи и, уличив их, тут же с ними покончил»[222]. Сама по себе победа над чжуркинцами не имела такого резонанса, как победа над татарами. Чжуркинцы были сравнительно небольшим улусом. Не могла победа над ними принести и большой добычи. Скорее всего, разгром чжуркинцев был важен для истории Монгольской империи тем, что это был первый шаг Тэмуджина по организационному укреплению своей власти в собственном ханстве. То есть с разгрома чжуркинцев и убийства родственников Тэмуджина Сача-беки и Тайчу, собственно, и начинается строительство нового государства. Отсюда и такое внимание к рядовому эпизоду политической борьбы.

Взятые в плен чжуркинцы в своём большинстве были включены в состав личного улуса Тэмуджина. В частности, в этой битве был взят в плен, а впоследствии стал одним из видных военачальников Тэмуджина, некий Мухали[223]. Теперь такие люди служили непосредственно у Тэмуджина, входили в его личный улус и были лояльны лично ему, а не своему родовому вождю Сача-беки. Тем самым произошёл первый насильственный разрыв традиционной структуры организации монгольского общества. Реально в истории с чжуркинцами Тэмуджин впервые ликвидировал промежуточное организационное звено между властью хана и его подданными. В организационном смысле лояльность хану для бывших чжуркинцев была поставлена выше лояльности роду и его вождю.

Таким образом, в структуре того ханства, которое возглавлял Тэмуджин, его собственный улус заметно усилился по сравнению с прочими улусами, составлявшими основу его ханства, в частности улусами его дяди Даритай-отчигина, Алтана и Хучара. Они вместе с Сача-беки провозгласили Тэмуджина ханом, своим военным вождём, очевидно полагая, что он со своими немногочисленными людьми будет заведомо слабее любого из них и их всех вместе взятых. Однако после битвы у местечка Долон-болдаут Тэмуджин сделал первый шаг к резкому усилению своих собственных позиций в организационной структуре своего ханства. С одной стороны, судьба чжуркинцев должна была стать примером для желающих покинуть нового хана, с другой — включив бывших людей Сача-беки в свой личный улус, Тэмуджин фактически создал прецедент того, как можно решить проблему нелояльности подчинённых ему улусов. Это имело далеко идущие последствия. И так как это был первый шаг в построении нового государства, в последующей истории было так важно подчеркнуть его легитимность. Поэтому официальная история Монгольской империи считала нужным оправдать действия Тэмуджина в этом конкретном случае.

Судя по всему, история с чжуркинцами произвела крайне неблагоприятное впечатление на остальные племена. Кроме того, в связи с разгромом татар произошло резкое изменение политической обстановки в Степи. Место татар заняла коалиция, состоящая из племени кереитов и нового ханства, возглавляемого Тэмуджином. Понятно, что статус союзника империи Цзинь автоматически обеспечивал кереитам и Тэмуджину дополнительные преимущества перед остальными племенами. В частности, это касалось функции торгового посредника между Степью и империей Цзинь. И то, что первым политическим действием, совершённым Тэмуджином сразу после того как его коалиция с кереитами заняла место главного союзника Цзинь в Степи, стал разгром по весьма сомнительным обстоятельствам племени чжурки, не могло не обеспокоить остальные племена.

В условиях общей политической децентрализации, когда племена были предоставлены сами себе, их существование было вполне приемлемым. Они вполне удовольствовались доходами от кочевого хозяйства, а общее равновесие сил позволяло не опасаться за общую стабильность ситуации и свою самостоятельность. Татары, которые прошли через череду войн с союзами племён, ограничивали свои политические амбиции превосходством в доходах над прочими племенами. А это превосходство им обеспечили тесные связи с Цзинь. У татар к концу XII века не было политических амбиций на установление гегемонии в Степи. В общем, и цзиньцы полагали, что, заменив татар на кереитов, они ничего не потеряют. Просто одно племя сменит другое в роли союзника Цзинь. А младшего партнёра кереитов Тэмуджина они, скорее всего, вообще не брали в расчёт. Потому что для Цзинь Тэмуджин был выборным вождём не слишком большого количества независимых улусов, отколовшихся в основном от племени тайджиут, одного из многих кочевых племён, населявших территорию севернее Великой пустыни Гоби.

В принципе, если исходить из обычной логики того времени, цзиньцы, несомненно, были правы. Для хана кереитов Тогорила пожалованное ему звание ван и преференции в торговле с Цзинь удовлетворяли практически все его возможные пожелания. Другое дело — Тэмуджин. Его положение в собственном ханстве было гораздо сложнее и, в отличие от Тогорила, он был вынужден искать новые пути для решения проблемы своего весьма сомнительного политического статуса.

Пример чжуркинцев наглядно продемонстрировал, что Тэмуджин в любой момент мог остаться один со своим собственным весьма незначительным улусом. Это могло произойти, если бы примеру чжуркинцев по тем или иным причинам вдруг последовали предводители других улусов.

Если у Тогорила, ставшего Ван-ханом, не было особых политических амбиций — ему достаточно было полученных от Цзинь ресурсов, то для Тэмуджина политические амбиции были средством выживания. Понятно, что претензии Ван-хана были ограничены границами его племени кереитов. В то время как для Тэмуджина не существовало таких ограничений, во многом потому, что у него не было базовой основы в виде собственного племени, в котором он пользовался бы властью, обладающей большей легитимностью, чем власть выборного вождя.

Отсюда вытекает, что младший партнёр коалиции с кереитами Тэмуджин представлял большую угрозу для независимых племён, чем кереитский Ван-хан. Поэтому, если в случае с кереитами полученные ими в ходе войны с татарами и от союзнических отношений с Цзинь ресурсы просто шли на удовлетворение потребностей их верхушки, то в ситуации с Тэмуджином эти ресурсы шли на выживание его улуса. Разница здесь была весьма существенная. Кереиты могли вполне удовлетвориться полученным, Тэмуджин этого сделать не мог, потому что ему нужно было постоянно поддерживать лояльность своих новых подданных, а для этого ему нужны были новые и новые ресурсы. Другими словами, структура организации государства Тэмуджина нуждалась в постоянном расширении ради собственного выживания. И ключевая ошибка цзиньцев заключалась в том, что они не поняли специфику и уникальный характер того государственного объединения, которое было создано Тэмуджином. В его случае ресурсы встретились с огромными политическими амбициями, которые диктовались организационными особенностями государства Тэмуджина.

В отличие от цзиньцев, в остальных племенах, населявших Монголию в тот период, очевидно, хорошо понимали разницу в организации между ханствами кереитов и Чингисхана. Разгром чжуркинцев наглядно демонстрировал, что позиции небольших традиционных владений, на которые, собственно, и разделились племена Монголии в период относительной стабильности середины XII века, становятся очень уязвимыми. Самая главная их проблема заключалась в том, что организационное расширение нового ханства неизбежно будет происходить за их счёт.

Начало империи

Очевидно, что политические перемены и усиление коалиции кереитов и Тэмуджина привели к обострению политической борьбы в Степи. Угроза со стороны нового объединения вызвала активизацию остальных племён, недовольных тем, что именно кереиты с Тэмуджином заняли место татар, получив при этом все преимущества союзника империи Цзинь, включая торговую монополию. Хотя племена, очевидно, рассчитывали на ликвидацию такой монополии после разгрома татар. Соответственно её переход к кереитам и Тэмуджину не мог не спровоцировать стремления добиться её ликвидации военным путём. В 1197–1198 гг. кереиты с Тэмуджином воевали против меркитов, затем в 1198–1199 гг. против части найманов, возглавляемых Буюрук-ханом, в 1199–1200 гг. против тайджиутов[224]. В 1201 году против Тэмуджина и кереитов образовалась внушительная коалиция, в состав которой вошли представители практически всех племён, которые впоследствии составили монгольский этнос. «Сокровенное сказание» и Рашид ад-дин приводят в их числе следующие племена: катакины, сальджиуты, дурбаны, татары, джаджираты, икересы, горлосы, найманы, ойраты, меркиты, хунгираты, тайджиуты. Во главе коалиции встал вождь племени джаджират Джамуха. При этом в «Сокровенном сказании» более подробно излагается об обстоятельствах войны с племенами, чем у Рашид ад-дина в его официальной истории.

Автор «Сокровенного сказания» рассказывает о сложностях битвы при местечке Койтен, о ранении Чингисхана, о подвиге некоего Чжельме, который высасывал кровь из его раны, о Джебе из тайджиутов, который стрелой убил коня Чингисхана, был взят в плен и стал служить ему. Для автора эта война, несомненно, имела большое личное значение, нежели для Рашид ад-дина. Для последнего это был лишь эпизод борьбы за гегемонию в Степи. «В конце концов Чингисхан опять одержал победу и враги были разбиты. И всё!»[225]. В то же время для нового государства разгром племён, и особенно тайджиутов, имел огромное значение. Значительно выросло число людей, подчинённых лично Тэмуджину. Вожди тайджиутов были физически уничтожены, а их люди перешли на службу к Тэмуджину. В результате чего в структуре возглавляемого Тэмуджином ханства произошло увеличение численности и значения его личного улуса.

В битве при Койтене самостоятельные улусы родственников Тэмуджина Алтана, Хучара и Даритай-отчигина всё ещё продолжают играть большую роль в его ханстве. В частности, в «Сокровенном сказании» говорится, что именно отряды, возглавляемые этими людьми, и были отправлены в разведку от Чингисхана перед началом битвы. Любопытно, что от кереитов в ту же разведку были отправлены сын главы кереитов Ван-хана Нилха-Сангун и его брат Джагамбу. Одновременно со стороны коалиции племён в разведку были посланы «хан Найманов Буирух, сын вождя меркитов и вожди ойратов и тайджиутов»[226]. То есть разведка в данном случае понятие, скорее всего, весьма условное.

Тот факт, что Алтай, Хучар и Даритай-отчигин упоминаются в одном деле с наиболее влиятельными людьми среди противостоящих друг другу кереитов, найманов, меркитов, ойратов и тайджиутов, говорит о той роли, которую они играли в структуре ханства Тэмуджина. Их сила была не только в том, что они в своё время выбирали Тэмуджина на ханство как своего военного вождя. Каждый из них возглавлял собственное структурное подразделение, самостоятельный улус и командовал отрядом улусного ополчения, сплочённость которого зависела от родоплеменной солидарности. Их улусы, очевидно, продолжали обладать серьёзной внутренней автономией и обладали внушительной военной силой. И эта автономия поддерживалась балансом сил внутри ханства. А после битвы при Койтене этот баланс был нарушен.

Собственный улус Тэмуджина получил огромное преимущество над остальными улусами, входившими в состав его ханства. Сначала он усилился за счёт пленных чжуркинцев, затем его состав пополнился пленными тайджиутами и людьми из других племён. Естественно, что в результате влияние старых улусов и их владетелей в системе ханства заметно снизилось. Более того, изменилась сама прежняя система внутриполитических отношений, когда выбранный хан зависел от воли выбравших его вождей отдельных улусов. Теперь Тэмуджин стал более самостоятелен, опираясь на лояльных лично ему людей. Соответственно, наверняка изменилось и его отношение к Алтану, Хучару и Даритай-отчигину. Он, скорее всего, стал рассматривать их как своих подчинённых, а не как равных партнёров. Со своей стороны, Алтай, Хучар и Даритай-отчигин имели все основания полагать, что усиление Тэмуджина несёт угрозу их автономному статусу в составе его ханства. В организационном плане по мере роста личного улуса Тэмуджина его ханство становилось сильнее, однако в то же время создавались условия для конфликта интересов Тэмуджина и вождей отдельных улусов.

Само по себе ханство Тэмуджина имело в этот период времени достаточно аморфную структуру организации. В его состав входили личный улус Тэмуджина, улусы его родственников, а также отдельные племена, находившиеся в разной степени зависимости от ханства. Среди последних были уруды и мангуты, перешедшие на сторону Тэмуджина после битвы с Джамухой при Далан-Балджиутах. Кроме того, в зависимом положении от ханства оказывались разбитые Тэмуджином племена. Однако данная структура организации была крайне неустойчива. Основные её структурные подразделения сохраняли внутреннюю автономию, и их лояльность целиком зависела от политической конъюнктуры.

Вообще проблема обеспечения лояльности отдельных племён или племенных подразделений была в то время чрезвычайно важна для стабильности политической власти. В то же время у военных вождей, каковым по сути и был Тэмуджин, не было реальных инструментов обеспечения такой лояльности. Ни ханство кереитов, ни собственное ханство Тэмуджина не отличались внутренней устойчивостью. При первом удобном случае и покорённые племена и ближайшие родственники со своими улусами могли выйти из-под власти хана. Так было, к примеру, с меркитами. «Когда Он-хан (Ван-хан. — Прим. авт.) отделился от Чингисхана, тотчас брат Токтая, который был государем меркитов, Куду и сын Токтая Чилаун, — о которых было сказано выше, что Он-хан уже подчинил их себе, — оба вследствие отсутствия Он-хана опять восстали и соединились со своим войском и владением»[227]. Не всё благополучно было и у самих кереитов.

Так, примерно в это же время брат Ван-хана Джагамбу вместе с четырьмя старшими эмирами покинул ханство кереитов и перешёл на сторону найманов[228]. Надо отметить, что такая нестабильность была более опасна для Тэмуджина, чем для того же хана кереитов. В отличие от него, Тэмуджин возглавлял достаточно разношёрстное политическое объединение. За ним не стояло авторитетного племени, чьим легитимным главой он бы являлся и на чью безусловную лояльность он мог бы опереться. Тэмуджин по-прежнему оставался военным вождём группы племён и улусов, один из которых принадлежал ему лично и был составлен из выходцев из различных племён.

Очевидно, что по мере своего усиления Тэмуджин стал предпринимать меры для укрепления своего контроля над ханством. Так, во время похода на татар он отдал приказ: «Чтобы никто не смел заниматься захватом добычи, а чтобы забрали добычу только после того, как будет покончено с войною и враг будет уничтожен, только тогда все бы полностью мирно разделили между собою. Все согласились на этом. Алтай, сын Кутула-хана, Хучар, сын Нэкун-тайши и Даритай-отчигин, дядя Тэмуджина, не сдержав своего слова, занялись захватом добычи до окончания ратного дела. Тэмуджин этого не одобрил, послал к ним Кубилая и Джебе и отобрал у них добычу. Вследствие этого они обиделись на него, и изменив ему, тайно склонились на сторону Он-хана»[229]. В этом отрывке самое интересное в том, что перед военным походом решение принимается путём достижения договорённостей о поведении на поле боя. И вожди структурных подразделений ханства дают слово хану, что будут вести себя так, а не иначе, и после того, как они нарушают слово, хан посылает своих людей, чтобы наказать их. Самым показательным в этом моменте является тот факт, что Тэмуджин усилил свою власть настолько, что оказался способен отобрать военную добычу сразу у трёх самостоятельных улусов, располагающих немалыми военными силами. Паритет сил внутри ханства оказался нарушен, и теперь Тэмуджин просто требует от своих родственников повиновения.

Сразу после наказания Алтана, Хучара и Даритай-отчигина происходит следующее знаменательное событие. В «Сокровенном сказании» повествуется о военном совете, собранном для решения судьбы «пленённого татарского народа». На совете решили: «Искони был татарский народ палачом наших дедов-отцов, отомстим же мы кровью за кровь. Всех мечом до конца истребим»[230]. Избиение татар, даже если оно было частичным, говорит о своеобразном организационном тупике, в котором оказалось ханство Тэмуджина. Татары были слишком многочисленны и их нельзя было просто включить в личный улус Тэмуджина. Если же поставить их в зависимость от ханства как самостоятельное подразделение, то было бы крайне трудно обеспечить их политическую лояльность. Нельзя было также и просто предоставить их своей судьбе, в таком случае Тэмуджину рано или поздно пришлось бы снова воевать с ними. Поэтому, похоже, и было организовано частичное истребление татар. Таким образом Чингисхан сокращал численность потенциально нелояльных подданных. Причём стоит обратить внимание на слова «частичное истребление». По крайней мере, в дальнейшем выходцы из этого племени часто встречаются среди воинов и военачальников армии Чингисхана. Скорее можно говорить о ликвидации организационной структуры крупного племени татар, после чего отдельные выходцы из данного некогда влиятельного племени вполне могли быть использованы для службы в личном улусе Чингисхана. Фактически это был первый шаг к началу появления новой политической организации среди кочевников Монголии.

Надо отметить, что к моменту победы над татарами ханство Тэмуджина усилилось настолько, что было способно самостоятельно без помощи кереитов одерживать победы, но в своём тогдашнем организационном состоянии оно ещё не могло стабильно удержать в своей орбите все покорённые им племена и отдельные улусы. Не существовало реального механизма, который бы обеспечивал лояльность всех структурных подразделений ханства и при этом объединял бы их в одно целое. Естественно, что усиление центральной власти Тэмуджина вызывало недовольство глав отдельных улусов. Организационная непрочность созданного Тэмуджином ханства особенно ярко проявилась в дни тяжелейшего кризиса 1202 года, когда оно оказалось на краю гибели.

В этом году против Тэмуджина сформировалась новая коалиция. В её состав вошли Ван-хан со своими кереитами, Джамуха, представлявший интересы целого ряда небольших племён, а также Алтай, Хучар и Даритай-отчигин. Очевидно, что именно усиление Тэмуджина привело к образованию такой внушительной коалиции, в составе которой оказались как его последовательные противники, например, Джамуха, так и бывшие союзники, такие как кереиты, и даже самые близкие родственники. В усилении Тэмуджина все они видели прямую угрозу интересам своих племён и личных улусов. При этом несомненно, что решительность Тэмуджина и проявленная им в отношении татар жестокость не могли не вызвать беспокойства у самостоятельных племён Монголии и наверняка стали одной из причин выступления.

В результате в битве при Калаалджит-Элэт Тэмуджин потерпел поражение. По большому счёту, у него было мало шансов устоять против соединённых сил стольких племён. Официальная монгольская история дипломатично сообщает об этом. «В силу многочисленности кереитов Чингиз-хан не смог устоять перед ними и отступил. Когда он обратился вспять, большая часть войска покинула его, он же ушёл в Балджиунэ»[231]. Фактически после этого поражения ханство распалось. Часть улусов, включая улусы Алтана, Хучара и Даритай-отчигина ещё до битвы перешла на сторону врага, другие просто покинули своего военного вождя при первом признаке его поражения. С Тэмуджином остались совсем немногие. «По подсчётам оказалось всего 2600 человек. Тогда 1300 человек он отрядил по западному берегу Халхи, а 1300 человек уруудцев и манхудцев по восточному берегу реки»[232]. Если исключить урудов и мангутов, то оставшиеся люди и были как раз те выходцы из различных племён, которые служили Тэмуджину как своему вождю. Им было некуда идти, они были связаны с ним общей судьбой.

Очевидно, Тэмуджин должен был сделать выводы из своего поражения. Политическая система, созданная им, оказалась очень нестабильной. И главная причина нестабильности лежала в автономности племён и отдельных улусов, лояльность которых было невозможно контролировать обычными методами. Даже близкие родственники в любой момент могли перейти на сторону врага и увести с собой свои личные улусы.

Тэмуджин мог вспомнить собственную судьбу. Судьбу сына Есугей-багатура, детство и юность которого прошли в бедности после смерти его отца. Есугей-багатур был одним из лидеров племени тайджиутов, и после его гибели семья потеряла всё, а сам Тэмуджин попал в рабство. То есть статус того же Есугей-багатура в Степи соответствовал статусу военного вождя, потребность в услугах которого возникала только в случае необходимости проведения военной кампании, например в отношении империи Цзинь. Но такой статус не обеспечивал стабильности положения в обществе и не давал возможности передать его по наследству. Очень поучительной была также история правления друга его отца — хана кереитов Тогорила, получившего от империи Цзинь титул «ван» (князь) и называвшегося Ван-хан. Он два раза изгонялся из государства кереитов и своим возвращением был обязан сначала Есугею, а затем его сыну Тэмуджину, такой судьбы Тэмуджин явно не хотел.

Поражение у Калаалджит-Элэт во многом стало поворотным в эволюции взглядов Тэмуджина. Оно продемонстрировало, что он не может реально рассчитывать на лояльность племён и даже ближайших родственников, располагавших собственными автономными улусами. После поражения с ним остались только люди, которые не были привязаны к старой родовой системе и были лояльны лично ему. Это резко изменило ситуацию. Главная проблема заключалась в племенах. Теперь Тэмуджин должен был найти способ обеспечить лояльность племён себе и своим интересам. Правда, для начала надо было восстановить свои пошатнувшиеся позиции.

Зиму и лето 1202–1203 годов Тэмуджин и его люди провели в местечке Балджиунэ. «Это была местность, где было несколько маловодных родников, недостаточных для них и их скота. Поэтому они выжимали воду из грязи и пили её»[233]. Это был крайне тяжёлый период. Кроме того, можно было ожидать, что коалиция врагов Тэмуджина постарается добить его. Однако союз кереитов с родственниками Тэмуджина, Джамухой и людьми из некоторых других племён оказался непрочным.

Практически сразу после битвы у Калаалджит-Элэт между ними произошёл конфликт. В результате Ван-хан наносит поражение объединённым войскам Алтана, Хучара, Даритай-отчигина, Джамухи, племенам баарин, мангут, татар. Часть из тех, кто сражался против Ван-хана, после своего поражения бегут к Тэмуджину. Рашид ад-дин называет в их числе Даритай-отчигина, одно из подразделений кереитов племя сакиат и племя нуджин. Остальные направляются к Таян-хану найманскому[234]. Тэмуджин вновь начинает усиливать свои позиции и осенью 1203 года он выступает против Ван-хана, который на этот раз остался без союзников.

Хорошо заметно, что ситуация в Степи за годы войны изменилась кардинальным образом. В первую очередь наметились центростремительные тенденции. Отдельные племена и улусы уже не могли существовать самостоятельно, как это было раньше, они стремятся к одному из существующих центров силы. Таких центров силы в Степи осталось всего три. Это кереиты Ван-хана, найманы, а также Тэмуджин и его люди. Поэтому после своего поражения от Ван-хана Даритай-отчигин уходит обратно к Тэмуджину, а его сподвижники Алтай и Хучар — к найманам. Причём характерно, что Даритай-отчигин направляется к Тэмуджину, несмотря на своё недавнее предательство. Естественно, что его возвращение в состав ханства происходит на новых условиях, подразумевающих его полное подчинение хану и лишение любых признаков самостоятельности.

Важный вопрос заключается в том, почему центростремительные тенденции становятся доминирующими, почему бы тем же Алтану, Хучару и Даритай-отчигину не избрать нового хана из своей среды или не остаться жить самостоятельно, так, как они жили до начала возвышения Тэмуджина? Скорее всего, в Степи резко изменились условия среды обитания. В прежней системе каждый небольшой улус мог существовать сам по себе. Мы уже отмечали ранее, что в XII веке в степях Монголии произошло общее снижение уровня организации племенного общества в силу невозможности осуществления внешней экспансии и отсутствия в связи с этим необходимости в крупных политических объединениях. Для таких объединений просто не было соответствующих им по уровню задач. Поэтому ради выживания в условиях кочевого хозяйствования крупные племена в организационном плане распались на множество мелких структурных подразделений. А общая безопасность определялась довольно неустойчивым балансом сил. Однако начало борьбы за власть в Степи, во многом спровоцированная низвержением племени татар, а также тем, что их место заняла новая коалиция кереитов и Тэмуджина, изменило ситуацию.

Главную роль в этом сыграл фактор безопасности. Отдельным небольшим племенам стало трудно выстоять в одиночку против такой организованной силы, как, например, ханства Тэмуджина или кереитов. При этом ключевое отличие ханства Тэмуджина от кереитов или найманов заключалось в том, что он фактически спровоцировал начало борьбы за гегемонию в Степи. Это было обусловлено особенностями организации его ханства. За Тэмуджином не стояло никакого крупного племени и он был вынужден вести постоянную борьбу за ресурсы, которые могли бы удовлетворить его людей ради обеспечения их лояльности.

В результате в противостояние были вовлечены практически все племена степей Монголии. Никто не мог остаться в стороне и чувствовать себя при этом в безопасности. Весьма показательный пример по этому поводу приведён и в «Сокровенном сказании», и у Рашид ад-дина. После битвы у Калаалджит-Элэт на пути отступающих людей Тэмуджина оказывается одно из подразделений племени кунгират. Тэмуджин послал им ультиматум: «Если будете с нами в дружественных отношениях, мы также будем вашими союзниками и друзьями. А если будете враждовать с нами, мы также будем враждовать с вами. Так как кунгираты дали благоприятный ответ, то помирились и стали заодно с Чингисханом»[235]. Даже после его поражения в битве отряд Тэмуджина представлял собой грозную силу для небольших племён и был способен вовлекать их в орбиту своего влияния.

В то же время тенденция к развитию центростремительных процессов означала, что в случае победы какого-то одного из центров силы над другим он фактически станет в Степи гегемоном. Поэтому настолько важным было личное столкновение Тэмуджина и Ван-хана. И в этом столкновении Тэмуджин смог сравнительно легко одержать победу над кереитами, несмотря на своё недавнее поражение от Ван-хана. Свою роль в этом, скорее всего, сыграла организационная слабость ханства кереитов. Будучи одним из самых сильных племён в Степи и обладая статусом союзника империи Цзинь, кереиты оставались племенным государством. Другие племена, населявшие Монголию, были серьёзно ослаблены в ходе битв с кереитами, Тэмуджином и между собой. И по отношению к государству Ван-хана они в основном занимали зависимое положение с высокой степенью внутренней автономии. Государство кереитов не имело организационной структуры, способной контролировать племена и ситуацию в Степи в целом. Оно было большим и плохо организованным племенем. Поэтому один быстрый удар в центр смог решить исход войны и отдал всю Степь во власть Тэмуджина. В следующем, 1204 году Тэмуджин уже во главе армии, составленной из разделённых на тысячи представителей многих племён, в том числе и кереитов, выступил против найманов. У горы Наху-гун найманы и примкнувшие к ним сальджиуты, дорбены, катакины, тайджиуты и хунгираты были разгромлены.

Военная победа над всеми возможными врагами обеспечила Тэмуджину полный контроль над ситуацией в Степи. Однако в то же время поставила вопрос о методах контроля над покорёнными племенами и перспективах дальнейшего политического развития вновь созданного государственного объединения. Сегодня это назвали бы процессом государственного строительства. Для нового государства вопрос заключался в том, что делать дальше. Как организовать жизнь общества, чтобы избежать прежней нестабильности, присущей кочевым племенам в дочингисхановскую эпоху?

Неустойчивость политической системы не могла устроить Тэмуджина, который завоевал своё ханство с мечом в руке. И даже провозглашение ханом не могло гарантировать неизменность и стабильность завоёванного Тэмуджином положения и сохранения его на длительную перспективу. Логика и существовавшая традиция диктовали необходимость раздать управление покорёнными племенами сподвижникам и родственникам, установить тем или иным образом отношения зависимости с лояльными племенами. Однако это означало фактически вернуть ситуацию в исходную точку. Просто одних вождей самостоятельных племён заменили бы другие вожди из числа сподвижников Тэмуджина. Естественно, что именно они и были бы истинными хозяевами положения, контролируя главную силу — племенные ополчения и располагая ресурсами подконтрольных им родов. И в таком случае рано или поздно Тэмуджин попал бы в зависимость от интересов конкретных племён. Если бы Тэмуджин ослаб или начались военные поражения, то завоёванное силой оружия государство раскололось бы на части. А линия раскола как раз проходила бы по границам, разделяющим наиболее крупные племена.

Таким образом, у Тэмуджина не было выхода. Он должен был или встать над прежними традициями организации степного общества, или эти традиции должны были раздавить его государство. То есть задача становления государства в условиях отсутствия за спиной сильного племени толкала Тэмуджина на серьёзные перемены в организации общества. Решение, которое было найдено, оказалось очень эффективным и предопределило весь ход последующих событий. Речь идёт о военной реформе, проведённой Тэмуджином.

Последствия этого можно было наблюдать уже весной 1206 года, когда Тэмуджин был провозглашён каганом и получил имя Чингисхан. Причём провозглашён он был не каким-либо отдельным племенем или группой племён и улусов, а собственным войском. Это были люди из разных родов и племён, объединённые общностью судьбы и наличием авторитетного политического лидера. Причём надо отметить, что люди тех племён, которые присутствовали на курултае, в большинстве своём были покорены военной силой и ещё совсем недавно активно воевали против Чингисхана и его сподвижников.

Суть реформы Чингисхана заключалась в том, что его победа означала торжество военной организации над традиционной племенной структурой. Чингисхан поставил войсковую организацию над обществом и всей прежней социальной и политической структурой кочевого монгольского общества. Все остальные задачи государственного строительства были подчинены интересам войска, разделённого на структурные подразделения, получившие название «тысяча». В его состав входили все способные носить оружие мужчины. Таковых на территории подчинённой ему Монголии набралось на 95 «тысяч». Однако это уже не было народным ополчением согласно древней степной традиции — народ-войско. Здесь действовал другой кардинально противоположный принцип — войско-народ. «В распределении самом по десяткам и сотням, конечно, нового ничего не было: это очень древнее обыкновение кочевников Средней Азии, идущее из дали веков. Новым в организации Чингисхана было только упорядочение и закрепление в стройной системе того, что создавалось путём длительного процесса: вассальные отношения, связанные со службой предводителю в качестве воинов»[236]. Действительно, в распределении на тысячи не было ничего нового. Однако впервые эти тысячи формировались произвольным образом, исходя из прихоти хана и согласно его воле. При этом традиционная структура племенной организации была сознательным образом разрушена. Ключевым элементом, центром новой системы отношений стал сам Чингисхан, вокруг которого, как по орбите, вращались массы кочевников. В их число входили как давние соратники Чингисхана, так и воины разных племён, сражавшихся ранее против Чингисхана и его людей.

Заметим, что центром вновь образованного государства не стало какое-либо племя. И это тоже случилось впервые в истории Степи. В то же время вопрос о том, кто именно оказался в центре новой империи, был весьма неоднозначен. «После сложения государства Чингисхана многочисленные племена и роды попадают в зависимость к одному роду монголов, к чингизидам, трансформируясь при этом в новые образования, сопряжённые с воинскими единицами (десятками, сотнями и т.д.)»[237]. Данный текст очень показателен. Судя по всему, его автор специально таким образом сформулировал тезис о доминирующем ядре Монгольской империи, чтобы избежать чёткого ответа на вопрос относительно того, от кого именно оказались в зависимости многочисленные племена — от рода монголов или от Чингисхана и его семьи. Потому что оговорка о «роде монголов» в данном отрывке подразумевала, что существовало всё-таки некое монгольское племя, которое стало ядром нового государства.

В этом случае Монгольская империя действительно являлась бы типичным образцом степной государственности. В то же время если предположить, что кроме Чингисхана и его семьи в центре империи никого не было, а все остальные племена, включая людей из племени тайджиут, к которому принадлежал отец Чингисхана, стали кирпичиками в фундаменте создания нового государства, тогда можно согласиться с тем, что Монгольская империя — это уникальный проект. Причём уникальный именно в организационном смысле этого слова, и эта уникальность связана со спецификой политической ситуации в степях Монголии в конце XII — начале XIII веков и, следовательно, носит случайный, во многом субъективный характер.

Таким образом, получается, что первичным фактором в образовании Монгольской империи была политическая воля Чингисхана, который, не будучи отягощён никакими обязательствами, перетасовал подчинённых ему людей с единственной целью сформировать дееспособную и послушную армию. Это было средство уйти от нестабильности прежних лет, когда главной организационной единицей в степных государствах прошлого было племя. При этом лояльность своему племени часто превышала лояльность государству. Для любого племенного ополчения первичным всё равно оставались род, племя. Люди собирались для какой-либо военной задачи и расходились по домам после её выполнения. Мы уже отмечали, что главным недостатком такой системы была военная и политическая неустойчивость государства, где основу организации составляли племенные или другие ополчения. В то же время главным преимуществом таких ополчений было отсутствие необходимости для государства в их материальном содержании.

Войско времён Чингисхана в корне отличалось от прежних племенных ополчений, оно полностью доминировало над обществом, а значит, и основной формой организации кочевого общества — племенем. Это была именно войсковая организация, и она в наименьшей степени была привязана к социальным и религиозным структурам того времени. Люди, рода, племена были базовым материалом для решения главной задачи — строительства эффективной армии, полностью лояльной своему предводителю.

Весьма любопытно, по какому принципу шёл процесс образования новых воинских образований. Например, в «Сокровенном сказании» указываются примеры того, как Чингисхан «поручил тысячу в ведение овечьего пастуха Дегая, приказав набрать её с разных концов. Потом недоставало людей для плотника Гучугура. Тогда собрали по развёрстке с разных концов и просто присоединили их к Мулхалху из племени чжадаран. «Пусть Гучугур начальствует тысячей общим советом с Мулхалху», — сказал он (Чингисхан)»[238]. Каждый раз подход был индивидуален. Были формирования, границы которых совпадали с границами, разделяющими племена, а были такие, которые создавались фактически заново. Неизменным оставался только принцип. «Согласно постановлению Чингисхана, человек приписанный к определённой тысяче, сотне и десятку не мог покинуть их и перейти к другому хозяину под страхом смертной казни»[239]. Фактически речь идёт о том, что «в эпоху улусной системы Чингисхана и его преемников совпадение улусов, данных в держание и военных подразделений также было весьма полным, что и нашло выражение в делении всего народа на военные единицы, соответствовавшие той или иной градации улуса. Но теперь улус (тумен или тысяча) не был просто племенем или родом. Это был конгломерат различных племён и осколков старых групп. Чтобы заменить старые патриархально-общинные связи, потребовалась дисциплина Чингисхана, с её строжайшим запретом менять свои сотни или тумены»[240]. Только абсолютная власть Чингисхана могла позволить ему настолько свободно распоряжаться подчинёнными ему людьми в своих собственных интересах. И это имело тяжелейшие последствия для системы организации монгольских племён.

«Подобное смешение родов, поколений и племён монгольских при образовании «тысяч», этих основных единиц в здании империи Чингисхана, имело очень важные последствия для родового строя, который неминуемо должен был измениться и угаснуть. Потом распределение по «тысячам», распределение уделов знаменовало окончательное распыление целого ряда больших древнемонгольских племён, как, например, татар, меркит, джаджират, найман, кереит, остатки которых в большинстве случаев оказались разбросаны по разным улусам и уделам-«тысячам»»[241]. Реформа Чингисхана сделала ничтожной роль племени. Она лишила племя важной функции — обеспечения социальной организации. То, что перед этим племя вследствие военных завоеваний Чингисхана было лишено функции политической организации, не имело принципиального характера. Такое происходило и раньше в годы существования прежних кочевых государственных объединений. Но то, что Чингисхан разрушил организационное единство племени, а также принципы его социальной организации, оказало на него самое разрушительное воздействие. «В империи Чингисхана вместо родовых и племенных названий теперь появляются названия «тысяч», которые часто именуются прежними родовыми названиями, но также часто обозначаются по имени их нойонов, господ-тысячников»[242]. Следовательно, сама племенная структура потеряла свою актуальность и необходимость. Вместо этого появилось новое общество со строго организованным делением на «тысячи», которые стали выступать в роли новых организационных единиц. И важно отметить, что на первый план вышла военная функция данной организации. В первую очередь Чингисхан требовал от людей военную службу, а всё остальное носило вторичный характер.

В то же время простое разделение на тысячи это только часть решаемой проблемы. Необходимо было создать условия для новой организации. С одной стороны, необходимо было преодолеть неизбежное сопротивление старой элиты, силу племенной традиции и инерции организации кочевого общества. С другой — предложить новую перспективу, которая могла бы составить им альтернативу. Одно только силовое давление не могло обеспечить политической лояльности и организационной целостности столь разношёрстной массы людей.

Каким образом в государстве Чингисхана была решена эта проблема, можно понять, если обратить внимание на личную гвардию кешиктенов. Обычно роль кешиктенов рассматривается именно в этом качестве — личной гвардии Чингисхана. Однако наблюдается явная недооценка роли данного корпуса в процессе реформирования монгольского общества в целом и создания нового государства.

В «Сокровенном сказании» приводится следующее указание Чингисхана относительно корпуса кешиктенов: «В прежние времена наша гвардия состояла из 80 кабтеулсунов и 70 турхах-кешиктенов. Ныне вы учреждайте для меня сменную гвардию — кешиктен-турхах, образуя оную путём отбора из всех тысяч и доведя таковую до полного состава тумена (10.000). При составлении при нас корпуса кешиктенов надлежит пополнять таковой сыновьями нойонов-темников, тысячников и сотников, а также сыновьями людей свободного состояния, достойных при этом состоять при нас как по своим способностям, так и по выдающейся физической силе и крепости. Сыновьям нойонов-тысячников надлежит являться на службу не иначе как с десятью товарищами и одним младшим братом при каждом. Сыновьям же нойонов-сотников — с пятью товарищами и одним младшим братом при каждом. Сыновей нойонов-десятников, равно как и сыновей людей свободного состояния, каждого сопровождают по одному младшему брату и по три товарища, причём все они должны явиться со своими средствами передвижения, коими снабжаются на местах…»[243]. Из данной цитаты сразу бросается в глаза одномоментная резко возникшая потребность в многократном увеличении численности личной стражи Чингисхана. Всего 150 человек вначале и 10 тысяч потом. Ясно, что это не может быть объяснено резко возникшей потребностью в увеличении численности личной охраны.

Не следует рассматривать гвардию кешиктенов и только как специально созданное отборное соединение из лучших воинов, призванных играть решающую роль в боевых сражениях. Для этого «в составе гвардии имелась ещё одна особо отборная часть — тысяча храбрых (багатуров). В битвах этот отряд употреблялся в решительный момент, а в спокойные моменты составлял личную охранную стражу хана»[244]. Зачем же Чингисхану понадобилось создавать корпус телохранителей такой численности? При том, что общая численность армии в тот момент, когда она была разделена на новые организационные подразделения, составляла всего 95 «тысяч». Да и сам принцип формирования гвардии. Сын десятника должен брать трёх товарищей, сын сотника — пять и сын тысячника — десять. Таким образом, процент изъятия людей из обычных воинских подразделений получался очень высоким.

Однако важно заметить, что изъятие людей происходило не из просто воинских подразделений, а из ещё существовавших племенных структур. Причём набирались молодые люди, дети десятников, сотников, тысячников и их новоприобретённый статус сразу становился выше статуса даже собственных родителей. По словам Чингисхана, «мой рядовой кешиктен выше любого армейского начальника-тысячника. А стремянной моего кешиктена выше сотника или десятника. Пусть не чинятся и не равняются с моими кешиктенами армейские тысячники; в возникающих по этому поводу спорах с моими кешиктенами ответственность падёт на тысячников»[245]. А так как призыв в гвардию носил всеобщий характер, то это затронуло практически все племена, населявшие Монголию. Фактически это был очень серьёзный удар по прежней племенной структуре организации монгольского общества. Получив новый статус, наиболее энергичные молодые люди, включая детей всей племенной знати, оказались в положении над системой организации традиционного племенного общества. Более того, они оказались противопоставлены племенному обществу. Взамен им был обеспечен высокий социальный статус и перспективы карьерного роста.

В то же время организация такой гвардии имела и вполне реальный практический смысл. Чингисхан получил возможность использовать гвардию в качестве абсолютно лояльного кадрового резерва для формирования командного состава всей армии. Статус кешиктена был настолько высок, что практически полностью нивелировал различия между выходцами из различных племён, многие из которых ещё совсем недавно воевали против Чингисхана.

Логично предположить, что корпус кешиктенов гвардии Чингисхана преследовал примерно задачу обеспечения управляемости вновь образованным государством. При этом к цифре десять тысяч кешиктенов надо относиться с пониманием. Вполне возможно, что гвардейцы очень редко собирались вместе. Скорее всего, они оставались на своих местах, а новый привилегированный статус помогал с их помощью контролировать положение дел в Степи. По крайней мере, позже, при распределении наследства Чингисхана, упоминается только одна тысяча воинов его личной охраны. «В ту эпоху установлено следующее: личная тысяча Чингизхана, несмотря на то, что она главнейшая тысяча, численно не должна была превышать тысячу человек»[246]. То есть цель формирования гвардии кешиктенов-заключалась в том, чтобы создать новую социальную структуру в противовес прежним племенам. Задачи охранять Чингисхана перед кешиктенами не стояло. Впоследствии из них набирали управленческие кадры для всей империи.

Показательна биография одного кешиктена, приведённая в «Юань-Ши». «К юаньским дипломатам можно отнести уйгура Икхмиша, о чём свидетельствует его биография, помещённая в Юань-ши. Икхмиш начал карьеру со службы в гвардии. А затем по распоряжению Хубилай-хана периодически направлялся послом в «заморские страны», то есть в государства Индокитая и Юго-Восточной Азии. Икхмиш преуспел на дипломатическом поприще, за что был обласкан Хубилай-ханом. Икхмиш принял участие в военных акциях против непокорных правителей. Он командовал юаньским флотом в тысячу кораблей, когда в 1292 году монголами была предпринята военная экспедиция на острова Ява и Суматра»[247]. Из приведённой цитаты мы можем наблюдать карьеру типичного высокопоставленного чиновника времён Монгольской империи. Сразу бросается в глаза, что карьера Икхмиша начинается именно в гвардии.

Служба в гвардии является как бы школой, базой, которая затем позволяет выполнять самые разнообразные и разноплановые поручения в рамках единой имперской организации, от дипломатической службы до руководства крупными военными кампаниями. При этом этническая принадлежность уйгура Икхмиша не играет принципиальной роли. Данный пример относится к временам правления хана Хубилая, основателя монгольской империи Юань в Китае. Однако для нас важен сам принцип, который закладывался в организацию государства в момент его образования. «Привлекая степную аристократию к службе в гвардии и на командных постах в армии, Чингисхан дал ей прочную организацию, заменившую прежнее хаотическое положение, когда её представители были недисциплинированными предводителями нестройных и часто случайного состава ополчений. Отныне служба в войсках и обязанности начальников регулировались на основании твёрдого военного законодательства»[248]. При этом речь шла не только о степной аристократии. «Родовой принцип был нарушен (в государстве Чингисхана. — Прим. авт.) немедленно и сознательно. Командиры получили награды соответственно заслугам, а не по праву рождения»[249]. Вернее, можно сказать, что в государстве Чингисхана ставка делалась в равной степени и на тех, кто был оторван от традиционного общества, и на носителей племенных традиций. И вот тут мы вплотную подошли к следующему этапу становления новой монгольской традиции управления.

Все проведённые реорганизации традиционного племенного монгольского общества неизбежно привели к тому, что тем самым были заложены основы новой имперской организации. Армия стала костяком имперской организации общества. На вершине пирамиды находилась семья Чингисхана, власть которой была освящена законом, Яссой. Взаимоотношения армии и семьи Чингисхана стали базовой основой имперской организации монгольского общества. Племенная, этническая, религиозная и социальная принадлежность потеряли свою актуальность. Взамен наиболее активная часть общества получила возможность сделать личную карьеру в границах всей империи, невзирая на этническое, религиозное или социальное происхождение.

И в этом заключалась одна из главных причин, которые предопределили длительность существования той традиции управления, которая была заложена Чингисханом в начале XIII века, а также глубину и масштаб её воздействия на политическую, социальную и этническую карту Евразии. Эту традицию управления мы в дальнейшем будем называть «монгольской», безотносительно этнического характера этого названия, а подразумевая в первую очередь её имперский характер.

Таким образом, после 1206 года, времени провозглашения Тэмуджина Чингисханом, в Степи складывается совершенно новый тип степной государственности. Его главным отличием от прежних кочевых государственных объединений является снижение роли племени, резкое ограничение функций его политической и социальной организации. Взамен происходит реорганизация монгольских племён в военную организацию. При этом нарушаются все внутренние племенные системные связи, а также границы между племенами. В итоге всё монгольское общество составило единую монгольскую армию, разделённую на произвольно составленные «тысячи».

Фактически «тысяча» заменяет классическое племя в качестве нового структурного подразделения только что образованного монгольского государства, и что самое характерное — монгольского общества. Но подробнее об этом немного позже. Важно другое, что объединение монгольских племён произошло по армейскому принципу и это предопределило стремление вновь образованного государства к внешней экспансии. Тем более что уже существовала политическая программа — борьбы с чжурчженьской империей Цзинь. Причём данная программа имела очень чёткий экономический базис — обеспечение потребностей кочевого хозяйства в земледельческой и ремесленной продукции.

Исторически существовало только два возможных способа удовлетворения данной потребности — торговля или война, как форма внеэкономического принуждения. Но логика создания государства Чингисхана делала войну практически неизбежной. «Вышеизложенные постановления (имеются в виду законы Яссы. — Прим. авт.) служили, так сказать, цементом, чтобы скрепить в одно целое это рыхлое, кочевое, политическое тело, состоящее из бродячих, воинственных и «склонных к своеволию пастушеских народов»»[250]. Объединив силой племена и радикально нарушив традиционные основы их организации Чингисхан должен был предложить альтернативу, в том числе и в обеспечении основных потребностей. Он сосредоточил в своих руках, а следовательно, и в созданном им государстве все полномочия (которые раньше принадлежали племенам), а значит, и всю ответственность. И теперь он должен был направить энергию новой системы на обеспечение потребностей общества. В противном случае такая система не смогла бы просуществовать слишком долго. Поэтому война была предопределена.