6. Укрепление монгольской государственной традиции

Смерть в 1227 году Чингисхана неизбежно ставила вопрос о том, насколько жизнеспособным окажется в итоге созданное им государство. Тем более что по принципам своей организации оно было принципиально новым явлением для степной Евразии. Никогда ранее не происходило такого тотального разрушения прежней привычной для кочевого общества племенной системы. Причём это произошло в очень короткий период времени на значительной части степных пространств. От Маньчжурии на востоке до центральных районов современного Казахстана, которые к концу 1220-х годов уже прочно вошли в состав Монгольской империи.

Традиционно любое организованное кочевниками государство всегда имело в своей основе племенную структуру. В центре такого государства находилось либо доминирующее племя либо союз племён. В любом случае племя являлось главной организационной единицей, а их иерархия находилась в основе любой кочевой государственной структуры. Напротив, специфика созданного Чингисханом государства заключалась в том, что в процессе длительной борьбы за власть в Монголии в целях обеспечения лояльности многочисленных племён, он смог разрушить их организационную целостность. Сначала кочевники собственно Монголии вместе со своими семьями были перераспределены по новым организационным единицам — «тысячам» монгольской армии. При этом прежние племена потеряли своё значение. Затем в их состав вошли тюрко- и монголоязычные кочевники из приграничных с Китаем степей к югу от Гоби. Впоследствии в процессе осуществления завоеваний на западе в состав «тысяч» стали постепенно включать и представителей различных тюркоязычных кочевых племён из степей современного Казахстана.

Этот процесс был непростым, с учётом того, что для кочевых племён это была целая революция в общественных отношениях. Естественно, что происходившее в Монгольской империи силовое разрушение традиционных племенных связей было весьма болезненным. Соответственно, был весьма актуальным вопрос о том, как удержать в рамках такого государства всю массу кочевников, распределённых при Чингисхане по «тысячам» монгольской армии и при этом разбросанных на огромной территории, а также обеспечить их лояльность.

Кроме того, к 1220-м годам перед Монгольской империей остро встала задача найти способ радикально увеличить число «тысяч» в составе её армии. В основном это было связано с необходимостью обеспечить контроль над всеми захваченными в предыдущие годы огромными территориями, а также для дальнейшего ведения боевых действий на пограничных с ней оседлых территориях, в частности в Китае и на мусульманских землях в Иране.

Для обеспечения успешных наступательных действий было принципиально важно контролировать степи Евразии.

Во-первых, в связи с тем; что степные пространства были естественной базой для любых наступательных походов, как в направлении Китая, так и в случае ведения войны на западе. Любая имевшаяся в степях возможная конкуренция монгольскому государству создавала угрозу тылам наступающих армий.

Во-вторых, наличие где-либо в Степи традиционным образом организованных кочевых племён представляло угрозу базовым принципам организации созданного Чингисханом государства. Фактически первые являлись прямой альтернативой вторым. Несомненно, что для любых кочевников прежняя племенная структура была более привычна и привлекательна. Так было в случае с таким крупным тюркоязычным племенем, как кипчаки. К моменту смерти Чингисхана их было уже довольно много в составе монгольских «тысяч», хотя одновременно значительное их число ещё сохраняли свою самостоятельность в степях к западу от Волги. Здесь остро вставал вопрос о конфликте фактора племенной солидарности с лояльностью монгольскому государству. Любое ослабление последнего могло привести к распаду его основных организационных структур таких, как «тысячи», и восстановлению обычных племён.

В-третьих, составленная из кочевников армия Монгольской империи по своей сути являлась главной организационной опорой всей её государственной системы. Завоёванные оседлые территории в Китае и Средней Азии в своём большинстве находились под управлением перешедших на сторону монголов представителей местной политической элиты.

Взамен они получали полный контроль над сбором налогов и оплату услуг чиновников и необходимых им вооружённых сил. Каждое такое владение было миниатюрной копией традиционной для данной территории системы управления. Существовало также значительное число признавших власть империи и зависимых от неё небольших государственных образований, таких как владения уйгуров и карлуков в Восточном Туркестане. В то же время именно мощь монгольской армии, контролировавшей коммуникации между такими владениями, в целом обеспечивала их лояльность.

В-четвёртых, очевидно, что для решения всех стоявших перед Монгольской империей задач было явно недостаточно первоначального состава армии, сформированного из кочевников Монголии. Даже с учётом присоединения к ней представителей кочевых племён, живших в приграничных с Китаем степях южнее пустыни Гоби. Слишком большую территорию в конечном итоге ей необходимо было контролировать. Соответственно, монгольская армия остро нуждалась в пополнении для ведения дальнейших войн и общего контроля ситуации. Природные кочевники представляли собой наилучший контингент для пополнения «тысяч». Они были привычны к кочевому образу жизни и могли обеспечивать свои базовые потребности за счёт ведения кочевого хозяйства. Следовательно, они соответствовали главному требованию со стороны монгольской государственности к своей армии — отсутствию необходимости в её регулярном снабжении и оплате.

Все указанные обстоятельства диктовали тактику дальнейших действий. Перед Монгольской империей стояла первоочередная задача поставить под свой контроль, а значит, и интегрировать в состав своей армии всех возможных кочевников Евразии. Решение этой задачи обеспечивало монгольской армии контроль над всей степной Евразией. Это позволяло ей обеспечить надёжный тыл для ведения военных действий в любом возможном направлении. Кроме того, после завоевания оставшихся в Степи традиционных племён монголы могли ликвидировать их организационную структуру.

В результате у кочевников Евразии не оставалось бы никакой другой альтернативы, кроме службы в монгольской армии. Следовательно, монгольское государство могло свободно, не опасаясь возможных проявлений нелояльности, использовать кочевников, главным образом тюркоязычных, для пополнения прежних «тысяч» и формирования новых. Это позволяло резко увеличить численность армии и укрепить таким образом государственность Монгольской империи.

Судя по всему, именно поэтому монголы в процессе своих завоеваний так жестоко преследовали найманов и меркитов в Монголии, а также кипчаков и канглы в Средней Азии. До тех пор пока каждый такой племенной союз не был окончательно разрушен, нельзя было быть полностью уверенным в том, что выходцы из него будут полностью лояльны Монгольской империи. Всё-таки племенная солидарность всегда стояла в Степи выше лояльности чужому государству. Отсюда, собственно, и задача взять под свой контроль все степные пространства, где могла сохраниться прежняя традиционная структура организации кочевого общества. Кроме того, контроль над всей степью Евразии был также важен и для обеспечения безопасности той её части, которая уже входила в состав Монгольской империи. Другими словами, данное государство должно было стремиться к максимальному расширению своей степной территории ради своего самосохранения. Только так можно было обеспечить стабильность результатов того масштабного социального эксперимента, который был проведён Чингисханом в Монголии.

Однако расширение территории и потребность увеличения численности армии неизбежно должны были привести к изменению её состава. Естественным образом должна была снизиться численность выходцев из монголоязычных племён Монголии, Маньчжурии и степей южнее Гоби с одновременным увеличением числа тюркоязычных и прочих кочевников. Хотя тюркоязычные кочевники в составе монгольской армии присутствовали ещё со времён начала войны с империей Цзинь. В основном они были из числа тех, кто исторически проживал в степях южнее Гоби. Позднее попытки использовать тюркоязычных кочевников предпринимались в ходе войн против государства хорезмшахов.

Например, во время известного похода Джебе и Субэдая на запад уже отмечались случаи присоединения к монгольской армии тюркских и иранских кочевников. Ибн аль-Асир указывает, что в Закавказье «к ним присоединился ещё тюркский невольник, по имени Акуш, который собрал жителей этих гор и степей, тюркмен, курдов и др. Собралось у него множество народа и вошёл он в переговоры с татарами относительно присоединения к ним. Они согласились на это, будучи расположены к нему вследствие сродства. Соединились они и пошли во главе татар в Грузию»[325]. Такие отряды, скорее всего, сначала использовались как вспомогательные подразделения, но их присоединение к монгольской армии было только вопросом времени. Несомненно, что этому способствовала сама структура организации данной армии. Она состояла из «тысяч», не являвшихся по своей сути племенными ополчениями.

Здесь важно ещё раз обратить внимание на то обстоятельство, что армия Чингисхана не только не имела племенной основы, но и не была связана с каким-либо конкретным племенем. Причём с большей степенью достоверности можно утверждать, что не было и монгольского племенного ядра в империи. Объединение племён Монголии в рамках государства Чингисхана носило политический характер, а вновь созданный монгольский этнос был политическим проектом. Термин «мангу», «мэнгу», «монголы» уже широко использовался в отношении всех этих людей, но безотносительно их бывшей племенной принадлежности. Выше было высказано предположение, что данный обобщающий термин был введён для обозначения лояльных Чингисхану кочевников Монголии. Для всех них название «монголы» носило политический характер и должно было стать альтернативой многочисленным прежним племенным названиям.

Тот факт, что первоначальные «тысячи» армии были сформированы из уроженцев Монголии, отнюдь не означал, что их состав оставался неизменным. Данные «тысячи» не являлись ополчениями племён, соответственно государство могло свободно изменять состав «тысяч», исходя из имевшейся необходимости и при этом учитывая главный фактор — их общую лояльность. Это было принципиальное отличие от всех прочих степных государств, где племенные ополчения были главной силой армии.

Таким образом, можно предположить, что два главных критерия — опыт ведения кочевого образа жизни и отсутствие племенной альтернативы — были главными условиями для пополнения монгольской армии. Этническое происхождение, вероисповедание и языковая принадлежность не имели особого значения. Соответственно ничто не мешало государству приступить к формированию новых «тысяч», что неизбежно вело к изменению первоначального этнического состава армии. «Монголы стали правящей элитой разноплеменного народа, а старые племенные связи их подданных, расселённых по разным концам огромной империи, были навсегда разорваны»[326]. Единственное, что можно добавить к данной цитате, так это то, что «старые племенные связи» были точно так же разорваны и среди монголоязычных племён Монголии.

Несомненно, что в процессе формирования армии активно использовался и другой принцип, который был сформирован на раннем этапе становления монгольской государственности. Хорошо заметно, что в приведённом в работе Рашид ад-дина подробном списке руководителей «тысяч» практически не встречаются представители бывших крупных племён Монголии дочингисхановской эпохи. Например, такие как кереиты, найманы, тайджиуты или татары. Хотя очевидно, что выходцы из числа этих племён в это же самое время составляли довольно внушительную часть солдат монгольской армии. При этом согласно списку Рашид ад-дина «тысячами» в основном руководили выходцы из сравнительно небольших племён Монголии. Среди них были мангуты, джалаиры, баарины, суниты, урянхайцы, арулаты, кунгираты и другие.

Следовательно, можно предположить, что выходцы из тех племён, которые активно участвовали в борьбе с Чингисханом, при формировании «тысяч» были распределены между ними. При этом во главе «тысяч» были поставлены те военачальники, в чьей лояльности Чингисхан мог быть полностью уверен. Естественно, что таковых было очень много среди представителей тех небольших племён, которые составляли опору Чингисхана в ранний период ведения им борьбы за власть. В связи с этим весьма показательна история с «тысячами», отданными в управление племяннику Чингисхана Эльджидай-нойону, «часть их была из племени найман, часть из разных других племён. Уважаемыми эмирами этого войска были Атсуадай и Учкаш-гойон и некоторые другие эмиры из племени урянкат, имена которых не выяснены»[327]. Заметим, что в данном случае «тысячей», в состав которой входят воины из крупного племени найман, командуют представители сравнительно небольшого племени урянкат или урянхай. В их лояльности у Чингисхана не было сомнений. Например, из этого племени происходил один из лучших военачальников монгольской армии Субэдай-багатур.

Поэтому можно предположить, что такой же принцип вполне мог быть использован и при формировании новых «тысяч» монгольской армии. Для этого могли использовать выходцев из тюркоязычных племён, например тех же кипчаков, канглы, как, впрочем, и ираноязычных курдов и многих других. Одновременно их командирами назначали представителей небольших племён Монголии, уже доказавших свою лояльность Чингисхану.

Данная версия, в частности, позволяет ответить на вопрос, каким образом те всего четыре «тысячи» из состава монгольской армии в 129 «тысяч», которые согласно информации Рашид ад-дина были переданы семье Джучи, в итоге развернулись в гораздо более значительную армию. И откуда впоследствии, после распада в XV веке джучидского государства, на его месте появилось большое число племён, среди которых было очень много монгольских.

Если следовать Рашид ад-дину, то указанные четыре «тысячи» возглавляли тысячники из племён сиджиут, кингит и хушин[328]. Они составляли костяк армии улуса Джучи, которая была сформирована из местных тюркских кочевников. В итоге они не могли не исчезнуть в массе завоёванного тюркского населения степей Дешт-и-Кипчак. На этот счёт есть известное указание арабского историка Ибнфадлаллаха Эломари: «В древности это государство было страною Кипчаков, но когда им завладели Татары, то Кипчаки сделались их подданными. Потом они (Татары) смешались и породнились с Кипчаками и земля одержала верх над природными качествами их (Татар) и они стали точно как Кипчаки, как будто они одного с ними рода»[329]. Однако такое мнение не объясняет, почему впоследствии на данной территории оказалось так много названий исторических монгольских племён? Здесь и джалаиры и мангыты, и хунгираты, и многие другие, достаточно посмотреть известный список из 92 так называемых «узбекских» племён XV века, о которых мы будем говорить позже. Характерно, что в списке встречаются даже такие экзотические для данной местности названия племён, как авган и тангут. Возникает вопрос: откуда взялись на территории улуса Джучи эти племенные названия? Другой важный вопрос: каким образом несколько тысяч этнических монголов вообще смогли в итоге удержать под контролем огромную территорию исторической степи Дешт-и-Кипчак и массы покорённого ими местного тюркского населения?

Очевидно, что ситуация с интеграцией в состав нового государства покорённых им кипчаков и других кочевых тюрков была весьма неоднозначной. Если предположить, что количество пришельцев из Монголии изначально было незначительным, а основное население состояло из местных тюркоязычных кочевников, то главные перемены были связаны с политическими и организационными процессами.

По большому счёту, упоминание четырёх «тысяч», выделенных улусу Джучи при жизни Чингисхана, ещё ни о чём не говорит. Важно понять принцип, по которому шло образование новых «тысяч» по мере того, как расширялась империя. Судя по всему, принцип формирования «тысяч» монгольской армии был несложен. Из подходящих для их образования людей, в основном кочевников, произвольным образом формировалась новая «тысяча», во главе которой ставился проверенный военачальник, скорее всего, прошедший школу гвардии кешиктенов.

Мы уже отмечали, что большинство тысячников, отмеченных у Рашид ад-дина, были выходцами из различных монгольских племён, но среди них было очень мало представителей крупнейших племён Монголии — найманов, меркитов, татар и кереитов. Аналогичная ситуация, очевидно, складывалась и при образовании новых «тысяч». Они могли в разных пропорциях состоять из кипчаков, канглы, курдов, туркмен, представителей самых разных этнических групп, включая некоторых оседлых жителей из Китая, Киевской Руси, Грузии, Армении. Но во главе «тысячи» обязательно стоял человек, доказавший свою лояльность империи. Большинство из них были выходцы из небольших племён Монголии, таких как салджиуты, мангыты, урянхайцы, хунгираты или те же кингиты и хушины, которые упоминаются в списке тысячников улуса Джучи.

Если большинство воинов новой «тысячи» составляли, к примеру, кипчаки, а тысячником был, например, выходец из племени хунгират, то основным языком общения данной воинской единицы становился кипчакский вариант тюркского языка. В то же время в реестрах Монгольской империи, если таковые, конечно, были, данная «тысяча» называлась по имени возглавлявшего её тысячника. То есть «тысяча» такого-то хунгирата. «В империи Чингисхана вместо родовых и племенных названий теперь появляются названия «тысяч», которые часто именуются прежними родовыми названиями, но также часто обозначаются по имени их поуап,ов, господ-тысячников»[330]. На новые войска Монгольской империи фактически был перенесён принцип организации старых войск.

Другое дело, что формирование «тысяч» в Кипчакской степи происходило в более поздние времена по сравнению с аналогичным процессом на территории Монголии. Поэтому среди названий отдельных племён, образовавшихся на месте «тысяч» и ставших известными в более позднюю эпоху, и появились такие названия, как авган, тангут или араб. Потому что среди тысячников монгольской армии в это время уже было довольно много людей, не связанных с историческими племенами Монголии. Например, личной «тысячей» Чингисхана руководил воспитанный им лично выходец из тангутов некто Чаган. После того как его отправили на службу в Китай, «тысячей» стал командовать также тангут по имени Бурэ, «которого когда-то привели в качестве пленного и возвысили»[331]. Соответственно появление таких экзотических для степи Дешт-и-Кипчак названий, как авган или тангут, лишний раз доказывает, что оно не было связано с переселением на её просторы какой-то части данных народов, а с тем обстоятельством, что среди командиров монгольской армии были их представители.

Из всего вышесказанного следует, что племенная принадлежность конкретных «тысячников» стала автоматически использоваться в качестве идентификационного признака для возглавляемых ими «тысяч», а впоследствии по мере развития кризиса монгольской политической традиции стала названием новых самостоятельных племён. Отсюда, собственно, и вся масса новых для данной территории названий племён, ранее распространённых главным образом в Монголии. Эта версия позволяет ответить на вопрос, откуда в Дешт-и-Кипчаке при отсутствии факта массового переселения сюда племён из Монголии взялось такое количество монгольских по своей сути названий.

Таким образом, на определённом этапе эволюции Монгольской империи наступил момент, когда здесь начали дробить и почковать доставшиеся им в наследство «тысячи» армии, сохраняя при этом принципы их организации. Этот процесс набрал свою силу после смерти Чингисхана и начала нового этапа монгольских завоеваний. Новые «тысячи» формировались из воинов-кочевников, в основном тюрков, которые оказались предоставлены сами себе после военного разгрома их племенных объединений. Важно отметить, что такие военные единицы могли существовать только там, где были условия для кочевого образа жизни, потому что в таком случае не было необходимости содержать армию. В результате «тысячи» монгольской армии занимали обширные степные пространства, откуда они могли осуществлять военный контроль над зависимыми от Монгольской империи оседлыми территориями.

В то же время «тысячи» оказывались в полном распоряжении тысячников, что с учётом огромных расстояний в империи и удалённости отдельных подразделений от политического центра создавало проблему контроля над ними. По сути дела, вся Монгольская империя на первом этапе своего существования была одним большим личным улусом Чингисхана. Однако по мере увеличения численности входивших в его состав «тысяч» и территории, на которой они располагались, вопрос обеспечения управления ими наверняка стал весьма актуален.

Дело в том, что «тысяча» при всей её искусственности всё равно была самодостаточной организационной единицей. Она отдавалась в полное распоряжение тысячнику, который был для своей «тысячи» военным вождём, действовавшим в интересах империи в целом. С другой стороны, функции военного вождя были очень близки к функциям вождя племенного, а «тысяча» в организационном плане всё равно продолжала стремиться к племенной организации. Поэтому, несмотря на все жёсткие законы империи, через «тысячи» нельзя было полностью уйти от традиционной племенной организации кочевого общества. Более того, после смерти основателя империи его сподвижники вполне могли приобрести самостоятельные политические амбиции. В связи с тем, что у них находился контроль над отдельными подразделениями монгольской армии. К тому же эти войска были разбросаны по огромному пространству.

Выход из ситуации был найден в системе улусов. Новые улусы были точной копией большого улуса — Монгольской империи — и возглавлялись родственниками и потомками Чингисхана. Тогда же был сформулирован главный принцип политического устройства, своего рода системное требование, которое просуществовало вплоть до XIX века. Требование гласило, что во главе улуса может быть только чингизид.

В свою очередь, «тысячи» стали составной частью улуса. Первыми новыми улусами можно считать улусы четырёх сыновей Чингисхана. Каждый из них получил в своё распоряжение определённое количество «тысяч». Свои улусы получили и ближайшие родственники Чингисхана. В то же время улусы ещё не представляли из себя устойчивой организационной структуры. Их состав менялся в зависимости от текущих политических задач, стоящих перед империей. Поэтому, по большому счёту, указание Рашид ад-дина о том, что Чингисхан передал те или иные «тысячи» в распоряжение того или иного из своих сыновей, справедливо для конкретного периода времени.

Впоследствии в империи могли образовываться новые улусы для решения каких-либо политических задач — например, для похода на Багдад был организован улус Хулагу. С другой стороны, улусы могли расформировываться в случае нелояльности их владельца, именно так развивались события с улусами Чагатая и Угедея после прихода к власти Мункэ, потомка Тулуя. Важно другое — улусы чингизидов на длительную перспективу становятся основой организации кочевого населения степной Евразии. Улусы, состоящие из «тысяч», пришли на смену старой племенной организации. Таким образом, из степей Евразии исчезли названия и организация прежних тюрко- и монголоязычных племён. В дальнейшей истории больше не фигурируют найманы, кереиты, меркиты, кипчаки, канглы и многие другие. На их место пришли улусы чингизидов, и их деятельность составила основу монгольской традиции управления.

Чингисхану и его наследникам с помощью новой политической структуры удалось уйти от традиционной племенной организации и снизить тем самым риск племенного сепаратизма. Однако тот факт, что именно семья Чингисхана стала центром вновь созданной империи, нёс в себе и огромный разрушительный потенциал. Фактически племенные отношения в рамках государства были заменены отношениями семейными. Если раньше основным субъектом политических отношений в кочевом обществе было племя на разных уровнях его организации, то теперь такими субъектами стали возглавляемые чингизидами улусы. Соответственно, начало борьбы интересов различных семей было только вопросом времени. Пытаясь уйти от племенной раздробленности, в итоге империя пришла к расколу по семейному признаку.

Уже действия второго кагана Угедея вызывали определённое недовольство представителей других крупных семей чингизидов. Так, например, Угедей по своему желанию отдал своему сыну Кутану три «тысячи» из тех войск, которые принадлежали улусу его умершего брата Тулуя. Весьма показательны слова тысячников из улуса сыновей Тулуя, которые приводит Рашид ад-дин: «Это войско сулдусов и сунитов принадлежит нам, ныне же Угедей-каан отдаёт его своему сыну Кутану. Раз Чингизхан дал нашей орде долю, то почему мы её оставим другому»[332]. В ответ вдова Тулуя заявила: «Мы тоже ведь принадлежим каану»[333]. Второе поколение чингизидов, в которое входили дети основателя империи и его ближайшие родственники, ещё придерживалось общих правил игры, установленных Чингисханом. Но уже третье поколение — внуков, признавая действующие правила, тем не менее начало процесс раздела общего наследства. При четвёртом поколении — правнуков Чингисхана империя распалась на отдельные улусы, сохранив тем не менее все принципы организации.

Самый поразительный факт как раз и заключается в живучести монгольской традиции управления. Везде, где существовали монгольские улусы, были сохранены основы политического устройства первоначальной Монгольской империи. По большому счёту, искусственное воздействие на традиционные кочевые общества Евразии, осуществлённое насильственным путём, оказалось настолько мощным, что прошло сравнительно много времени, прежде чем из-под обломков монгольской традиции управления появились новые племенные структуры.

И всё же представители семьи Чингисхана ещё долго занимали особое место в системе политических отношений различных кочевых сообществ, даже после того как монгольская традиция управления была окончательно разрушена. С принадлежностью к этой семье во многом была связана легитимность осуществления власти. В Монголии этот период закончился в 1635 году с гибелью последнего чингизида — хана чахаров Лигдэн-хана. В Казахстане — с 1860-х годов, с момента проведения правительством Российской империи административной реформы. В её результате было ликвидировано влияние в казахском обществе местных чингизидов из рода торе, прослойки ак-суйек («белая кость»).

Таким образом, в процессе создания Монгольской империи основные изменения происходили в кочевых обществах. Перемены в структуре их организации позволили объединить в рамках одного государства всех кочевников Евразии и использовать весь их колоссальный военный потенциал. Именно это стало главной причиной грандиозных военных успехов Чингисхана и его потомков. В то же время завоевание развитых государств с оседлым населением не имело таких масштабных организационных последствий.

В частности, завоевание монголами Китая и стран мусульманского мира не привело к переменам в их организации. Они сохранили свою культурную традицию и этническую идентичность. В итоге монгольская политическая традиция стала частью обычной политической организации и в мусульманских обществах, и в Китае. При этом в китайском случае противники интеграции в местную среду были вынуждены покинуть Китай.

Первоначально единые принципы военно-политической организации Монгольского государства позволяли связывать воедино части империи от мусульманских территорий до Китая. Но впоследствии развитые традиции государственности, а также культурно-историческая специфика завоёванных монголами оседлых территорий привели к распаду единой государственности на отдельные части. Причём вновь образованные монгольские государства в процессах своего государственного строительства фактически следовали за зависимыми от них оседлыми территориями. Монгольские государства опирались на ресурсы зависимых территорий, что в конечном итоге вело к исчезновению монгольской политической традиции. Хотя и из этого правила были отдельные исключения, о которых мы будем говорить позднее.

Правление Угедея

После смерти Чингисхана новым правителем Монгольской империи стал его третий сын Угедей. Это решение было принято ещё при жизни основателя империи, никаких сомнений в его легитимности не могло возникнуть. Поэтому курултай, на котором избирали Угедея, был чисто формальным мероприятием и не сопровождался борьбой за власть.

По данным Рашид ад-дина, курултай состоялся в 1230 году, спустя некоторое время после смерти Чингисхана, последовавшей в 1227 году. В то же время «Сокровенное сказание» указывает на 1228 год как на время избрания кагана. По данным же «Юань-Ши», это произошло в августе-сентябре 1229 года. Но в любом случае это было уже чисто семейное мероприятие. Со всех сторон на курултай съехались в основном чингизиды. Кроме Чагатая и Тулуя, братьев Угедея, а также ближайших родственников самого Чингисхана, в курултае приняли участие представители третьего поколения чингизидов.

Отдельной группой приехали сыновья покойного Джучи-хана. Среди них его сын Бату. Причём, по данным Рашид аддина, сыновья Джучи приехали из самостоятельных улусов, расположенных в кипчакских степях. «Из Кипчака — сыновья Джучи-хана, из Каялыга — Чагатай со всеми сыновьями и внуками, из Имиля и Кунака — Угедей-хан с сыновьями; с востока их дяди: Отчигин, Бильгутай-нойон и их двоюродный брат Илджидай-нойон»[334]. Судя по всему, к моменту проведения курултая каждый из указанных чингизидов располагал определённым количеством людей, которые составляли его личный улус.

Каждый улус соответственно имел определённую территорию для кочевания, которая называлась юрт. Скорее всего, семьи солдат монгольской армии в своём большинстве уже были распределены между отдельными улусами тех или иных чингизидов. В то же время они входили в состав монгольских армейских «тысяч» и подчинялись приказам политического центра империи. То есть у отдельных улусов чингизидов в этот период уже были функции социальной организации, но ещё не было функций организации политической. С социальной точки зрения все составлявшие монгольскую армию воины вместе со своими семьями принадлежали отдельным улусам чингизидов, но распоряжался ими ещё каган, которому принадлежала вся полнота власти в государстве.

После курултая новый каган Угедей делает несколько распоряжений по дальнейшему использованию воинских ресурсов империи в разных стратегических направлениях. В первую очередь необходимо было решить существовавшие проблемы на западе владений империи. Возвращение основной монгольской армии в Монголию создало определённый вакуум на завоёванных ранее территориях. Для того чтобы восстановить контроль над ситуацией, один крупный отряд во главе с Джурмагун-нойоном (другое имя Чормаган-нойон. — Прим. авт.) был направлен в Иран, другой, под командованием Кокошая и Субэдай-багатура, в «Кипчак, Саксин и Булгар»[335]. Сам Угедей-хан вместе со своим братом Тулуем отправился в поход в Северный Китай против самого важного противника монгольского государства империи Цзинь. Решения Угедея явно носят общегосударственное значение и приняты они через головы чингизидов, возглавлявших те или иные улусы. Семьи воинов могут продолжать жить в данных улусах, но по приказу кагана сами воины направляются в поход под командованием назначенных им полководцев, которые не подчиняются отдельным чингизидам. Только каган определяет, сколько воинов, откуда и под чьим командованием должно направиться в тот или иной поход.

Правда, существует достаточно сложный вопрос: являлись ли действия Чормаган-нойона и Субэдай-багатура ещё чисто военной операцией или в походе воинов сопровождали их семьи? Если это была военная операция, то семьи воинов продолжали жить в улусах чингизидов, в основном расположенных на территории Монголии и контролируемых монгольским государством территориях Восточного Дешт-и-Кипчака. Если же воинов сопровождали их семьи, тогда фактически происходило формирование новой организационной единицы — монгольского улуса, который осуществлял передвижение на завоёванные территории с целью осуществления контроля над ними.

На первом этапе войн Монгольской империи воины обычно находились в походах, а семьи продолжали жить на территории Монголии, откуда они в своём большинстве и были родом. После похода воины всегда возвращались в родные края. Однако наверняка было весьма сложно поддерживать контроль над всей территорией империи с её огромными расстояниями. Точно так же было весьма затруднительно организовывать военные походы, направляемые из центра, расположенного в далёкой Монголии. Поэтому логично было перейти к постоянному размещению войск в том или ином регионе. Очевидно, что такие войска должны были функционировать как обычное кочевое племя, что позволяло им обеспечивать свои потребности за счёт ведения кочевого хозяйства. Это снимало с монгольского государства необходимость регулярного снабжения армии.

В истории монгольского государства походы Субэдая и Чормагана интересны тем, что с ними было связано начало размещения на завоёванных территориях на постоянной основе новых монгольских улусов. Причём этот процесс происходил одновременно с формированием в составе монгольской армии новых «тысяч» из тюркских кочевников. Отряды Субэдая и Чормагана действовали далеко от Монголии, в их передвижении на запад не могло участвовать слишком много выходцев из монголоязычных племён. В то же время перед ними стояли масштабные военно-политические задачи. В этой ситуации было логично начать формирование новых подразделений армии из тюрков.

Однако в пограничных районах этот процесс не мог иметь массового характера. Например, на Волге Субэдаю приходилось воевать с кипчаками. В Закавказье противниками Чормагана были те же кипчаки из состава бывшей хорезмийской армии, а также турки-сельджуки из Румского султаната. Совсем другое дело были те улусы потомков Джучи, которые под прикрытием Субэдая активно осваивали земли нынешнего Казахстана. Вдали от линии соприкосновения с противником они могли, по мере распространения данных улусов по степным просторам Казахстана, активно включать в свой состав местных тюркоязычных кочевников. Причём это происходило в рамках процесса формирования новых «тысяч» монгольской армии, в которых уроженцы степей Монголии составляют уже только какую-то часть воинов. Боевые действия Субэдая на Урале фактически предоставили улусам потомков Джучи необходимое им время для спокойного формирования новых «тысяч». Субэдай прикрыл улусы Джучидов с запада от поволжских кочевников, среди которых было много кипчаков.

В свою очередь, отряд Чормагана появился в Закавказье примерно в самом конце 1220-х годов. Если главной стратегической целью Субэдая была борьба против поволжских кочевников, большинство из которых составляли кипчаки и живущие севернее оседлые булгары, то Чормаган должен был решить проблему Джелал ад-дина.

После поражения в 1221 году Джелал ад-дин со своими людьми бежал на территорию Северной Индии, где с переменным успехом вёл длительные войны с местными мусульманскими владетелями. Несомненно, здесь он должен был также постоянно опасаться нападения войск Чингисхана. В связи с тем, что больших успехов Джелал ад-дин в Индии так и не добился, он в итоге решил попытать удачи в Иране, который ранее входил в состав Хорезмского государства. В Иране в это время правил брат Джелал ад-дина Гийяс ад-дин и располагались формирования бывшей наёмной хорезмской армии из числа канглы и кипчаков. Гийас ад-дин утвердился в Ираке, Хорасане и Мазандаране в 1223 году, он даже совершил завоевательный поход на Азербайджан[336]. Это произошло вскоре после ухода из Ирана в причерноморские степи монгольской армии Субэдая и Джебе. Однако уже в 1224 году Джелал ад-дин направился из Индии в Иран, следуя через земли современного Белуджистана.

К этому моменту Джелал ад-дин стал классическим военным вождём объединения кочевников. Костяк его людей составляли бывшие наёмные воины государства хорезмшахов, в основном кипчаки и канглы. При этом воины Джелал ад-дина передвигались вместе с семьями, как типичное кочевое объединение, останавливаясь на летовки и зимовки. К примеру, когда впоследствии Джелал ад-дин ослаб и его воины стали подвергаться нападениям местных владетелей, то «напал на них эмир Саваб и отобрал у них все находившиеся при них деньги, оружие и скот»[337]. На территории Ирана и Закавказья они в последующие годы были известны как хорезмийцы. Характерно, что когда в 1243 году, уже после смерти Джелал ад-дина, остатки его армии воевали с жителями Халеба в Сирии, то «хорезмийцы были разбиты и побросали жён, детей, припасы и вьючных животных»[338]. Естественно, что идентификационный признак «хорезмийцы» был связан с предшествующей службой кочевников кипчаков и канглы Хорезмийскому государству, а не проживанием на территории Хорезма.

По прибытии в Иран Джелал ад-дин разбил своего брата в битве у города Рей. После этого все усилия Джелал ад-дина были направлены на ещё одну попытку создания собственного государства. «Султан (Джелал ад-дин. — Прим. авт.) каждому из эмиров определил какую-то степень, а сборщиков податей послал к отправлению своего дела, всем дал грамоты и приказы; благодаря его присутствию у государства вновь появилась устойчивость»[339]. Это потребовало от него больших усилий для того, чтобы утвердиться как на бывших землях, входивших в состав государства хорезмшахов, так и на новых для него территориях. В период с 1224 по 1227 год Джелал ад-дин с переменным успехом воевал в Иране, Ираке, Грузии, Азербайджане, пытаясь подчинить их своему влиянию.

Судя по всему, Джелал ад-дин был весьма настойчив и его усилия вполне могли увенчаться успехом. Поэтому и был так важен поход Чормаган-нойона, целью которого был Джелал ад-дин. Перспектива усиления влияния последнего в Иране, Ираке и Закавказье не могла не беспокоить власти Монгольской империи. Кроме того, Джелал ад-дин со своим войском, состоящим в основном из тюркских кочевников, был весьма опасным для монгольского государства противником. «Кипчакские племена были связаны с этим домом (Хорезм) дружбой и любовью, ибо и в давние времена и ныне у них рождались дети только от матерей из числа посватанных и введённых в этот дом дочерей кипчакских владык. Поэтому Чингисхан и его сыновья сделали всё для уничтожения кипчаков, так как те были опорой силы хорезмшахов, корнем их славы и опоры их многочисленного войска»[340]. Хотя речь, собственно, шла не о физическом уничтожении кипчаков, а о создании условий для их последующей службы в монгольской армии. Именно в этот период монгольская армия уже начала активно комплектоваться за счёт тюрков, в первую очередь кипчаков и канглы. Соответственно, факт существования государства Джелал ад-дина, с его армией из кипчаков и канглы, был опасен для монгольского государства с точки зрения обеспечения лояльности тех выходцев из этих племён, и тех, которые уже находились на его службе и других, которых оно только собиралось привлечь к ней.

Примерно в 1227 году Джелал ад-дин был разбит монголами под Исфаханом. В 1231 году он погиб вследствие предательства одного из своих эмиров[341]. Последние отряды хорезмийцев, пришедших с Джелал ад-дином из Средней Азии, были разбиты в Сирии в 1246 году. Часть из них осталась в Сирии, некоторые отправились в Египет, другие под командованием Кушлу-хана перешли на службу к монголам[342]. Те кипчаки и канглы из состава хорезмийской армии, которые обосновались в Египте и Сирии, впоследствии пополнили ряды мамлюков.

После гибели Джелал ад-дина разовый военный поход Чормагана в Иран превратился в длительную оккупацию территории. Сам Чормаган обосновался в Муганской степи в современном Азербайджане, которая в наибольшей степени была приспособлена для ведения кочевого хозяйства, в Хорасане наместником был поставлен некий Чин-Тимур, выходец из кара-китаев, до этого бывший шихнэ (управителем) в Хорезме[343]. Чин-Тимур, в свою очередь, назначил управителями различных территорий в Хорасане местных уроженцев. В этой связи интересно, как в западных провинциях Монгольской империи постепенно начинает складываться система управления зависимыми территориями.

Собственно монгольские войска стремятся обосноваться в степных районах, там, где есть возможность поддерживать кочевой образ жизни. Например, как это сделал поселившийся в Муганской степи Чормаган. На оседлых же территориях фактически воссоздаётся существовавшая ранее система управления, опирающаяся на местных чиновников. Со своей стороны, монгольские войска помогают наместникам осуществлять общий контроль над ситуацией, сохраняя при этом неизменными основы своей собственной военной организации.

Отсюда вытекают два важных момента для понимания специфики управления территориями империи на западе их владений. С одной стороны, монгольская войсковая организация сохраняет свою неизменность, с другой — продолжают существовать все прежние принципы организации и управления завоёванных монголами оседлых государств и сообществ. Главная задача заключалась в том, чтобы каждая зависимая оседлая территория обеспечивала потребности монгольского государства и армии согласно своей собственной традиции управления. При этом монгольская армия осуществляла общий контроль над политической ситуацией.

Такая система имела прямое отношение к предшествующей практике обеспечения монгольской власти на оккупированных территориях, которая получила широкое распространение во время войны в Китае против империи Цзинь. Напомним, что монголы активно предоставляли перешедшим на их сторону чиновникам и военачальникам империи Цзинь контролируемые ими территории в управление. На западе монгольских владений данная практика также была широко распространена.

В то же время после возвращения в конце 1220-х годов основной монгольской армии из западного похода и выраженного на курултае намерения окончательно завершить завоевание чжурчженьского государства в Северном Китае встал вопрос об изменении существующей практики. Причём это имело отношение не только к вновь завоёванным китайским территориям, а также и к тем землям Китая, которые находились под управлением лояльных монголам цзиньских перебежчиков из числа китайцев, киданей и чжурчженей.

Каждое такое владение являлось автономной миниатюрной копией китайской государственной модели управления. Здесь функционировали все традиционные государственные институты, собирались налоги, из них финансировались необходимые расходы местного бюджета, включая оплату армии, системы образования и даже религиозного обеспечения в духе китайской традиции. Весьма показателен приведённый выше пример управления китайскими школами, которое при одном из таких цзиньских перебежчиков осуществлял автор надгробной надписи на могиле Елюй Чуцая. Какую-то часть доходов данные правители передавали монголам, например, в качестве обеспечения их войск, но в целом были вполне самостоятельны.

Естественно, что после успешного завершения западного похода Монгольская империя уже не так нуждалась в многочисленных самостоятельных правителях на китайских территориях. Напомним, что именно их деятельность во многом обеспечивала интересы монгольского государства в борьбе против чжурчженей. Кроме того, в начале 1230-х годов чжурчженьская империя Цзинь уже находилась на грани окончательного поражения, который и произошёл в 1234 году.

Соответственно, перед монгольским государством вставал вопрос о необходимости перехода к непосредственному контролю за сбором и последующим распределением налогов по классической и очень эффективной китайской государственной системе, без участия посредников в виде самостоятельных правителей. Подобное развитие событий было вполне естественным для любого завоевателя, кто брал под свой контроль богатый и хорошо организованный Китай. Если в самом начале борьбы с империей Цзинь, а также в тот момент, когда основная армия ушла в свой западный поход, монгольское государство по уровню своей организации ещё не было готово к восприятию китайской традиции управления (поэтому оно и предпочло оставить всё в руках местных правителей), то в начале 1230-х годов ситуация изменилась. Впрочем, изменились и задачи государственного строительства.

Несомненно, огромную роль в освоении монголами китайского опыта управления государством сыграли родственные им кидани. Кроме того, что они обладали собственным богатым опытом строительства империи Ляо на территории Северного Китая, долгое время они являлись ещё и составной частью администрации чжурчженьской империи Цзинь. При этом они были монголоязычны. Это автоматически делало их чрезвычайно важным элементом при строительстве Монгольской империи. Нельзя не отметить, что для племён Монголии кидани всегда являлись объектом для подражания.

Монголы очень многое заимствовали именно от них, и это имело отношение не только к умению использовать в своих интересах китайскую государственную традицию. В частности, традиционная причёска племён Монголии была прямым подражанием киданьской. «В верхах вплоть до самого Чингисхана и в низах до рядового подданного все бреют голову, оставляя три чуба, как у китайских мальчиков. Когда передний немного отрастает, его подстригают, а два боковых связывают в маленькие пучки и спускают на плечи»[344]. Или, например, характерно то, как у киданей происходило комплектование гвардии. «Семьи для гвардии отбирались в различных районах империи, при этом воин мог остаться в том месте, где он и ранее проживал со своими домочадцами, или переселяться для несения службы в новую область или, наконец, входил в состав отрядов, которые дислоцировались в главном лагере, около резиденции государя»[345]. Возможно, именно от киданей был взят Чингисханом принцип формирования собственной гвардии кешиктенов.

Кроме того, киданьское происхождение может иметь и один из наиболее известных в истории монгольских приёмов штурма городов. «Прежде всего, к обороняющимся сооружениям кидани сгоняли население прилегающих к городу районов. Пленные китайцы заваливали рвы и канавы срубленными деревьями. Кидани в этот момент применяли неотразимый по силе психологического воздействия ход — перед воинами, вооружёнными длинными шестами и прикрытыми тростниковыми щитами, шли пленники из китайцев, которые должны были первыми взбираться на стены по штурмовым лестницам и принять на себя сокрушительный удар осаждавших»[346]. Естественно, что кидани были чрезвычайно полезны монголам. Именно они и сыграли ключевую роль в тот момент, когда перед монгольским государством остро встал вопрос о налаживании системы управления многочисленными зависимыми от них китайскими территориями, сохранявшими свою внутреннюю автономию.

Существует мнение, что среди монголов происходила борьба двух точек зрения. Одна из которых утверждала, что необходимо очистить захваченные территории от оседлого населения и освободить больше места для пастбищ. Другая полагала, что гораздо выгоднее для монголов наладить систему эксплуатации оседлого населения. Защиту этой позиции перед каганом Угедеем обычно приписывают выходцу из киданей Елюй Чуцаю. Однако если учесть, что основной задачей походов Чингисхана на Китай было обеспечить население степей продукцией оседлого производства, то маловероятно, что вопрос о фактическом подрыве соответствующей экономической базы мог быть настолько популярен. Кроме того, тогда пришлось бы заново воевать с массой войсковых формирований из китайцев, киданей и чжурчженей, которые перешли на сторону монгольского государства в обмен на определённую долю самостоятельности.

Вряд ли необходимо было убеждать Угедея наладить обычную систему эксплуатации оседлого населения, это было вполне естественным шагом для любого завоевателя Китая. Тем более что усиление центральной власти после периода дестабилизации было вполне в духе соответствующей китайской традиции и не могло встретить большого сопротивления среди самостоятельных китайских и прочих командиров. Вполне возможно, что версия об особой роли Елюй Чуцая в спасении Китая появилась позже его деятельности. Другое дело, что он, как прочие кидани, способствовал обучению монголов управлять Китаем. «Елюй чу-цай уверял Угэдэя, что ежегодно можно получать 500 тысяч лян серебра, 80 тысяч кусков шёлковых тканей и 400 тыс. ши зерна от натуральных налогов с крестьян»[347]. При этом характерно, что все цзиньские перебежчики по-прежнему собирали налоги с подконтрольных им территорий. Этот процесс находился в руках всё тех же китайских чиновников, действовавших согласно прежним правилам. Теперь же речь шла о восстановлении единой государственной системы сбора налогов и их последующего распределения. Для этого было необходимо восстановить единство китайской бюрократии.

Символом новых тенденций в монгольском государстве стало проведение переписи. «С целью увеличения доходов казны от налоговых поступлений ханский двор начал перепись населения в Северном Китае, так же как впоследствии и в других завоёванных странах. Первая перепись проходила 6 сентября — 4 октября 1233 года»[348]. Именно кидани могли объяснить Угедею значение переписи и её важность для утверждения власти на китайских землях. «Надворные списки населения (хуцзи) составлялись в целях налогообложения с династии Хань. При Тан и Сун был установлен порядок, в соответствии с которым каждые три года из всех округов страны (чжоу) подворные списки населения и планы земельных угодий поступали в императорский секретариат»[349]. Параллельно шло создание императорской администрации управления по китайским стандартам. «Осенью, в восьмой луне (29 августа — 27 сентября 1231 г.) Угэдэй осчастливил посещением Юньчжун. Впервые была учреждена государственная канцелярия — чжуншушэн и были произведены изменения в рангах и чинах свиты: Елюй Чу Цай стал главой чжуншушэн, Няньхэ Чуншань (чжурчжень. — Прим. перевод.) стал первым заместителем канцлера, Чинкай (кереит. — Прим. перевод.) стал вторым заместителем канцлера»[350].

Однако наметились и различия в организации системы управления разными частями территории империи. В первую очередь это касалось особенностей в традициях управления, принятых в Китае и на территориях с преобладанием мусульманского населения. Перед последним походом на Цзинь был дан приказ «монгольскому народу из 100 лошадей отдать одну кобылу, из 100 коров отдать одну корову, из 100 овец отдать одного белого барана, приказ стал постоянным установлением. Впервые были устроены житницы, поставлены ямы — почтовые станции. Было приказано ханьскому народу Хэбэя провести перепись дворов и отдать налоги, Елю Чуцай был назначен главным над этим; люди Западного края были переписаны по едокай и отдали налоги — Махмуд Хорезми был главным над этим»[351].

Из данного отрывка хорошо видно, что население империи делится его авторами на три части. Первая — это собственно «монгольский народ», вторая — это жители Китая, и третья — мусульманское население. Каждой части предлагается система управления согласно их собственной традиции. Можно обратить внимание на указанное разделение между подворовой системой налогообложения в отношении Китая, и подушной системой в отношении мусульманских районов. При этом монгольский народ, под которым подразумевается монгольская армия, противопоставляется обеим системам управления оседлыми районами.

Монгольская империя с точки зрения её основателей в первую очередь состояла из народа, организованного в армейские «тысячи». То есть под народом империи подразумевались воины-кочевники, входившие в состав армии. Для всех прочих основной обязанностью было платить налоги.

Весьма любопытна в связи с этим речь Угедей-хана, приведённая в последних строках «Сокровенного сказания»: «Не будем обременять государство, с такими трудами созданное родителем нашим и государем Чингисханом. Получив всё готовое от государя-родителя, введём порядки, необременительные для народа. Пусть взнос в государственную продовольственную повинность — шулен — будет отныне в одного двухгодовалого барана со стада. Равным образом по одной овце от каждой сотни овец пусть взыскивают в налог для неимущих и бедных. В дальнейшем необходимо произвести по всему государству раздел земельно-кочевых и водных угодий. Для этого дела представляется необходимым избрать от каждой тысячи особых нунтуучинов — землеустроителей по отводу кочевий»[352]. Весь пафос данного отрывка обращён в адрес армии, которая для автора есть и государство, и народ, а для армии наиболее важным является решение вопросов её кочевого устройства. Далее в тексте есть интересное указание, «со всего народа, со всех тысяч»[353]. То есть под народом автором понимались те, кто находился в составе «тысяч» и являлся кочевником. Именно они и считались народом Монгольской империи. Фактически принадлежность к армии, к её «тысячам», означала более высокий социальный статус в обществе по сравнению с остальными группами населения, проживавшими на территории империи.

Естественно, что по мере расширения числа людей, включаемых во вновь формируемые «тысячи», увеличивался в размере и народ империи, который до определённого времени продолжал называться монгольским. Однако новые «тысячи» включали в себя уже не только выходцев из степной Монголии. Выше указывалось, что в их составе появилось много тюркских кочевников и других. Соответственно, по мере роста армии народ Монгольской империи не только увеличивался в численности, но и происходило заметное изменение его первоначального этнического состава. Неизменным оставался только их высокий социальный статус.

Весной 1231 года главная монгольская армия во главе с Угедей-ханом и его братом Тулуем выступила в поход против империи Цзинь. Война была крайне ожесточённой и продолжалась до 1234 года, когда империя Цзинь пала. В последний период войны монгольские войска воевали против Цзинь совместно с войсками южнокитайской империи Сун. Вместе с китайцами монголы брали штурмом последнюю столицу Цзинь город Цайчжоу. На оккупированных территориях в отличие от первого периода монгольских завоеваний сразу начинает создаваться администрация. Перед возвращением на родину Угедей-хан «поставил повсюду разведчиков-алгинчинов и воевод, баскаков-танмачинов, а в столичных городах Наньгин и Чжунду поставил даругачинов»[354]. Одновременно происходит ликвидация полунезависимых государств, которые были образованы в начальный момент завоевания Цзинь. Так, в 1233 году было принято решение о ликвидации государства Дун Ся (Восточное Ся), образованного в 1217 году цзиньским полководцем Ваньну, перешедшим на сторону монголов[355]. Власть империи на оккупированных территориях становится более прочной.

После разгрома Цзинь состоялся новый курултай. На нём среди прочих было принято также решение организовать большой поход на запад. На этом курултае уже не присутствует скончавшийся во время последнего похода на Цзинь Тулуй. На первый план постепенно начинает выходить третье поколение чингизидов. Причём весьма любопытно, что некоторые решения этого периода явно направлены на укрепление семейного единства чингизидов. Например, для участия в западном походе «было повелено: старшего сына обязаны послать на войну как те великие князья-царевичи, которые управляют уделами, так и те, которые таковых в своём ведении не имеют. Нойоны-темники, тысячники, сотники и десятники, а также и люди всех состояний обязаны точно так же выслать на войну старшего из своих сыновей»[356]. Самому Угедею «Сокровенное сказание» приписывает следующие слова: «Я, Огодай-хан, повсеместно оповещаю о том, что нам, со всею ревностию к слову старшего брата Чаадая, неукоснительно выслать на войну старших сыновей»[357].

В данном тексте хорошо видна некоторая демонстрация семейного единства представителями старшего поколения чингизидов. Возможно, что у этого поколения уже были серьёзные основания для беспокойства за единство империи. Они не могли не учитывать сложности поддержания прочных семейных отношений в государстве, занимающем такую большую территорию и построенном по семейному признаку. В этом смысле западный поход 1236 года — событие в истории Монгольской империи уникальное. Такое впечатление, что старшие чингизиды проводили его в воспитательных целях. Совместное военное предприятие с участием старших сыновей всех глав улусов должно было сплотить их. Тем самым это должно было помочь усилить единство империи.

Так как участие в западном походе принимали люди из всех улусов империи, то он явно носил ещё характер военного предприятия и не был связан с переселением больших масс людей. К моменту начала похода в 1236 году самые западные улусы Монгольской империи, принадлежавшие сыновьям Джучи-хана, территориально располагались примерно на территории нынешнего Казахстана, ближе к его центральной и восточной части. По крайней мере, эти улусы не кочевали близко от нынешней реки Урал, где ещё в 1229 году шли бои между монгольскими отрядами Кокошая и Субэдая, с одной стороны, и кипчаками, саксинами и булгарами — с другой.

В случае успеха планируемого похода для закрепления его результатов западные монгольские улусы могли переместиться на новые территории. Это автоматически делало сыновей Джучи наиболее заинтересованными в результате похода. Косвенным образом о признании этого факта говорит и решение назначить старшим чингизидом в походе сына Джучи Бату. При этом войска, вышедшие из различных улусов, находились под командованием своих собственных чингизидов. «На царевича Бури (внука Чагатая. — Прим. авт.) было возложено начальствование над выступившими в поход частями из Центрального улуса (очевидно, имеется в виду улус Тулуя. — Прим. авт.)»[358]. Остальные чингизиды также осуществляли пусть формальное, но руководство своими людьми. Это естественным образом создавало в ходе похода атмосферу конкуренции между младшими чингизидами.

Об одном интересном инциденте в связи с этим можно прочитать в «Сокровенном сказании». Во время похода Бату сообщил кагану Угедею о неподчинении ему, как старшему из чингизидов, Бури, внука Чагатая и сына самого Угедея Гуюка. В ответ в источнике приводятся слова Угедея, который демонстративно выступает против нарушения субординации. «У кого научился этот наглец дерзко говорить со старшими?…Не сказано ли в поучениях нашего родителя Чингисхана, что множество страшно, а глубина смертоносна. То-то вы всём своим множеством ходили под крылышком Субетая с Бучжеком, представляя из себя единственных вершителей судеб… Довольно! Дело это как полевое дело, я возлагаю на Бату. Пусть Гуюка судит Бату»[359]. И хотя данное заявление Угедея носит явно декларативный характер и Бату не имел возможности реально осудить своего соперника Гуюка, оно является очень показательным.

Очевидно, что уже в указанный момент единство империи оказывается под вопросом и неизвестный автор «Сокровенного сказания» пытается продемонстрировать объективность хана. Он показывает, как Угедей печётся об общегосударственных интересах, ради которых он даже готов отдать своего сына на суд его соперника Бату. Любопытно также указание Угедея о том, что младшие чингизиды в ходе похода на запад ещё не были самостоятельны в своих решениях. Оперативное руководство монгольскими войсками осуществляли вовсе не они, а «Субэтай с Бучжеком».

В интересах государства было логично поручить важное дело крупным военачальникам вроде Субедая или Чормагана. Однако в интересах семьи Чингисхана было сохранить общий контроль над ситуацией за её представителями. В результате неизбежен был конфликт интересов между чингизидами, среди улусов которых были распределены подразделения монгольской армии и крупными военачальниками, которые по поручению хана командовали этой самой армией.

Судя по всему, хан Угедей и его брат Чагатай отдавали себе отчёт в сути проблемы. Именно интересами сохранения единства империи можно объяснить идею направить в поход на запад старших сыновей из семей воинов из всех улусов, включая в их число и семьи чингизидов. Целью могло быть стремление поддержать связи между воинами из разных тысяч армии, разбросанных по огромной территории.

Кроме того, единство империи в определённой степени пытались укрепить ещё и на экономической основе. Так, в процессе государственного строительства отдельные завоёванные территории внутреннего Китая с оседлым населением были розданы различным чингизидам, несмотря на то, где географически находился его улус. Для Бату, жившего далеко на западе, в степях Дешт-и-Кипчак, к примеру, были выделены крестьянские дворы в Северном Китае, «в округе Пинъянфу». Также свои округа получили другие чингизиды. «Елюй Чуцай доложил императору о нерациональности этого, поэтому последовало повеление; прекратить титулованным особам ставить своих даругачи, а податные поступления с вышеуказанных дворов им будут выдавать чиновники, назначенные императорским двором: и без получения императорского указа — не набирать солдат и собирать подати»[360]. Елюй Чуцай в данном случае выступал за централизацию империи, фактически за восстановление прежней китайской традиции управления. И Монгольская империя уже при Угедее начинает стремительно адаптироваться к китайским условиям.

Уже в 1236 году по ходатайству Елюй Чуцая «для собирания и составления классических сочинений по истории и литературе, были призваны конфуцианский учёный Лян Шэ — исполнять должность главного начальника»[361]. Однако система улусов и огромные расстояния, которые занимала Монгольская империя, делали невозможным простое распространение китайских принципов государственного строительства на всю её территорию. Поэтому здесь наметился ещё один конфликт интересов. С одной стороны, имперская китайская традиция, основанная на строгой централизации власти. Здесь монгольское государство повторяло путь других кочевников, владевших Китаем, — киданей, чжурчженей. С другой — собственно монгольская традиция управления, основанная на системе улусов и максимально адаптированная к традициям именно кочевого общества. В результате при хане Угедее Монгольская империя шла по классическому китайскому пути развития, который подразумевал централизацию власти. Одновременно шло формирование системы самоуправляющихся улусов отдельных чингизидов, что, напротив, закладывало основы для децентрализации. При этом богатый Китай был только одним из центров притяжения интересов чингизидов и их улусов.

Когда Угедей раздавал территории Китая с крестьянами в типично восточное кормление отдельным чингизидам, имевшим собственные улусы в отдалённых районах империи, это должно было означать, что для монгольского государства Китай всего лишь добыча и один из возможных источников доходов. Очевидно, сам факт наличия у чингизидов источников доходов в разных оседлых частях империи, таких как Китай, Хорезм, Иран, был призван укрепить единство государства. Это должно было повысить потребность чингизидов в едином центре управления. Когда же Елюй Чуцай заменил право чингизидов собирать налоги в Китае на прямые денежные выплаты из государственной казны, он объективно усилил процесс адаптации Монгольской империи к китайской традиции. Одновременно он ослабил связи отдельных улусов чингизидов с Китаем, а также друг с другом. В целом после реформ Угедея, осуществлённых в духе централизованной китайской традиции управления, конфликт интересов между чингизидами стал практически неизбежен. В том числе и потому, что центральная власть в Монгольской империи обеспечивала контроль над богатым Китаем. А пока в 1236 году монгольская армия направилась в свой западный поход.

Поход на запад 1236–1242 годов

В этом походе помимо сыновей Джучи-хана приняли участие два будущих общемонгольских кагана — сын Угедея Гуюк и сын Тулуя Менгу. Кроме них были внук Чагатая Бури и младший сын Чингисхана Кулькан. Это делало поход весьма представительным мероприятием. Можно предположить, что главной целью похода было окончательное завоевание западной части степи Дешт-и-Кипчак, расположенной к востоку от Волги.

В первую очередь внимание Монгольской империи привлекали Поволжье и причерноморские степи, где к 1236 году продолжали существовать независимые государственные образования булгар, саксинов и кипчаков. Усилий отряда Кокошая и Субэдая, направленных против них примерно в 1229 году после прошедшего курултая, оказалось недостаточно. Особое беспокойство в Монгольской империи должно было вызывать существование на западе Дешт-и-Кипчака независимых кипчакских кочевых племён. Напомним, что одним из важных условий стабильности новой монгольской системы организации было отсутствие какой-либо политической альтернативы в виде традиционным образом организованных кочевых племён. И хотя к моменту начала похода на запад империя была вполне устоявшимся объединением, факт наличия в Степи неподконтрольных кочевых образований, в первую очередь кипчакских, не мог не вызывать беспокойства. Тем более что при хане Угедее начинается массовый процесс формирования новых армейских «тысяч» в основном из тюркских кочевников, среди которых значительную часть составляли как раз кипчаки и родственные им канглы. Поэтому было принципиально важно ликвидировать последнюю оставшуюся в Степи политическую и социальную альтернативу новым монгольским порядкам. Заметим, что к этому моменту Джелал ад-дин с его армией из кипчаков уже был разгромлен в Иране.

Осенью 1236 года монгольские войска начали наступление по двум стратегическим направлениям. Правое крыло во главе с Бату направилось на булгар, мордву, башкир и некоторых других, левое крыло во главе с Менгу и Гуюком широким фронтом двинулось от нижнего течения Волги в сторону Дона, осуществляя захват причерноморских степей. Главной целью последних были кипчаки. Бои в Поволжье и причерноморских степях, примерно в степных районах Дона и Северного Кавказа, продолжались до лета 1237 года. После их завершения на совещании чингизидов было принято решение начать наступление на русские княжества.

Поход на русские земли, скорее всего, был связан с необходимостью обеспечить фланги монгольской армии, действовавшей в причерноморских степях. Монголы стремились взять под свой контроль все независимые владения, расположенные по окраинам степи Дешт-и-Кипчак. Это задача была не настолько важна в 1222–1223 годах, когда кратковременный военный поход в причерноморские степи совершали войска под командованием Субэдая и Джебе. Однако в 1236–1237 годах, когда захват всего пространства степи Дешт-и-Кипчак стал стратегической задачей, наличие по соседству с монгольскими улусами независимых владений — русских на севере, булгар на северо-востоке, аланов (осетинов) на юге — было уже неприемлемым.

К этому моменту русские княжества являлись наиболее сильным потенциальным противником, имевшим к тому же тесные связи с кипчаками (половцами). Монголы к тому же не могли не учитывать, что один раз в 1223 году русские князья поддержали кипчаков в их борьбе против отряда Субэдая и Джебе. Тогда они смогли организовать военную экспедицию в причерноморские степи, которая, как известно, привели к битве при Калке. Известно также, что в том походе русских князей не участвовали северо-восточные князья, и в первую очередь самый сильный из них владимирский князь. Конечно, мы никогда не узнаем, были ли в конце тридцатых годов XIII века у северо-восточных русских князей планы по ведению активной войны против монголов или монгольские войска решили предпринять превентивную акцию исходя из расстановки сил в данном регионе. Однако в аналогичных ситуациях в 1218 году, когда войска Чингисхана, прервав войну в Северном Китае, выступили в поход против Кучлука найманского и в 1222 году, когда в причерноморские степи против кипчаков был направлен отряд Субэдая, монголы всегда старались действовать на опережение. После разгрома булгар и мордвы их следующей целью становились северо-восточные русские княжества.

Война с Владимирской Русью потребовала от монголов концентрации больших сил. Очевидно, поэтому, исходя из стратегической важности похода и учитывая силу противника, в нападении на русские земли приняли участие все чингизиды, участвовавшие в западном походе.

Поздней осенью 1237 года монгольские войска двинулись на Рязань и далее на Владимир. В декабре после шестидневного штурма пала Рязань, в начале января 1238 года у Коломны в ожесточённом сражении были разгромлены основные владимирские войска. В этой битве был убит сын Чингисхана Кулькан. В конце января была взята Москва, 7 февраля пал Владимир. В начале марта на реке Сить погибли князь Владимирский Юрий и последние владимирские войска. «Эмир этой области Банке Юрку (князь Юрий) бежал и ушёл в лес; его также поймали и убили»[362]. Монгольские войска начали отход в кипчакские степи.

Быстрый разгром монголами Северо-Восточной Руси зимой 1236–37 года вошёл в историю русского народа как наиболее трагичный её эпизод. Это было связано с масштабами разрушений, беспрецедентной мощью последовавшего удара и ошеломляющей быстротой военного разгрома. Свой отпечаток также наложил и последующая унизительная политическая зависимость от Монгольской империи и появление после её завершения на месте единого древнерусского этноса новых этносов — русских, украинцев и белорусов. Несомненно, события зимы 1236–37 года оказали большое влияние на всю последующую историческую идеологию русского народа и интерпретацию данных событий в том числе.

В то же время краткосрочный поход чингизидов на северо-восточные русские земли зимой 1236–37 года был несомненно важным, но всё же эпизодом в общей стратегической кампании по завоеванию западного Дешт-и-Кипчака. И во время этого похода монгольские войска не отказывались от прежней тактики своего поведения на завоёвываемых территориях. В случае отказа от сопротивления территории не подвергались разрушению. Обычно власть в таком случае оставлялась местному правителю. Так было в Северном Китае, в Хорезме, на территориях Ирана и Афганистана. Так, очевидно, было и на территории Владимирской Руси.

Например, известна ситуация, когда «на общем совете города Углича было решено, что после отъезда угличского князя Владимира Константиновича, когда Батый подойдёт к Угличу и «потребует сдачи его, то немедленно сдать город, встретить Батыя за городом и просить пощады людям и городу… угличский князь и бояре слыхали, что Батый не истреблял покорившихся ему городов, лишь бы это покорение не стоило татарской крови. Когда неприятель стал приближаться, «многочисленные толпы народа… рассыпались по лесам и укромным местам». Навстречу Батыю вышли с дарами, город был занят, но разгрому не подвергся»[363]. Опустошение русских земель не носило, судя по всему, абсолютного характера. «Именно Владимир был страшно обескровлен. Ни Ростов, ни Углич, ни Ярославль, ни Тверь, ни Кострома, ни Переяславль не подверглись, кажется, такому опустошению и разорению»[364]. В принципе такая политика монголов на Руси вполне соответствовала обычной тактике действий монгольской армии в ходе её завоевательных походов в Китае, Хорезме, Иране.

Для того чтобы снизить степень оказываемого им сопротивления, монголы обычно поддерживали переход местных военачальников и правителей на свою сторону на условиях сохранения ими власти и выплаты дани. Русские земли наверняка не были исключением. «В последнее время начинает покачиваться, а то и рушиться последний бастион сторонников радикальных изменений на Руси как факта монголо-татарского нашествия — археологические данные. Археологи уже далеко не так уверенно связывают все разрушения и пожарища с событиями 1237–1240 годов, говоря о зыбком основании такой трактовки»[365]. Кроме того, собственно военная операция монгольской армии продолжалась здесь сравнительно недолго, около трёх-четырёх месяцев. При том, что в русских княжествах XIII века в ополчение входило практически всё мужское население, сопротивление монголам могло и не носить всеобщего характера. По крайней мере, в ряде городов, например, в том же Угличе, оно явно не было слишком упорным.

После завершения кампании на территории Северо-Восточной Руси зимой 1237–38 года монгольские войска вернулись в кипчакские степи, откуда начали проводить военные операции против оставшихся в Степи кипчаков и аланов, проживающих в предгорьях Северного Кавказа. Причерноморские степи были естественной операционной базой для монгольской армии, состоящей из кочевников.

Контроль над Степью был принципиально важен для стабильности власти Монгольской империи в данном регионе. Это было связано уже не только с задачей ликвидировать последние существующие объединения кочевников, организованных по традиционному племенному принципу, но и с необходимостью обеспечить базу для будущего размещения монгольских улусов. Аналогичную задачу в это же время решал в Закавказье уже упоминавшийся выше Чормаган-нойон, который расположился со своими воинами в Муганской степи на территории современного Азербайджана. Отсюда военные формирования Чормагана контролировали положение дел в зависимых от монголов оседлых государствах. Впоследствии в более поздний период именно на таких степных территориях базировались монгольские улусы.

В течение 1238–1239 годов монголы вели интенсивные бои в кипчакских степях и на окраинах. «Осенью (1238 года. — Прим. перевод.) Менгу-каан выступил против черкесов и зимою убили тамошнего государя по имени Тукара. Шибан, Бучек и Бури выступили в поход в страну Крым. Берке отправился в поход на кипчаков. Потом Гуюк-хан, Менгу-хан, Кадан и Бури направились к городу Минкас (город аланов, расположенный на Северном Кавказе. — Прим. авт.) и зимой после осады, продолжавшейся один месяц и пятнадцать дней, взяли его»[366]. Весной 1239 года был взят Переяславль, осенью этого же года — Чернигов. «Когда Берке и другие царевичи занимались западной частью Половецкой степи, они были должны обеспечить себе правый фланг со стороны южного пограничья Руси и Половецкой земли»[367]. Характерно, что в то же время продолжались внутренние противоречия в южных русских землях. «Летописец рядом с рассказом о разгроме монголами Переяславля и Чернигова спокойно повествует о походе Ярослава к Каменцу, во время которого тот «град взя Каменец, а кнагыню Михайлову со множеством полона приведя си»»[368]. Последний пример весьма показателен. Переяславский князь Ярослав, отец Александра Невского, ставший после смерти своего брата Юрия новым князем владимирским, преследуя собственные внутриполитические цели, был в состоянии организовать военную экспедицию на дальнее расстояние.

Но всё же главной стратегической задачей монгольских войск в причерноморских степях, судя по всему, оставался разгром кипчаков. Об этом косвенно свидетельствует то большое значение, которое практически во всех источниках по истории Монгольской империи уделялось эпизоду с поимкой и казнью некоего кипчака Бачмана. У Джувейни он выделен в отдельную главу. «Одному из вождей поверженных кипчаков, человеку по имени Бачман, удалось уйти от преследования с отрядом кипчакских воинов, и к нему присоединились другие беглецы. Не имея никакого убежища или укрытия, он каждый день или каждую ночь отправлялся на новое место. Со временем зло, причинённое им, росло и наносимый им вред увеличивался»[369]. Против Бачмана выступил Менгу-хан, который смог настигнуть его на острове посредине реки Итиль (Волги). «Не успел Бачман опомниться, как был захвачен, и его войско было уничтожено за час. Монголы захватили в плен их жён и детей»[370]. Эта история практически в одном и том же виде повторяется и у Рашид ад-дина, и в «Юань-Ши».

Казалось бы, зачем официальной монгольской истории так подробно описывать этот эпизод. В ходе западного похода таких эпизодов наверняка было немало. Скорее всего, это можно объяснить принципиальной важностью для Монгольской империи окончательного покорения кипчаков. Естественно, что возросшее сопротивление их остатков, которое возглавил Бачман, не могло не обеспокоить монгольских руководителей. Кроме того, к этому моменту тюркские кочевники, в том числе и кипчаки, наверняка составляли уже внушительную часть монгольской армии, особенно той её части, которая находилась в западном походе, и действия Бачмана могли стать чрезвычайно опасными.

Для Монгольской империи действия военных вождей, возглавлявших традиционным образом организованные кочевые объединения, в принципе представляли серьёзную угрозу. В связи с этим можно вспомнить то внимание, которое монголы уделяли Кучлуку с его найманами или Джелал ад-дину с кочевниками канглы и кипчаками. Их ликвидация была принципиальным вопросом для политической системы Монгольской империи. Что касается Бачмана, то нельзя не отметить приведённое выше указание Джувейни о захвате жён и детей Бачмана, а также замечание Рашид ад-дина, что монголы «вывезли оттуда (с места поражения Бачмана. — Прим. авт.) много имущества»[371]. То есть Бачман и его люди явно не были чем-то вроде отряда повстанцев, а являлись типичным кочевым объединением. И судя по тому, что против него была брошена армия Менгу, и тому значению, которое придавала победе над ним монгольская официальная история, данное объединение было весьма внушительным и вполне могло на тот момент составлять некоторую политическую альтернативу власти монголов в кипчакской степи.

К 1240 году сопротивление в причерноморских степях и на прилегающих территориях, в Поволжье, на Кавказе, в северо-восточных русских княжествах было очевидно полностью подавлено. В том же 1240 году, по данным Рашид ад-дина, в Монголию были отозваны Менгу и Гуюк. «Гуюк-каан и Менгу-каан осенью того же года мыши по приказанию каана вернулись и расположились в своих ордах»[372]. Следующий этап похода монгольской армии на запад начался с захвата южнорусского города Киева поздней осенью 1240 года.

После взятия Киева монгольские войска направились в юго-западные русские княжества, Владимир-Волынское и Галицкое. «По пути «в Угры» множество бесчисленно русских градов взят, и всех поработи». Часть их бралась штурмом и защитники с населением уничтожались, некоторые сдавались и даже делались добровольными помощниками монголов (болоховские города, такие как Деревич, Губин и другие), но некоторые крепости монголы так и не смогли взять (Кременец, Данилов, Холм)»[373]. Затем монгольская армия по разным стратегическим направлениям двинулась в Польшу, Венгрию, где в апреле 1241 года практически одновременно в битвах при городе Легница и на реке Шайо разгромила соответственно польские и венгерские войска. Весной 1242 года монголы вышли к Адриатическому морю. Здесь их застало известие о смерти в декабре 1241 года кагана Угедея.

Смерть Угедея несомненно была серьёзным основанием для прекращения монгольской армией похода на запад. С политической точки зрения для возглавлявших поход Джучидов, как и других чингизидов, было крайне необходимо находиться ближе к центру империи в тот момент, когда происходит утверждение её нового лидера. Это было важно в связи с тем, что улусы чингизидов ещё не стали политически самостоятельными субъектами. Поэтому необходимо было защищать интересы отдельных семей в рамках единого центра управления империей.

В то же время отход монгольской армии в кипчакские степи мог быть также связан с выполнением основных задач западного похода, а также отсутствием стратегической перспективы сохранения постоянного монгольского присутствия в Центральной Европе. В частности, одной из задач монгольского наступления на запад было также завершение разгрома причерноморских кипчаков, одно из объединений которых под руководством хана Котяна отступило на территорию Венгрии. В венгерской степной Паннонии, естественном историческом месте базирования приходивших в Европу различных азиатских кочевников, кипчаки под защитой венгерского короля теоретически могли базироваться, сохраняя свой привычный кочевой образ жизни.

Для улусов Джучидов, которые к 1240 году занимали всю территорию исторической степи Дешт-и-Кипчак и в состав которых входило большое число собственно кипчаков, разгром кипчакского объединения Котяна несомненно был более важен, чем для Монгольской империи в целом. Возможно, поэтому второй этап западного похода проводился в основном уже силами собственно Джучидов без привлечения основных войск улусов Угедея и Тулуя, ушедших в Монголию вместе с Гуюком и Менгу. После разгрома Венгрии, затем Болгарии, в которых кипчаки получили убежище, задача была в целом выполнена. В дальнейшем кипчаки, потеряв прежнее самостоятельное военно-политическое значение, перешли на службу к королям Венгрии и другим государствам Балканского полуострова.

В частности, в 1240 году отряды кипчаков участвовали на стороне французских крестоносцев в войне против Никейской империи за Галиполи, а в 1242-м кипчаки воевали на стороне Никейской империи против Латинской империи за Фессалоники[374]. В 1245 году кипчаки участвуют на стороне галицко-волынского князя Даниила в битве при Ярославе, в которой он сражался против поддерживаемого поляками своего соперника на власть в Галицко-Волынском княжестве князя Ростислава Черниговского[375]. Ещё в 1270 году основу армии императора Никейской империи Михаила Палеолога, с которой он вёл борьбу против латинских баронов в Пелопонессе, составляют турки-сельджуки и половцы (кипчаки)[376].

В некотором смысле кипчаки из причерноморских степей повторили судьбу найманов Кучлук-хана, а также кипчаков и канглы из отрядов Джелал ад-дина, выступавших на Ближнем Востоке под именем хорезмийцев. После поражения и вынужденного отхода с территорий, где можно было бы сохранять привычный образ жизни, найманы, канглы и кипчаки в разное время приобрели статус наёмных военных формирований, а их руководители — Кучлук и Джелал ад-дин стали военными вождями.

Безусловно, чисто теоретически монгольские войска могли обосноваться в степях Паннонии и создать там операционную базу для действий против европейских государств. Примерно такую же, какую они создали в причерноморских степях и в Муганской степи в Закавказье. Однако это потребовало бы от них активных боевых действий по периметру венгерской степи. Например таких, какие монголы вели на протяжении предшествующих лет на периферии причерноморских степей против аланов, булгар, мордвы, русских и других. Проводить такие действия из Паннонии объективно было сложнее, чем из причерноморских кипчакских степей.

Во-первых, у Джучидов после ухода войск Гуюка и Менгу было заметно меньше ресурсов, нежели в начале западного похода. Во-вторых, потенциальный противник монголов в Восточной и Западной Европе был заведомо сильнее, чем на территориях вокруг Причерноморья, хотя бы по количеству и качеству каменных крепостей. Военные действия в Европе могли превратиться в изнурительную многолетнюю войну по типу войны в Китае. При этом её пришлось бы вести исключительно силами улуса Джучидов. В-третьих, по своей территории база в Венгрии была сравнительно мала, и это делало чрезвычайно уязвимым стратегическое положение монгольской армии в случае, если европейские государства организуют контрнаступление. Поэтому логично предположить, что поход в Европу помимо выполнения задачи ликвидации кипчаков Котяна был военным набегом и не преследовал цели закрепиться на её территории.

После завершения военного набега в Европу монгольские войска отошли в причерноморские степи, где к этому времени уже разместилась часть улусов Джучидов, переместившаяся с востока, с территории современного Казахстана. Тогда же, судя по всему, Джучиды распределили территории бывшей степи Дешт-и-Кипчак между собой. К востоку, примерно от нынешней реки Урал, расположились улусы старшего сына Джучи Орды и его братьев, включая Удура, Тука-Тимура и Шингкума. «С этим войском и четырьмя братьями он (Орда. — Прим. авт.) составил левое крыло монгольского войска (улуса Джучи. — Прим. авт.) и их до сих пор называют царевичи левого крыла. Его юрт и юрт этих братьев и их войска находятся на левой стороне (здесь имеется в виду либо современная река Волга, либо Урал. — Прим. авт.). Его улус и дети постоянно находятся там»[377]. В причерноморских степях западнее Волги разместился улус второго сына Джучи Бату-хана. Ещё один сын Джучи — Шибан расположился со своим улусом в южносибирских степях недалеко от современной Тюмени. Такая расстановка сил Джучидов в сороковых годах XIII века будет иметь значение для последующих исторических событий.

Таким образом, в период правления кагана Угедея Монгольская империя завершила войну в Северном Китае против империи Цзинь. В состав империи также вошли западная часть степи Дешт-и-Кипчак с прилегающими к ней территориями. Монгольский экспедиционный корпус под командованием Чормагана обосновался в Муганской степи в Закавказье, откуда частично контролировал территории Ирана и закавказских государств. Одновременно при Угедее империя начинает вводить систему регулярного налогообложения по образцу тех развитых оседлых стран, которые вошли в её состав, в первую очередь Китая и Хорезма. Постепенно восстанавливается административный аппарат управления, в который входят хорошо знакомые с ним местные уроженцы. В Северном Китае это кидани, чжурчжени, китайцы, в Хорезме и Иране — мусульмане.

В то же время в основе имперской организации находится разделённая на «тысячи» монгольская армия. При этом «тысячи» распределены между улусами отдельных чингизидов. А улусы являются основной организационной единицей империи и организованы как классическое кочевое объединение. Это уже не обычное традиционное племя дочингисхановской эпохи. Скорее, это военно-политическое объединение, находящееся под руководством того или иного чингизида.

При Угедее численность уроженцев Монголии в армии начинает стремительно сокращаться. После разгрома последних кочевых объединений кипчаков в Степи не остаётся больше никакой альтернативы монгольским улусам и монголы активно используют различных тюркских и других кочевников для пополнения старых и формирования новых «тысяч» своей армии. При этом тысячниками, скорее всего, становятся наиболее лояльные выходцы из небольших племён Монголии, прошедшие школу кешиктенов. Очевидно, стоит повторить ещё раз высказанную ранее мысль о том, что «тысяча», сформированная из кипчаков, венгров, канглы, уйгуров, но возглавляемая тысячником из монгольского племени хунгират, вероятнее всего, получала название по его имени. Это могло звучать примерно следующим образом — «тысяча» такого-то Бучжека, хунгирата. Соответственно, что именно таким образом названия монгольских племён дочингисхановской эпохи распространились по территории, где располагались монгольские улусы.

Важно отметить, что в состав «тысяч» могли входить не только природные кочевники, но и выходцы из оседлых государств. Однако «тысячи» должны были вести кочевой образ жизни. Судя по всему, главным тут был вопрос материального обеспечения. Кочевая система организации не требовала регулярного снабжения. Свои минимальные потребности монгольские улусы и входившие в их состав «тысячи» удовлетворяли за счёт кочевого хозяйства. Поэтому имевшие опыт кочевого образа жизни кочевники были более удобным материалом для формирования новых «тысяч».

В то же время кроме сформированных из кочевников «тысяч» монгольской армии, в империи в этот период существенную роль играли также вспомогательные войска из зависимых государств и владений, возглавляемые их собственными военачальниками. В основном это были формирования из оседлых владений, признавших власть монголов. По мере развития процессов централизации в Монгольской империи многие из самостоятельных оседлых владений постепенно ликвидировались. Например, в том же Северном Китае восстанавливалась прежняя имперская традиция управления. Соответственно, вставал вопрос о статусе формирований самостоятельных владений бывших цзиньских командиров из числа киданей, чжурчженей, китайцев, перешедших на сторону монголов в период их активных завоеваний.

Понятно, что данные формирования не входили в состав кочевых улусов чингизидов, не входили они также и в состав монгольского народа, под которым понимались люди, служившие в монгольской армии. В то же время они были частью Монгольской империи, её вооружённых сил. В связи с тем, что империя при Угедее восстанавливала систему регулярного налогообложения китайского типа, то, соответственно, она могла взять необходимые ей воинские формирования из числа китайцев, чжурчженей и киданей на своё регулярное обеспечение. Вместо практики предоставления тех или иных территорий местным владетелям в типично восточное кормление в обмен на воинскую службу Монгольская империя с помощью таких людей, как выходец из киданей Елюй Чуцай, проводит централизацию системы налогообложения и последующего распределения ресурсов.

Таким образом, в период правления Угедея стало оформляться противоречие между задачами развития централизованной империи и становлением улусов чингизидов. Первая тенденция была связана с восприятием Монгольской империей традиции управления покорённых ею оседлых государств, в особенности Китая. Вторая — с эволюцией собственно монгольской кочевой государственности. Проблемы взаимодействия этих двух тенденций в Монгольской империи являются ключевыми для понимания эволюции монгольской системы управления и её воздействия на судьбы различных народов Евразии, оказавшихся в зоне влияния Монгольской империи.

Правление Гуюк-хана

После смерти Угедея в Монгольской империи произошёл первый серьёзный внутриполитический кризис. Он был связан с проблемой престолонаследия. Так как вся власть в империи находилась в руках семьи Чингисхана, то и кризис уже носил внутрисемейный характер. Вопрос стоял очень остро: как обеспечить преемственность власти в отсутствие строгих правил, предусматривающих смену первого лица в империи. Напомним, что решение о том, что его наследником будет его третий сын Угедей, принимал лично Чингисхан. Одновременно он передал контроль над основной частью армии (101 тысячу из 129 тыс.) своему младшему сыну Тулую, а хранителем основного закона империи — Ясы — назначил второго сына Чагатая. Кроме того, каждый из сыновей, включая рано умершего старшего сына Джучи, а также братьев самого Чингисхана, получил свой личный улус. Налицо стремление Чингисхана распределить среди членов своей семьи функции управления государством. Он явно не хотел допустить доминирования кого-то одного и стремился создать условия для их взаимодействия. Однако у Угедея не было авторитета его отца и после его смерти ситуация с преемственностью власти оказалась сложнее.

Согласно законам империи воля кагана имела большое значение. Она подкреплялась всей мощью империи. Тем более что в период правления Угедея государство стремительно адаптировалось к местным системам управления в Китае и мусульманском дойре и использовала их в своих интересах. Соответственно в распоряжении центрального аппарата управления концентрировались огромные материальные ресурсы. Следовательно, в руках кагана была сосредоточена огромная власть, которая опиралась не только на политическую традицию и армию, но и на собранные с зависимых территорий средства. В то же время каждый из представителей семьи Чингисхана обладал собственным улусом, имел в распоряжении немалые людские и материальные ресурсы. В том числе и те, которые распределялись централизованно через государственную казну. Они ещё не были вполне самостоятельными правителями своих улусов и контролируемых ими территорий, но уровень достигнутой автономности был уже достаточно высок. К тому же огромные расстояния, занимаемые империей, объективно способствовали повышению степени изоляции монгольских улусов чингизидов как друг от друга, так и от центральной власти.

И вполне понятное желание Угедея закрепить власть в империи за своей семьёй встречала скрытое сопротивление со стороны других потомков Чингисхана. Тем более, когда согласно монгольской традиции управления подразумевалось, что власть в империи принадлежит всем чингизидам. Кроме того, принятие решения о преемнике кагана требовало коллегиальности. То есть новый каган должен был получить хотя бы формальную поддержку со стороны курултая, в котором должны были участвовать все чингизиды. Причём отдельным чингизидам было далеко не безразлично, кто именно будет контролировать центральную власть в империи. От этого зависела их возможность получать свою часть доходов от централизованного налогообложения оседлых территорий, а также стабильность их полуавтономного положения в собственных улусах.

Кстати, весьма показателен был приведённый выше пример, когда однажды Угедей, будучи каганом, передал часть наследства Тулуя своему сыну Кутану, что, естественно, вызвало недовольство среди потомков Тулуя. В новой ситуации любой из чингизидов, оказавшийся во главе Монгольской империи, был потенциально опасен для всех остальных. Всё это открывало большие возможности для начала интриг среди чингизидов по поводу престолонаследия и определения своего места в государстве.

Сразу после смерти Угедея власть в империи на время до выборов нового кагана фактически перешла к его вдове Туракин-хатун. Сам «Угедей ещё при жизни выбрал в качестве наследника престола и заместителя своего третьего сына Кучука. Но он скончался ещё при жизни каана. А так как каан его любил больше всех, то выбрал его старшего сына Ширамуна, сказал, что он будет наследником и заместителем»[378]. Одновременно произошла первая попытка захватить власть в империи. Её предпринял младший брат Чингисхана Отчигин. «Так как арена состязаний ещё была свободна и Гуюк-хан ещё не успел прибыть, то брат Чингизхана — Отчигин-нойон — захотел военной силой и смелостью захватить престол»[379]. Это первый известный нам случай попытки насильственного захвата власти в Монгольской империи закончился ничем. Отчигин вынужден был вернуться в свой улус и даже принял участие в курултае, где выбирали нового кагана.

Курултай собрался в августе-сентябре 1245 года и в сентябре-октябре выбрал третьим по счёту каганом Монгольской империи сына Угедея Гуюка. На курултае посчитали, что Ширамун «не достиг зрелого возраста»[380], и лучше всего назначить каганом Гуюка. Решение выдвинуть Гуюка вместо Ширамуна, которого выбрал своим наследником сам каган Угедей, несомненно принималось в семье Угедея, и ключевую роль в этом сыграла вдова Угедея Туракин-хатун. Именно она фактически управляла империей в период между смертью Угедея и избранием каганом Гуюка. Это был период безвременья.

Одно дело, что произошла попытка мятежа Отчигина. Другое — что после смерти Угедея было сразу нарушено централизованное управление империей. Различные чингизиды выпускали собственные распоряжения по эксплуатации территорий империи, выдавали пайцзы (золотые, серебряные медальоны, дававшие их обладателю самые широкие права. — Прим. авт.)[381]. Центральная власть в империи, попавшая в руки Туракин-хатун, не пользовалась популярностью и не обладала достаточной легитимностью. В этой ситуации решение выдвинуть Гуюка вместо Ширамуна было вполне логичным. Очевидно, Гуюк был более подходящей фигурой для выполнения задачи восстановления авторитета центральной власти и укрепления позиций семьи Угедея, нежели его племянник Ширамун. Гуюк был опытным полководцем, политической фигурой, равной по своему значению самому влиятельному из чингизидов третьего поколения Бату-хану.

При избрании Гуюк потребовал от прочих чингизидов заверений, что место кагана будет утверждено за его родом, в чём они и поклялись: «Мы никому другому не отдадим ханского достоинства»[382]. Следующие шаги Гуюка были связаны с восстановлением единства государства. После короткого суда за попытку переворота казнили младшего брата Чингисхана Отчигина. Кроме того, государство потребовало вернуть все документы, самовольно выданные чингизидами от его имени за период безвременья между смертью Угедея и избранием Гуюка. Тем не менее положение Гуюка в Монгольской империи оставалось непрочным. Главная проблема заключалась в Бату-хане, который контролировал западные монгольские улусы, принадлежащие потомкам Джучи.

Бату не присутствовал лично на курултае, где избирали Гуюка. Он сослался на болезнь ног, но фактически это был вызов Гуюку от его старого соперника. Вспомним отмеченную в «Сокровенном сказании» историю о ссоре Бату и Гуюка в ходе западного похода. В любом случае, отсутствие на собрании всех чингизидов наиболее влиятельного из них объективно ставило под сомнение легитимность избрания Гуюка. Подконтрольные Джучидам улусы занимали огромную территорию Дешт-и-Кипчака. Гуюк не мог не понимать, что отсутствие Бату на курултае означает его претензию на самостоятельность от центральной власти. Кроме этого Бату создавал нежелательный прецедент поведения для остальных чингизидов.

При отсутствии в семье Чингисхана верховного арбитра, каковым были сам основатель империи и его сыновья, второй каган Угедей и его брат Чагатай, в отношениях между младшими чингизидами всё больше начинают проявляться элементы конкуренции. В специфических условиях организации Монгольской империи это грозило расколом. Соответственно, автономный статус Бату становился главной проблемой для системы в целом и семьи Угедея в частности.

В этих условиях Гуюк принимает решение выступить в поход на запад. Мы не знаем, собирался ли он на самом деле воевать с Бату. У Рашид ад-дина по этому поводу есть указание, что вдова Тулуя Соркуктани-беки известила Бату о военных приготовлениях Гуюка[383]. Но это указание могло появиться позже описываемых автором событий, чтобы подчеркнуть особые отношения семьи Тулуя с семьёй Джучи. Вполне возможно, что война с Бату не входила в планы Гуюка.

В конце концов он был выбранным каганом империи и у него были возможности при организации какого-нибудь крупного военного похода потребовать от Бату выделить соответствующие воинские формирования в общую армию Монгольской империи. Каган имел несомненное право распоряжаться войсками из состава любых улусов чингизидов. Соответственно, если бы Бату отказался выделить войска, он поставил бы себя вне имперского закона. В то же время если бы он согласился, то тем самым фактически признал бы легитимность Гуюка как верховного правителя Монгольской империи. Поэтому военный поход был хорошим способом проверить лояльность слишком самостоятельного правителя.

Первым делом Гуюк направил на запад некоего «Илджидая и приказал, чтобы из войска, которое находится в Иранской земле, из тазиков выступило бы в поход по два человека от каждого десятка и подчинило бы враждебные области, а сам он решил пойти сзади»[384]. Одновременно Гуюк отправил в Китай Субэдая и Нагана. Судя по всему, Гуюк действительно собирался идти походом на юго-запад, в направлении Ирана и Багдадского халифата.

Маловероятно, что его целью в тот момент была война с Бату. Скорее он всё-таки намеревался мобилизовать часть войск Джучидов для завоевания Ирана, Месопотамии, Сирии. Тем самым он мог создать к югу от джучидских владений мощную опорную базу для дальнейших возможных действий против опасного соперника — слишком самостоятельного улуса Джучи. В какой-то мере эту программу позднее, в 1250-х годах, реализовал брат нового кагана Менгу Хулагу. Однако в самом начале нового похода, находясь в Самарканде, Гуюк скончался. С его смертью в Монгольской империи опять наступил период неопределённости.

Правление Менгу-хана

Отсутствие строгих правил престолонаследия в Монгольской империи вело к тому, что каждый из чингизидов в принципе мог претендовать на место кагана. Это открывало широкие возможности для интриг и создавало условия для начала жёсткой конкурентной борьбы за власть. Характерно, что хотя Гуюк и требовал клятвы от остальных чингизидов в стремлении сохранить власть за родом Угедея, тем не менее после его смерти власть в империи перешла в руки семьи Тулуя. Ключевую роль в этом сыграл старый соперник Гуюка и семьи Угедея наиболее влиятельный из чингизидов того времени Бату-хан. Он поддержал кандидатуру сына Тулуя Менгу на место нового кагана.

Сыновья Гуюка Хаджи и Нагу оказались не в состоянии удержать наследство отца в своих руках. Они начали борьбу за власть, каждый создал свою собственную ханскую ставку. Одновременно все остальные чингизиды «по собственной воле писали грамоты и издавали приказы»[385]. Повторилась ситуация, которая уже была один раз в империи после смерти Угедея. Начался острый кризис отсутствия центральной власти. Империя оказалась на грани распада. Однако решение Бату-хана изменило ситуацию.

В принципе Бату-хан, как старший из оставшихся чингизидов и самый влиятельный из них, вполне мог сам претендовать на место кагана Монгольской империи. Однако он предпочёл выдвинуть на это место сына Тулуя Менгу. «Какой другой есть ещё из рода Чингизхана царевич, который смог бы при помощи правильного суждения и ярких мыслей владеть государством и войском»[386]. Такое решение не могло понравиться чингизидам из других семей, но авторитет Бату и объединённые силы семей Джучи и Тулуя смогли убедить несогласных.

Причём характерно, что решение о том, что Менгу станет каганом, было принято не на территории Монголии, а в ставке Бату в кипчакских степях, куда для этой цели прибыли сыновья Тулуя. После чего «Бату приказал своим братьям Берке и Бука-Тимуру отправиться с многочисленным войском вместе с Менгу-кааном и в присутствие всех царевичей, устроив курилтай, посадить его на царский трон»[387]. Естественно, что это решение встретило сопротивление сыновей Угедея и Чагатая. Они два года отказывались принимать участие в курултае, а без этого собрание считалось нелигитимным. Правда, за время пребывания братьев Бату с его войском в Монголии многие из чингизидов, чьи владения находились в Монголии и на сопредельных территориях, согласились признать Менгу каганом. Среди них были племянники Чингисхана, а также некоторые потомки Чагатая и Угедея. Для их убеждения люди Бату и потомки Тулуя нашли свои «железные» аргументы.

В январе-феврале 1251 года Менгу был провозглашён новым каганом Монгольской империи. Проблему недостаточной легитимности курултая, связанной с отсутствием сыновей Чагатая и Угедея, решили просто. В ответ на запрос Берке о том, что делать, Бату ответил: «Ты его (Менгу-хана. — Прим. авт.) посади на трон, всякий кто отвратится от Ясы, лишится головы»[388]. Судя по всему, сопротивление кандидатуре нового кагана было весьма серьёзным. Не случайно после избрания Менгу по его приказу были казнены жена Гуюка Огул-Каймиш, а также Тогашай, жена сына Чагатая Йисун-буки. Казнили и группу нойонов, принадлежащих семье Угедея, их обвинили в заговоре. Чингизидов же старались пока не убивать. Внуки Угедея получили назначения в армию в Китай, а сын Гуюка Ходжа получил юрт в районе реки Селенги[389]. Фактически это был государственный переворот. Опираясь на военную силу, в том числе приведённую сыновьями Джучи из кипчакских степей, сыновья Тулуя захватили центральную власть в Монгольской империи.

Решающим фактором успеха переворота стала поддержка джучидов, в том числе и военная помощь, пришедшая из улуса Джучи. В связи с этим у Рашид ад-дина есть любопытное указание о том, что Менгу-хан, чтобы подавить недовольство, «послал Бурунтай-нойона с десятью туманами войска, состоявшего из храбрых тюрков к границам Улуг-тага»[390]. В данном случае автор, несомненно, имеет в виду армию, пришедшую из улуса Бату. Имя их командира, нойона Бурундая, хорошо известно как одного из ключевых военачальников улуса Джучи. Именно он командовал монгольскими войсками в битве при реке Сить в 1238 году, когда был разбит владимирский князь Юрий. Между тем упоминание в данном источнике о войске из тюрков демонстрирует, что процесс формирования новой монгольской армии из тюркских кочевников, в большинстве своём кипчаков и канглы, в улусе Джучи к этому времени был уже практически завершён.

Соответственно, сила и влияние Бату в Монгольской империи опирались не только на его старшинство в роду Чингисхана, но и на военное превосходство принадлежащего ему улуса над прочими улусами чингизидов. Джучиды под руководством Бату держали под своим контролем практически всю степь Дешт-и-Кипчак. В неё входили как территории современного Казахстана, так и причерноморские степи, со всеми их колоссальными людскими ресурсами из числа различных кочевников-тюрков. Только теперь вся эта масса тюрков, находившихся под командованием монгольских «тысячников», была распределена по монгольским армейским «тысячам», входившим в состав улусов чингизидов.

Хотя договорённости между семьями Джучи и Тулуя и привели к восстановлению централизации власти, тем не менее сама империя в организационном плане объективно стала слабее. Отказ Бату и Джучидов от борьбы за центральную власть наглядно продемонстрировал их приоритеты. Для них гораздо важнее было сохранить автономность своего положения. Оказав поддержку Менгу, они как раз и обеспечили себе самостоятельность. В принципе раскол Монгольской империи стал реальностью в тот момент, когда Менгу стал её каганом. Потому что одновременно на западе Империи улус Джучи утвердился в качестве первого самостоятельного государственного объединения, основанного на монгольской политической традиции. Новый каган был всем обязан Джучидам и лично Бату, а всё остальное стало лишь вопросом времени.

Однако и у Джучидов был мотив: иметь влияние на центральный аппарат управления Монгольской империей. Это позволяло им рассчитывать на получение своей доли от централизованно распределяемых государством ресурсов. Их источником было регулярное налогообложение оседлых территорий, и в первую очередь Китая, которое было организовано ещё при Угедее. Привилегированное положение Джучидов при кагане Менгу обеспечивало им весьма значительную долю в общих доходах империи. Естественно, что все усилия Менгу по наведению порядка и централизованному сбору налогов в империи встречали у Джучидов полное понимание и поддержку.

Именно в этот период на территорию Северо-Восточной Руси, подконтрольную улусу Джучи, приезжали от кагана «численники», проводившие переписи податного населения. «В 1257 году, когда согласно нашим летописям приступили к переписи в России, император, по словам «Юань-Ши», назначил в Россию сына своего зятя — Китата, на должность даругаци; в их обязанность в провинции помимо общего надзора за уходом дел по праву хранителей печати входили перепись населения, сбор дани и доставка её ко двору. Наши сведения о том, как производили перепись, дают основание предполагать, что за единицу считали не мужскую голову, а дом или семейство, подобно тому, как это издавна было принято в Китае»[391]. Это лишний раз свидетельствует о том, что Монгольская империя в этот период времени активно использует китайский опыт государственного строительства. Централизованный сбор налогов стал одной из главных задач имперской администрации по всей территории государства. И здесь нельзя не отметить ту роль, которую на этом этапе играл в Монгольской империи Северный Китай.

Значение Северного Китая для Монгольской империи заключалось не только в его масштабах, соседстве с коренной Монголией, количестве трудолюбивого населения и величине собираемых здесь налогов. Для империи огромное значение также имела китайская традиция государственного строительства. С помощью таких государственных деятелей, как Елюй Чуцай, а также других бывших цзиньских чиновников и военных, монголы воссоздали местную администрацию, обеспечивающую регулярную эксплуатацию податного населения. В то же время при Угедее, а затем Гуюке и Менгу монголы пошли дальше. Они попытались распространить принципы организации централизованной империи, построенной на китайской традиции государственного строительства, на всю Монгольскую империю.

Для монголов было вполне естественно обратиться к китайской традиции государственного управления. Во-первых, с данной традицией были хорошо знакомы выходцы из киданей и чжурчженей. Соответственно, можно было избежать зависимости от китайских чиновников при использовании их технологий управления. Это имело значение для завоевавших Китай кочевников с точки зрения эффективности контроля над ним. Во-вторых, существовала проблема двойственного характера организации монгольского государства. С одной стороны, при Угедее, Гуюке, Менгу существовала централизованная империя с системой налогообложения, а также частично финансируемой из центра армией. С другой — империя состояла из улусов чингизидов, обладавших определённой внутренней автономией. Эксплуатацией территорий занимались чиновники центрального правительства. В то время как собираемые ими ресурсы шли не только на государственное потребление, но и распределялись среди чингизидов, в улусах которых в то же время проживала большая часть собственно монгольской армии.

В целом необходимость использования в Монгольской империи китайского опыта государственного строительства была связана с рядом факторов. Во-первых, с географической близостью Китая к Монголии. Во-вторых, со значением Китая как богатейшего источника материальных ресурсов. В-третьих, стоит отметить имевшийся у киданей и чжурчженей богатый опыт управления Китаем и китайцами. В-четвёртых, огромная территория империи со столь разным населением, различающимся по языку, культуре и вероисповеданию, ставила вопрос об укреплении центральной власти. Отсюда стремление Гуюка и Менгу первым делом провести переписи населения даже на тех территориях, которые не были знакомы с этой традицией. Понятно, что сама концепция проведения переписей в этот период времени была чисто китайской традицией и была связана с потребностями государственного, общеимперского управления.

Однако механический перенос китайской традиции государственного строительства на огромную территорию Монгольской империи был заведомо неэффективен. Построить «китайскую» империю, управляемую по единым стандартам из Монголии, было практически невозможно. Проблема была не только в огромных расстояниях между отдельными провинциями империи, наличием в них собственных традиций государственного устройства и культурных особенностей. Значительно большее значение имело организационное деление империи на систему самостоятельных улусов, возглавляемых чингизидами. Фактически существовало противоречие между стремлением отдельных улусов к самостоятельности и попытками добиться централизации власти в империи в целом.

В принципе раскол империи на отдельные составляющие её части был практически неизбежен. Собственно монгольская система организации, состоящая из отдельных улусов чингизидов, не могла обеспечить каналов устойчивого распространения новой имперской традиции по всем завоёванным территориям. Во многом это было связано с тем, что вне пределов Китая на завоёванных оседлых территориях также весьма активно происходил процесс восстановления традиционных местных систем управления и эксплуатации местного населения.

Более того, каждый монгольский улус был открыт внешнему культурному и цивилизационному воздействию. Во многом это было обусловлено тем, что Чингисхан и его сподвижники создали принципиально новую систему политической организации кочевого общества. Они разорвали старые племенные связи и тем самым усилили степень взаимодействия кочевого общества с внешним миром. Это было связано с искусственным смешением внутри монгольских улусов выходцев из различных степных племён и даже оседлых жителей. Кроме того, имело значение повышение их политического статуса над всем остальным населением завоёванных монголами территорий.

Таким образом, монгольский улус представлял собой мощное военно-политическое объединение, доминирующее над окружающими его зависимыми территориями, но одновременно открытое внешнему влиянию. Поэтому монгольские улусы на местах находились между политикой имперского центра, которая опиралась на китайскую традицию государственного строительства, и тем влиянием, которое на них оказывали местные сообщества. Последние иногда обладали развитой собственной государственной традицией. При этом монгольские улусы также обладали собственной организацией.

По большому счёту, именно занимаемые империей огромные расстояния, несмотря на развитую почтовую службу, мешали построению единой централизованной империи китайского типа. Дело даже не в том, что сам факт проведения переписей как основного условия существования централизованной системы налогообложения, встречал упорное сопротивление, как это было на Руси. Проблема заключалась в том, что вне Китая оказалось невозможно построить китайскую систему управления. За пределами Китая не существовало чиновничьего сословия, способного обеспечить эффективное управление зависимым населением. Без наличия соответствующего бюрократического аппарата любые попытки организовать механический перенос китайской имперской традиции на другие зависимые территории были обречены на провал. Хотя нельзя утверждать, что такие попытки не предпринимались.

В этой связи весьма возможно, что одна из попыток создать подобную бюрократическую структуру была предпринята на территории Руси, где существовали так называемые баскаки. Введение института баскачества было тесно связано с переписью населения, а следовательно, и с организацией его регулярного налогообложения. «Ханские ярлыки не оставляют сомнения в том, что баскаки имели ближайшее отношение к сбору налогов»[392]. Причём, что характерно, баскаки располагались непосредственно на территории русских княжеств в отдельно стоящих слободах.

Любопытно свидетельство летописей о том, что в отряды баскаков набирали в том числе и местное население. Некий баскак Ахмат «имел в своём распоряжении отряды, которые пополнялись «людьми», сходившимися «со всех сторон», и состояли частью из «бесермен», а частью из «Руси»; они жили в особых слободах; в одном из таких отрядов, например, переходившем из одной слободы Ахмата в другую, было 30 человек «Руси» и двое «бесермен»»[393]. Важно, что баскаки не вмешивались в традиционную систему местного управления, которая оставалась в руках русского князя, за исключением, очевидно, одного важного момента — сбора налогов в интересах империи. Фактически баскаки должны были представлять военно-бюрократическую структуру. Её главной задачей было обеспечение унификации налогообложения согласно единым имперским нормам. Они, в свою очередь, базировались на китайской традиции государственного устройства.

Впоследствии когда централизованная Монгольская империя прекратила своё существование, то изменилась и система эксплуатации зависимой территории Руси. Вместо бюрократической системы, управляемой из имперского центра, налоги начинают собирать не баскаки, а местные князья. После чего они выплачивают налоги улусу Джучи, как преемнику Монгольской империи. Таким образом, русские князья получают свои территории от монгольского государства в кормление и централизованная имперская система налогообложения перестаёт существовать. Вместе с ней исчезают и баскаки, как неудавшийся прообраз имперской бюрократии китайского типа.

Вопрос об имперской бюрократии во времена Монгольской империи вообще очень интересен. Выше мы пришли к выводу о том, что при Угедее была восстановлена прежняя китайская система управления Северным Китаем, а затем при Гуюке и, особенно, при Менгу были предприняты попытки её распространения по всей территории Монгольской империи. Одновременно Китай приобрёл огромное значение для строительства Монгольской империи, как важнейший источник материальных ресурсов. Здесь централизованно осуществлялся сбор налогов, которые частично шли на потребление чингизидов, а частично на обеспечение административного аппарата, включая и снабжение имевшейся на территории Северного Китая армии.

Отсюда возникает вопрос: где находился в это время реальный административный центр управления китайскими провинциями Монгольской империи? Можно ли полагать, что он располагался в столице империи Каракоруме или на территории собственно Китая? Для понимания хода дальнейших событий это чрезвычайно важное обстоятельство.

Одно из наиболее интересных описаний Каракорума оставил монах Гильом Рубрук, посетивший его как раз во время правления Менгу-хана. «О городе Каракаруме, да будет вашему величеству известно, что за исключением дворца, он уступает даже пригороду святого Дионисия. Там имеются два квартала: один саррацинов, в котором бывает базар: другой квартал катайцев, которые все ремесленники. Вне этих кварталов находятся большие дворцы, принадлежащие придворным секретарям. Там находятся двенадцать кумирен различных народов, две мечети, в которых провозглашают закон Магомета, и одна христианская церковь на краю города»[394]. Несколько выше по тексту Рубрук сообщает, что «там имеется также много домов, длинных как риги, куда убирают съестные припасы хана и сокровища»[395]. Из этого описания очевидца заметно, что при Гуюке и Менгу Каракорум был в первую очередь политическим центром империи и одновременно главным центром потребления её ресурсов. Основным поставщиком данных ресурсов, скорее всего, был близлежащий Китай. Но в Каракоруме не было реального административного аппарата управления по китайскому типу, о существовании которого уже при кагане Угедее приводились сведения у Рашид ад-дина.

В связи с этим можно предположить, что восстановленный китайский аппарат управления располагался в завоёванных монголами городах Северного Китая. Здесь осуществлялся сбор налогов и их распределение. Причём часть налогов, вероятно, распределялась на местах на нужды самого аппарата управления. В него входили и финансируемые из государственной казны военные формирования. До времён Угедея эти формирования находились под контролем бывших цзиньских военачальников, перешедших на сторону монголов. После ликвидации самостоятельных владений и унификации системы управления войска из киданей, китайцев и чжурчженей перешли под прямое управление имперской администрации. Эта система управлялась через назначенных империей наместников. Они представляли центральную власть на местах, осуществляли сбор налогов, их распределение, а также управление набираемыми на местах воинскими формированиями.

Для политической системы империи Китай был важнейшим экономическим базисом и одновременно одним из источников формирования общеимперской идеологии государственного строительства. Однако проблема заключалась в том, что одновременно у Монгольской империи существовала ещё одна организационная основа — это созданная Чингисханом монгольская традиция управления, основанная на системе улусов, и противоречия между ними создавали все условия для будущего раскола. И такой раскол должен был пройти не только между отдельными улусами, но и между всем остальным миром Монгольской империи и Китаем. Вернее, тем монгольским улусом, который будет контролировать Китай и его ресурсы.

Приход к власти Менгу был последней попыткой сохранить единое монгольское государство в том виде, в котором его создал Чингисхан. Менгу, как и его предшественник Гуюк, начал с наведения порядка в государстве, усиливая централизованное начало. Он отобрал все ярлыки и пайцзы, выданные чингизидами в период безвременья, и приказал, «чтобы впредь царевичи не давали и не писали приказов о делах, касающихся провинций, без спроса у наместников его величества»[396]. «Запрещено князьям самовольно собирать народ к себе, а чиновникам производить поборы с народа под предлогом поездки ко двору»[397]. После наведения порядка в управлении Монгольской империи Менгу организует новые завоевательные походы. Причём это были последние походы, организованные последним общемонгольским каганом в общеимперских интересах.

Система организации данных походов наглядно продемонстрировала, что Менгу, в отличие от того же Угедея, уже рассматривал империю как достояние своей собственной семьи. И если для Угедея было важно сохранить общее семейное единство и единство империи (для этого он поставил, к примеру, во главе похода на запад 1236 года своего племянника Бату, подчинив ему своего сына Гуюка), то Менгу полагался только на своих. Один брат хана, Хулагу, был направлен на запад. Другой брат, Хубилай, воевал в Китае против китайской империи Сун. В Монголии для контроля ситуации оставался ещё один брат Ариг-буга.

Каждый поход преследовал собственные тактические и стратегические цели. Первый был направлен на продолжение завоевания южнокитайской империи Сун. Второй был предназначен для закрепления власти империи в Иране и завоевания мусульманских владений в Ираке, Малой Азии и Сирии. Важно также и то, что в организационном плане между этими двумя завоевательными походами была существенная разница. Война с Сун велась в основном с использованием значительных воинских ресурсов Северного Китая. Большую часть монгольской армии, воевавшей против Южного Китая, наверняка составляли многочисленные китайские, киданьские и чжурчженьские формирования, финансируемые по китайской управленческой традиции из единого центра. Однако костяк армии состоял из монгольских «тысяч», основная часть которых происходила из улусов, расположенных на степных территориях к северу от Великой Китайской стены.

В то же время армия, двинувшаяся по приказу Менгу на запад, была сформирована из представителей всех монгольских улусов. Во-первых, в распоряжение Хулагу были переданы войска, уже находившиеся в Иране под командованием нойона Байджу. Во-вторых, был отдан приказ выделить из всех монгольских «тысяч» по два человека из каждого десятка. «Определили, что из всех дружин Чингизхана, которые поделили между сыновьями, братьями и племянниками его, на каждые десять человек выделили бы по два человека и передали в качестве инджу Хулагу-хану. В силу этого все, назначив из своих сыновей, родичей и нукеров, отправили их вместе с войском на службу Хулагу-хану»[398]. То есть фактически был сформирован новый монгольский улус. Он должен был не просто завоевать новые территории, его главная задача заключалась в том, чтобы их освоить, взять под свой контроль.

У Рашид ад-дина есть указание о том, что для войска Хулагу было выделено всего «тысячу китайцев, камнемётчиков, огнемётчиков, арбалетчиков»[399]. Остальные войска состояли из тех, кто ранее проживал в монгольских улусах и входил в состав «тысяч». Этим армия Хулагу отличалась от той, которая под монгольскими знамёнами воевала в Китае. Ранее мы отмечали, что в монгольские улусы чингизидов входили главным образом те, кто был привычен к кочевому образу жизни.

К моменту начала похода Хулагу после разгрома монголами всех традиционных племенных образований на степных пространствах Евразии большая часть кочевников, в основном тюркского происхождения, уже была включена в состав монгольских «тысяч». Несогласные, в частности, кипчаки были вытеснены за пределы степных пространств. Часть из них оказалась в Венгрии, Болгарии, греческой Никейской империи, другие в Сирии и Египте. В результате приказ выделить по два человека из каждого десятка монгольской армии автоматически приводил к тому, что в составе войска Хулагу преобладали кочевые тюрки. Соответственно, вновь сформированный монгольский улус Хулагу состоял главным образом из тюрков.

Важно подчеркнуть также, что поход Хулагу был связан с переселением значительных масс кочевников на другое место жительства. В этом заключалось его кардинальное отличие от ранних походов на запад того же Субэдая, которые являлись военными походами, в то время, когда семьи его воинов продолжали жить на территории коренной Монголии. В некоторой степени аналогичная ситуация была и с походом на запад 1236–1240 годов, осуществлённым под руководством Бату-хана. Кроме войск из улуса Джучи в армию Бату входили отряды из других монгольских улусов. После завершения похода все они вернулись обратно. Семьи же воинов из улуса Джучи переместились на вновь завоёванные земли в причерноморских степях уже после завершения похода. Причём в процессе освоения новых территорий произошло увеличение данного улуса за счёт массового включения в его состав выходцев из разгромленных монголами местных кочевых племён, в частности кипчаков.

Поход Хулагу интересен также и тем, что он был явно призван укрепить на западных землях власть семьи Тулуя. Хулагу получил в своё распоряжение монгольский улус, состоявший из 20 процентов всех военных ресурсов остальных улусов империи. При этом речь не шла о тех войсках Монгольской империи, которые не входили в состав улусов, например, о китайских и чжурчженьских войсках в Северном Китае, подчинявшихся напрямую имперской администрации. Недаром Рашид ад-дин специально отдельно оговорил факт направления в армию Хулагу тысячи «китайских арбалетчиков».

Одновременное изъятие такой внушительной части воинов из состава улусов чингизидов объективно вело к ослаблению их военно-политического потенциала. А так как новый улус возглавлял брат кагана Хулагу, то, естественно, что таким образом семья Тулуя укрепляла свои позиции. Причём это происходило в рамках монгольской традиции государственного строительства. С учётом того, что центральная власть в Монгольской империи, основанная на китайской традиции государственного строительства, также находилась под контролем семьи Тулуя, то создание отдельного улуса Хулагу объективно вело к росту её влияния во всей империи и степени контроля над ней.

Судя по всему, в состав нового улуса воины передавались уже вместе с их семьями и хозяйством. Поэтому и движение войска Хулагу на запад было очень медленным. Летом 1254 года улус Хулагу «летовал в окрестностях Алмалыка» в Восточном Туркестане, следующим летом 1255-го «расположился у Самарканда» и только в 1256 году достиг Ирана[400]. На каждом этапе к Хулагу, выполняя приказ кагана, присоединялись все новые отдельные отряды из различных улусов. При этом подвижные передовые подразделения из улуса Хулагу проводили операции на территории Ирана уже с 1253 года.

К этому времени с 1227 года на территории Закавказья находились монгольские войска под командованием сначала Чормагана, а после его болезни — Байджу. Чормаган был отправлен в Иран и Закавказье сразу после избрания каганом Угедея с целью преследования наследника хорезмшаха султана Джелал ад-дина. Примерно в 1231 году султан был убит, а отряды Чормагана обосновались в Муганской степи, расположенной в современном Азербайджане. «А с приближением зимы они ушли в долину, называемую Муганской, в страну Агванк, ибо там они проводили зиму, а весной снова начинали свои набеги на разные области»[401]. Под контролем Чормагана и его людей находились Иран и всё Закавказье. При этом большая часть территории оставалась в руках прежней знати, признававшей власть монголов.

Зависимые территории выплачивали налоги и были обязаны выставлять войска по требованию. В частности, по свидетельству армянского хрониста Гандзакеци монголам подчинялись многие армянские владетели. «Тогда им изъявили покорность сын Закарэ Шахиншах, и ишхан Ваграм и сын его Ахбуга и многие другие. И каждому из них возвращены были его владения. Затем стали притеснять их податями, постоянными своими посещениями и требованием выделить воинов»[402]. Требование выделять войска было, судя по всему, ключевым по отношению к зависимым владениям.

Такое положение дел напоминало ситуацию в Северном Китае до реформы Угедея. Войска из зависимых владений чжурчженей, киданей и китайцев составляли значительную часть монгольской армии, воевавшей в Китае на первом этапе войны. Аналогичная этому ситуация была и в Закавказье. Причём очень часто как в том, так и в другом случае название «монгольская армия» имело обобщающее значение. В частности, показательна история, когда некий «Хасан Прош, сын Васака Хахбакяна, во главе армянского войска осадил Муфаргин (Тигранакерт), где укрылся один из князей эйюбидов. Осада длилась два года. С большим трудом монголы захватили этот город и затем перебили всех защитников»[403]. Характерно, что в данном случае под именем монголов фигурирует армянский князь со своими воинами.

В то же время монгольская армия Чормагана базировалась в Муганской степи, где можно было вести кочевой образ жизни, и пополнялась она в первую очередь людьми, способными к такой жизни, то есть природными кочевниками. В основном это были тюрки и курды. Можно вспомнить некоего Акуша с отрядом из тюрков и курдов, присоединившегося к армии Субэдая, когда в 1223 году он совершал рейд в Закавказье. Следовательно, отряд Чормагана представлял собой типичный монгольский кочевой улус, осуществлявший внешний контроль над окружавшими его зависимыми территориями и в определённой степени состоявший из местных кочевников.

Однако на территории Китая независимые владения были ликвидированы ещё при правлении Угедея. В то время как в Иране и Закавказье они сохранились вплоть до прихода сюда Хулагу. Это является следствием того, что данный регион находился на периферии Монгольской империи. Здесь так же, как и на расположенной севернее зависимой Руси, при Гуюке и Менгу монголы проводили переписи населения как необходимое условие для организации регулярного налогообложения. Например, в Армении в 1247 году перепись проводили по приказу Гуюк-хана, а в 1254–55 гг. — по приказу Менгу-хана. «Начиная с 10 лет и старше всех, кроме женщин, записали в списки. И со всех жёстко требовали податей»[404]. Но сама по себе перепись населения, так же как и на Руси, без поддерживающего её административного чиновничьего аппарата не могла дать должного результата. Тем более если местные владения сохраняли свою самостоятельность.

В Закавказье и Иране монголы, так же как и на Руси, где эту роль выполняли баскаки, предпринимали попытку создать централизованную администрацию для сбора налогов. «И так, обобрав всех, они оставили злобных востиканов в тех странах, чтобы они взыскивали то же самое ежегодно по тем же спискам и указам»[405]. Однако без строгой иерархичной системы управления и бюрократии реальные полномочия по сбору налогов и учёту населения постепенно переходили к откупщикам, которые выкупали право собирать налоги. Например, упомянутый выше баскак «Ахмат собирал дань, согласно тексту летописи, не по обязанности баскака, а по праву откупщика, поскольку он откупал сбор дани у ордынской администрации»[406]. В христианских землях, на Руси и в Армении в такой роли обычно выступали мусульмане.

Широкое распространение на западе империи права откупа налогов подрывало идею централизации на китайской организационной основе. В частности, невозможно было ввести единые централизованные стандарты управления ею так, как это было сделано в её китайской части. То, что сравнительно просто удалось сделать с помощью бывших китайских, киданьских и чжурчженьских чиновников в Китае, никак не могло получиться на русских землях и в Закавказье. Очевидно, это справедливо и для других частей Монгольской империи, не входивших в пространство Китая. Это, естественно, не способствовало укреплению империи.

В принципе поход Хулагу и должен был решить накопившиеся в Иране и Закавказье организационные проблемы. По большому счёту, его задачей была интеграция западных земель в состав империи. С одной стороны, новый монгольский улус становился наиболее мощным во всей империи. С другой — его присутствие на западе должно было способствовать укреплению единства империи путём распространения единых стандартов управления ею согласно китайской традиции. Обе эти тенденции в первую очередь были призваны укреплять позиции семьи Тулуя, которая контролировала центральный аппарат управления и одновременно использовала его полномочия для увеличения размеров собственного семейного улуса.

В то же время поход Хулагу интересен и с иной точки зрения. Появление на территории Ирана и Закавказья крупного улуса во главе с братом кагана позволяло решить проблему излишней самостоятельности находившихся здесь монгольских войск. Судя по всему, до появления Хулагу монгольские войска в Иране не входили в систему улусов отдельных чингизидов. Скорее всего, они напрямую подчинялись имперской ставке. Во время периодов междуцарствия после смерти сначала Угедея, а затем и Гуюка Чормаган и Байджу фактически оказывались предоставлены сами себе. Это наверняка доставляло определённые проблемы. К примеру, у Рашид ад-дина приводится беседа Хулагу с Байджу по прибытии в Иран. «Чурмагун-нойон помер. Ты на его месте что сотворил в Иранской земле? Какую рать разбил, каких врагов покорил?»[407]. Недовольство, скорее всего, вызывала вовсе не низкая эффективность боевых действий Байджу. Долгое пребывание последнего вдали от остальных монгольских улусов делало его слишком самостоятельным правителем, а это уже противоречило ключевому тезису монгольской традиции управления. Только чингизид мог возглавлять отдельный самостоятельный улус. В этой связи появление чингизида Хулагу в данном регионе было принципиальным с точки зрения утверждения здесь монгольской традиции.

Хулагу с его военными возможностями должен был также уравновесить влияние Джучидов на Закавказье. Хотя Менгу и был обязан Бату своим троном, но статус императора неизбежно заставлял его относиться к Джучидам как слишком самостоятельной и, главное, потенциально опасной для семьи Тулуя силе. Скрытое соперничество между Джучидами и центральной властью, несомненно, в это время уже имело место и происходило в том числе и в Закавказье.

В частности, любопытно, что ещё при Гуюке возник конфликт интересов между монголами из-за ситуации в Грузии. Местная царица Русудан получила приглашение одновременно от Бату из кипчакских степей и от уже известного нам военачальника Байджу из Ирана. «Оба они предлагали ей явиться к ним с миром и дружбой и уже с их позволения править царством своим»[408]. В этой сложной ситуации Русудан посадила на трон Грузии своего сына Давида и предпочла отправить его к Бату. В ответ Байджу объявил царём Грузии племянника Русудан, сына царя Лаши Георгия, которого также звали Давид. Оба Давида были посланы своими монгольскими покровителями в Монголию к Гуюку, который постановил «им править царством по порядку: сперва старшему из них Давиду (сыну Георгия. — Прим. авт.), а затем, после смерти его — другому Давиду, сыну Русудан»[409]. Такое решение Гуюка, вероятнее всего, было связано с его нежеланием вступать в откровенную конфронтацию с Бату, но, заметим, что приоритет он всё-таки отдал креатуре Байджу.

Интересно, что после смерти Гуюка и преследований против тех, кто выступал против Менгу и Бату, Байджу всё-таки сохранил свой пост в Закавказье и находился там вплоть до появления Хулагу. Хотя, например, нойон Илчидай, которого Гуюк направил в Иран в авангарде своего похода на Запад, был убит по приказу Бату[410]. Скорее всего, дело было в том, что Байджу, в отличие от Илчидая, не был связан непосредственно с Гуюком, а выражал лояльность имперскому центру в целом. В этом смысле его противостояние с Бату по грузинскому вопросу, очевидно, было воспринято семьёй Тулуя, как весьма полезное для их интересов. В то же время самостоятельность Байджу, который слишком долго находился вдали от имперского центра, не могла не внушать беспокойства. Поэтому, очевидно, и понадобились, с одной стороны, появление в Иране влиятельного чингизида Хулагу, с другой — включение Байджу с войском в состав его улуса и строгое внушение последнему, вошедшее в написанную Рашид ад-дином официальную историю монгольского государства. При этом Байджу и его людей вынудили покинуть Муганскую степь, где обосновался сам Хулагу. Новое местоположение для людей Байджу было определено в Руме, на территории нынешней Анатолии в Малой Азии.

Важно отметить, что, расположившись в Муганской степи на территории современного Азербайджана, Хулагу оказывался в выгодном стратегическом положении не только по отношению к зависимым территориям в Иране и Закавказье, но и к улусу Джучи. Отсюда он мог напрямую угрожать ключевым владениям Джучидов, расположенным в нижнем течении Волги. Мы, естественно, не можем знать существовали или нет подобные планы у семьи Тулуя. Но в любом случае приход Хулагу в Закавказье создавал действенный противовес влиянию Джучидов и одновременно условия для будущего конфликта интересов. Для семьи Тулуя было вполне логично постараться занять стратегически выгодное положение по отношению к самому влиятельному и соответственно потенциально самому опасному своему противнику. Напомним, что именно с территории современного Азербайджана свой поход против кипчаков в причерноморские степи в 1223 году совершал Субэдай-багутур. Отсюда же в более позднюю эпоху против Золотой Орды в том же самом направлении отправился и эмир Тимур.

В любом случае статус Хулагу, как брата кагана и руководителя общеимперского похода на запад, был очень высок. В состав его армии, подчиняясь распоряжению кагана, естественно, вошли и отряды из улуса Бату. «Выступили также с неисчислимыми войсками некоторые родственники его (Хулагу. — Прим. авт.) из улуса Батыя и Сартака и, пройдя через Дербентские ворота, пришли сюда»[411]. Среди них были Булгай, сын Шибана, сына Джучи, Тутар, сын Сонкура, сына Джучи и Кули, сын Урады, сына Джучи[412]. Судьба этих Джучидов будет иметь большое значение для дальнейших событий.

В начале 1258 года объединённая армия Хулагу взяла Багдад. Причём характерно, что это уже была не этнически монгольская, а вполне имперская армия. К примеру, в её состав входили армянские части, возглавляемые вышеупомянутым Хасаном Прошем и Закарэ сыном Шахиншаха[413]. Был в составе армии «сахиб Ала-ад-дин Атамелик со всеми султанами, меликами и атабеками Иранской земли»[414]. Любопытную информацию о составе собственно монгольской армии можно почерпнуть из переписки между некими кипчаком Карасонкуром из багдадской армии и Султанчуком. Последний «родом хорезмиец, состоял в монгольском езеке (военном подразделении. — Прим. авт.). Он послал Карасон-куру письмо. «Мы-де с тобой одной породы. Я после долгой беготни по немощи и нужде подчинился, примкнул к служению его высочеству и меня жалуют. Пожалейте и вы свою жизнь»»[415]. В данном тексте прямо говорится, что у рассеянных кочевников, лишённых своего племени, нет другого выбора и альтернативы, как служить монгольскому государству.

Характерно, что после взятия Багдада Хулагу практически полностью сохранил прежнюю управленческую администрацию. «В тот же день, когда казнили халифа (Мустасим, последний халиф из рода Аббасидов. — Прим. авт.), его везира, Муайид-ад-дина ибн Альпами послали в город на должность везира и Фахр ад-дина Дамгани на должность сахиб-дивана. Али-бахадура назначил на должность воеводы и главы торговцев и ремесленников»[416]. Для обеспечения же контроля над местными чиновниками в Багдад был назначен гарнизон во главе с монгольскими военачальниками. «Элькэй-нойона и Карабукая с тремя тысячами всадников он (Хулагу. — Прим. авт.) назначил и отправил в Багдад, чтобы они его благоустроили»[417]. Такая система организации власти позволяла сохранить преемственность и в первую очередь в вопросе управления и обеспечения сбора налогов. Поведение Хулагу в Багдаде — один из наиболее показательных примеров того, что одной из целей завоевательных походов армии Монгольской империи помимо получения военной добычи постепенно становится приобретение нового податного населения, способного обеспечить при грамотной эксплуатации повышение доходов государства.

Следующим объектом для удара армии Хулагу стала Сирия. В конце 1259 года был штурмом взят Халеб, а Дамаск покорился монголам. Однако в 1260 году монгольская армия под командованием некоего Кит-буги была разгромлена в Сирии войсками египетского султана Кутуза. Любопытно, что «большая часть воинов Сирии и Мисра (Египта. — Прим. авт.) были отбившимися и беглецами из войска султана Джелаль-ад-дина»[418]. То есть фактически это были кочевники кипчаки и канглы из состава бывшей хорезмийской армии, ставшие теперь наёмниками на службе Египта.

Египетские войска после своей победы «разграбили лагерь Китбукая, захватили в полон его жён, детей и родичей»[419]. Обратим внимание, что Кит-буга совершает поход со всеми своими домочадцами. Этот факт лишний раз подтверждает, что собственно монгольские войска уже представляли собой кочевые объединения нового типа, пришедшие на смену классическому племени. То есть они сохраняли кочевой образ жизни, что было весьма выгодно для монгольского государства. Так как благодаря кочевому образу жизни его воины обеспечивали свои минимальные потребности. В то же время они уже не являлись племенами классического типа, лояльность которых государству всегда находилась под сомнением. За поведение воинов, входивших в состав монгольской «тысячи», отвечал их командир. И если среди воинов, скорее всего, в основном были те же кипчаки и канглы или представители других тюркских кочевых племён, то командиром в данном случае был Кит-буга, выходец из Монголии, из племени найман.

Для новой монгольской традиции управления было важно, что служившие Египту кипчаки и канглы, как, впрочем, и те из них, кто находился в Венгрии, Болгарии, Никейской и Латинской империях, были наёмниками и зависели от финансирования со стороны государства. Во многом это было связано с тем, что в этих странах было невозможно поддерживать племенную систему организации. Вытеснив не согласных признать их власть тюркских кочевников со всех территорий, где было можно вести традиционный кочевой образ жизни, монголы лишили их возможности сохранить племя. Соответственно, для Монгольской империи они были неопасны, потому что не представляли собой политической и социальной племенной альтернативы для той массы кипчаков, канглы, других тюркских кочевников, которые теперь служили в составе многочисленных монгольских «тысяч» по всей территории Монгольской империи.

Поражение Кит-буги стало последним аккордом экспансии, совершённой объединёнными силами Монгольской империи, управляемыми из одного политического центра. Все дальнейшие завоевательные походы монгольских войск происходили по инициативе отдельных государств, образовавшихся на месте распавшейся империи. Летом 1259 года Менгу-хан скончался во время похода против империи Сун в Южном Китае. Его смерть привела к расколу государства и началу периода междоусобных войн.

Между тем поход в Южный Китай, в ходе которого умер Менгу-хан, был весьма масштабным мероприятием. Война против Сун более или менее постоянно велась с момента завершения войны против империи Цзинь. Со времени прихода Менгу к власти китайское направление получило особый приоритет. Выше мы отмечали, что Монгольская империя при Менгу всё активнее использовала в своих интересах китайский опыт государственного строительства. И если в западных землях империи, чуждых китайской государственной традиции, организационные требования монгольских императоров приживались с большим трудом, то в Китае и общество, и особенно местные элиты из числа киданей, чжурчженей и китайцев наверняка восприняли новую политику монголов с большим пониманием. Восстановление привычных правил в упорядоченном государстве, управляемом согласно классическим конфуцианским традициям, означало, что Монгольская империя идёт по пути всех «северных варваров», завоёвывавших в разное время Китай. При Менгу Монгольская империя становится всё больше китайской. Соответственно, это облегчает монголам ведение войны против Сун, которую они ведут в основном руками китайских, киданьских и чжурчженьских войск.

Заметно, что главной целью войны становится не получение военной добычи, а приобретение территорий с податным населением. Монголы уже не предоставляют территории в распоряжение перешедших на их сторону сунских чиновников и военачальников, как раньше цзиньским. У них теперь есть эффективный механизм государственного управления китайского типа и они просто интегрируют людей и чиновников с завоёванных территорий в уже готовую государственную систему. К примеру, в 1258 году «хан (Менгу-хан. — Прим. авт.), переправившись через реку Дуншен-хэ, отрядил чиновника Лю-тхай-пьхин учинить перепись народу в Син-юань. Летом, в четвёртый месяц, имел пребывание у Лю-пхань-шань, куда явились к нему все тамошние провинциальные и уездные правители»[420]. Менгу-хан ведёт себя уже вполне как китайский правитель.

Сильно отличается от раннего периода монгольских завоеваний в Китае и политика в отношении перешедших на сторону монголов воинских формирований. Напомним, что на первом этапе войны против Цзинь китайские, киданьские, чжурчженьские войска обычно оставались в распоряжении своих командиров, что сыграло большую роль в победах монгольской армии. В то же время в новых условиях политика по отношению к перешедшим на сторону империи китайским формированиям изменилась. Так, Менгу «в день Бин-чень осадил Да-хо-шань, и комендант Ян-да-юань сдался. Перевёл Ян-да-юань советником в Сычуань, а войска его присоединены к армии»[421]. Империя, очевидно, уже не нуждается в поддержке переходящих на её сторону вражеских военачальников и их сразу отделяют от тех войск, которые ранее находились под их командованием. Для последних же существует отдельный механизм их интеграции в состав монгольской армии.

Большое внимание уделяется также обеспечению порядка на завоёванных территориях. На это особо обращают внимание китайские источники. «В пятый месяц ханский сын Ашида производил облаву в Шу, а конница его потоптала хлеб в поле. Хан, увидав, это сделал ему выговор: из служивших при князе людей наказал несколько человек телесно, а солдат, в пример прочим, за одну луковицу, вырванную у жителя, казнил смертью: после чего строго соблюдали порядок»[422]. Приведённая выше история с солдатами Ашиды весьма показательна в том плане, что воевавшая против Сун монгольская армия, вне всякого сомнения, обладала системой централизованного регулярного снабжения.

В первую очередь это справедливо в отношении войск, набранных в Китае и состоявших из китайцев, киданей и чжурчженей. Судя по всему, именно они составляли основную часть армии, сражавшейся против Сун. Интересно, что аналогичная ситуация имела место во времена киданьской империи Ляо. «Дэ-гуан (император киданей. — Прим. авт.) хотел уничтожить племенных китайцев, но от этого его сумел уговорить Чжан Янь-шоу. Он посоветовал использовать китайцев для обороны южных границ государства, где из-за жаркого климата кидани очень страдали»[423]. В то же время собственно монгольские «тысячи», входившие в состав того или иного улуса чингизидов, в период войны в Китае также, скорее всего, обеспечивались из централизованной системы снабжения. Преимущества кочевого образа жизни как средства снизить расходы на армию на территории собственно Китая были не настолько очевидны. Улусы чингизидов и семьи воинов монгольских «тысяч» продолжали находиться на степных окраинах Китая. При новой политике империи в отношении оседлого податного населения в Китае находились только монгольские войска без семей и кочевого хозяйства.

Летом 1259 года каган Менгу умирает в самый разгар похода против Сун, и сразу же снова возникает вопрос о престолонаследии. И это при том, что в предшествующие годы в Монгольской империи произошло заметное усиление центральной власти по китайскому образцу. У империи появился свой эффективный аппарат управления и казалось, что семья Тулуя прочно контролирует положение в империи. Тем более что благодаря усилиям Менгу в её руках находился государственный аппарат сбора и распределения налогов, а значит, и основные рычаги управления государством. Однако монгольская традиция требовала избрания нового кагана на курултае, где должны присутствовать все чингизиды. На курултае каган должен был получить формальную легитимность. При этом концентрация власти и ресурсов в руках кагана при правлении Менгу достигла максимального значения. От того, кто именно будет каганом, напрямую зависело благополучие многочисленных чингизидов, которые получали ресурсы из государственной казны.

Очевидно, что ярко выраженная тенденция усиления центральной власти и использование для этого китайской модели управления государством, вызывала беспокойство у достаточно самостоятельных правителей отдельных улусов, в первую очередь Джучидов. Можно было легко предположить, что в случае продолжения политики Менгу давление со стороны государства на самостоятельные улусы будет только усиливаться. Поэтому необходимость проведения курултая давала чингизидам возможность попытаться оказать влияние на процесс избрания кагана.

Выше мы уже говорили о роли семьи в организации монгольского государства. Семейные отношения оказывали самое серьёзное влияние на политику в Монгольской империи. Они сказались и на политической ситуации после смерти Менгу-хана. Семья Тулуя не смогла выдвинуть единого кандидата на пост главы империи. Соперничество между братьями покойного Менгу Хубилаем и Ариг-бугой оказалось гибельным для единства государства.

В 1260 году в Монгольской империи было проведено сразу два курултая. На одном из них «посадили Ариг-Буку на каанство в местности Яйлаг-Алтай»[424]. Рашид ад-дин приводит список ряда чингизидов, принимавших участие в данном курултае. Среди них были дети Менгу, потомки Чагатая и другие. На другом курултае, проходившем в Китае, «в городе Кай-минг-фу посадили Кубилай-каана на престол царства»[425]. Здесь также были представлены чингизиды из различных семей. Обстоятельства ссоры братьев Хубилая и Ариг-буги нам неизвестны. В работе Рашид ад-дина говорится о вероломстве Ариг-буги, затеявшего заговор против Хубилая в борьбе за трон кагана. Однако с учётом того, что служил почтенный историк при дворе потомков хана Хулагу в Иране, а последний в споре братьев поддержал как раз Хубилая, такая оценка действий Ариг-буги вполне естественна. Но существует и мнение современного монгольского историка, что «Ариг-буге пришлось идти с оружием против своего старшего брата, поправшего сложившиеся монгольские государственные традиции и устои, предавшего интересы своей страны»[426]. Последняя фраза приведённой цитаты носит ключевой характер. Так как в результате конфликта двух братьев Монгольская империя распалась, то монгольский историк, естественно, возлагает ответственность на того из них, кто лишил историческую Монголию её столицы — Каракорума, перенял китайские ценности и традиции. Тем самым, с его точки зрения, привёл к гибели монгольское государство.

Скорее всего, возникновение проблемы было связано с двойственным характером государственности Монгольской империи. Концентрация власти в одних руках по китайской традиции управления при отсутствии строгих правил престолонаследия согласно другой, монгольской, традиции управления открывала широчайшие возможности для начала борьбы за наследство Менгу и за власть. Парадокс ситуации заключался в том, что, усиливая центральную власть и сосредоточивая в её руках все ресурсы империи и, что особенно важно, систему их распределения, монгольские каганы объективно вели дело к расколу государства, и в первую очередь к отделению его китайских провинций. С одной стороны, практически невозможно было распространить китайскую систему организации государства на всю территорию Монгольской империи. Этому мешали не только расстояния, но и система монгольских улусов, открытых влиянию местных культурных традиций. С другой — невозможно было создать единый аппарат управления по китайской модели для всей империи. Для этого как минимум необходимо было бы экспортировать из Китая чиновников.

Одновременно Монгольская империя по духу своей организации становилась все более китайской. Соответственно, все более весомыми становились системные различия между двумя частями империи. Для окончательной эволюции монгольской государственности в китайскую, для повторения того пути, который до монголов прошли многочисленные кочевники — хунны, сяньби, кидани, чжурчжени, завоёвывавшие Китай и создававшие здесь «варварские» династии, по большому счёту необходим был разрыв монгольского Китая с остальной частью империи.

О том, что системные противоречия зашли слишком далеко, говорит сам факт публичной ссоры братьев Хубилая и Ариг-буги. В классической китайской имперской традиции важное значение имел военно-административный аппарат, чиновничество, которое фактически осуществляло по незыблемым правилам управление страной при любом императоре и любой династии. Вопросы же о наследстве в рамках династии обычно решались путём дворцовых интриг. Тот, кто оказывался сильнее в дворцовой борьбе, затем автоматически получал власть над империей и мог рассчитывать на лояльность чиновного аппарата. В практике политической борьбы в Китае было достаточно захватить власть над имперским центром управления. Монгольская практика выборов кагана, сопряжённая с формально открытой политической борьбой, для китайских чиновников была неприемлемой процедурой, так как вносила элемент нестабильности в их жизнь и, что особенно важно, в жизнь государства.

Выше говорилось, что крайне важно понять, где именно находился административный центр управления китайскими провинциями Монгольской империи. Мы тогда пришли к выводу, что Каракорум был скорее политическим центром и одновременно центром потребления ресурсов, но реальный аппарат управления располагался там же, где и всегда в истории Китая, — в городских центрах этой страны. Причём функции данного аппарата включали в себя не только сбор налогов, но и их частичное распределение на нужды местной военной и гражданской администрации. По большому счёту, для обеспечения системного единства китайским провинциям империи и предсказуемости системы управления ими не хватало только императорской династии.

На первый взгляд у Ариг-буги были серьёзные преимущества в борьбе за общемонгольский трон. Он контролировал Каракорум — политический центр империи. Между тем преимуществом Хубилая обычно считалась поддержка его кандидатуры той частью монгольской армии, которая находилась в Китае в походе против Сун. И именно армия провозгласила его каганом после смерти Менгу-хана. Однако, на наш взгляд, главный фактор, предопределивший конечную победу Хубилая, заключался в том, что он смог взять под свой контроль бюрократию китайских провинций Монгольской империи. Следовательно, он получил в своё распоряжение систему государственного управления Китаем. В результате весь механизм сбора налогов и их распределения, а также многочисленный аппарат чиновников и, что самое главное, те части монгольской армии из числа китайцев, киданей и чжурчженей, которые получали регулярное обеспечение из императорской казны, автоматически стали подчиняться Хубилаю.

Самым главным преимуществом Хубилая в междоусобной войне всё же оказалась не армия, а контроль над ресурсами Китая и системой их эксплуатации. Без реального административного аппарата и постоянного поступления ресурсов извне власть Ариг-буги оказалась эфемерной. «Обычно припасы и питьё привозили в город Каракорум на повозках из Хитая. Кубилай-каан это запретил, и там начался сильнейший голод и дороговизна. Ариг-буга оказался в безвыходном положении»[427]. Фактически без поступления доходов из китайских провинций Монгольской империи Ариг-буга не смог выполнять функции её политического главы. Это лишний раз доказывает, насколько высок стал при последних общемонгольских каганах уровень зависимости монгольской государственности от регулярного сбора налогов с оседлых территорий. А так как наиболее близким к Монголии и самым масштабным регулярным источником доходов был только Китай, то прекращение связей с ним моментально ослабило имперский центр управления. Контроль над столицей империи Каракорумом для Ариг-буги и его сторонников в конечном итоге оказался в целом бессмысленным.

Любопытно, что китайские источники в целом были весьма комплиментарны по отношению кХубилаю. «Когда войска пришли к Да-ли, то Хубилай велел Яо-шу сделать вместо знамён шелковые стяги с надписью «не убивать» и расставить их по улицам. Сим образом жители все были спасены. Хубилай по возвращении в Цзин-чжао определил Яо-шу надзирающим за земледелием, чтобы наставлял народ землепашеству и шелководству»[428]. В другой китайской летописи, приводимой в работе И. Бичурина, указывается, что «некоторые наговорили, что Хубилай снискал приверженность китайцев, почему монгольский государь (Менгу-хан. — Прим. авт.) послал Алдара правителем в Цзин-чао, Лю-тхай-пьхин помощником его. Они для проверки государственных сборов открыли в Гуань-чжун комиссию, в которую призвали всех высших и низших чиновников, даже и купцов, и всех предали казни»[429]. Хубилай потом оправдался перед братом Менгу-ханом, но для нас интереснее то, что китайские источники пытаются представить Хубилая как «варварского» политика, склонного к китайской традиции государственного управления. В частности, с точки зрения источников важно, что он готов прислушиваться к мнению советников из числа китайских чиновников по поводу науки об управлении государством.

В принципе для китайской административной системы и составляющих её чиновников было важно, чтобы в государстве, пусть даже управляемом «варварами», была предсказуемость и стабильность правил игры. Для стабильности политической системы и гармоничного устройства вещей в целом нужна была императорская династия, связанная с территорией Китая и китайскими традициями. Это была последняя точка в процессе трансформации Монгольской империи в империю Юань, по крайней мере в географическом пространстве Китая и на прилегающих к нему территориях.

Дело не только в том, что в ходе конфликта братьев Менгу-хана Монгольская империя распалась. Гораздо важнее, что произошёл фактический разрыв связей между китайской и собственно монгольской традицией государственного строительства. Оказавшись отрезанными от ресурсов огромного Китая, монгольские улусы по всей остальной Евразии приступили к строительству собственных государств по образу и подобию большой Монгольской империи, но с учётом местных традиций. Однако принципы государственного строительства были везде одинаковы. Главное, что продолжали существовать пришедшие на место прежних племён монгольские улусы как форма организации кочевого общества. Они занимали все территории, пригодные для проживания кочевников. Но чрезвычайно важно также подчеркнуть имперский характер новой монгольской государственности. А для поддержания необходимого имперского уровня каждый улус должен был иметь постоянный источник доходов с зависимых оседлых территорий. От этого напрямую зависел уровень развития государственности в монгольских улусах. Этот принцип имел решающее значение для существования кочевых государств на территории Евразии, основанных на монгольской традиции управления. При этом этнический состав населения конкретных улусов и их религиозная принадлежность не имели принципиального значения. Важен был принцип организации.

Сами по себе состоящие из кочевников сообщества могли обеспечивать свои минимально необходимые потребности за счёт кочевого хозяйства, но государство имперского типа могло существовать только при условии притока ресурсов извне. Без таких ресурсов было чрезвычайно сложно поддерживать стабильность кочевых монгольских улусов. Ещё в первой главе мы обращали внимание на то, что когда нет притока ресурсов с оседлых территорий, происходит снижение уровня организации кочевых племён. Они распадаются на более мелкие организационные единицы. Монгольские улусы, которые пришли на смену племенам обычного типа и появились в результате становления империи, могли существовать только в рамках имперской организации.

После смерти кагана Менгу и начала борьбы его братьев Хубилая и Ариг-буги за власть друг с другом в истории Монгольской империи начинался новый этап развития. На обломках империи образовались отдельные государства, и каждый монгольский улус, принадлежащий тому или иному чингизиду, должен был определиться со своими политическими предпочтениями и выбрать сторону, к которой ему следует примкнуть. Во многом это было связано с тем, что далеко не все из многочисленных улусов чингизидов имели потенциал стать полноценным государством с монгольской традицией управления. Одним из условий для такого государства как раз и была возможность контролировать ту или иную оседлую территорию, способную обеспечить регулярное поступление доходов для поддержания имперского характера государственности.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги