История степей: феномен государства Чингисхана в истории Евразии

Становление государственности

После смерти старшего сына Чингисхана Джучи его личный улус остался за его сыновьями. До начала в 1236 году большого похода на запад его владения находились на территории современного Казахстана примерно до реки Урал (Яик). Организационно данный улус, как и улусы остальных чингизидов, к этому времени состоял из принадлежащих ему армейских «тысяч», которые вели кочевой образ жизни на обширных степных пространствах. Согласно данным Рашид ад-дина, считается, что из всех воинов монгольской армии улусу Джучи было выделено всего четыре «тысячи». Теоретически именно они и должны были составить костяк весьма значительной армии данного улуса.

В предыдущих главах было сделано предположение, что «тысячи» монгольской армии активно формировались из людей разного происхождения. Больше всего в их составе было тюркских кочевников. В указанный период времени основное население степей Казахстана составляли кочевники из тюркоязычных племён кипчаков и канглы. Многие из них ранее активно участвовали в борьбе против монголов в период их войны с государством хорезмшахов. Однако после похода Субэдай-багатура и Джебе в 1223 году в причерноморские степи, когда ими были разгромлены существовавшие здесь крупные кипчакские племенные объединения, у оставшихся в Казахстане тюркских кочевников уже не существовало никакой другой альтернативы, кроме как поступить на службу во вновь формируемые монгольские «тысячи». «Этих Команов перебили Татары. Некоторые даже убежали от их лица, а другие обращены ими в рабство; однако весьма многие из бежавших возвращаются к ним»[550]. При этом командовать данными «тысячами» как армейскими подразделениями назначали, как правило, выходцев из тех племён Монголии, в лояльности которых у чингизидов не было никаких сомнений. Таким образом, первоначальные несколько «тысяч» из состава основной монгольской армии, которые, по Рашид ад-дину, были выделены Чингисханом Джучи, очевидно, и были развёрнуты в гораздо большую по численности армию данного улуса.

При этом сам процесс формирования новых «тысяч» в период до 1236 года на территории улуса Джучи наверняка был весьма активен. Это могло быть связано с тем, что данный улус находился на дальней западной окраине владений Монгольской империи и потребность в войсках здесь, очевидно, была весьма высока. Особенно активно этот процесс, скорее всего, шёл после прибытия на западную границу империи Субэдай-багатура и Кокошая. Они были направлены сюда по решению курултая 1229 года после избрания нового кагана Угедея. Именно Субэдай имел большой опыт по формированию новых частей армии из местных кадров. Так, выше сообщалось, что ещё в начале своего похода в Закавказье в 1222 году он уже формировал войска из курдов и тюрок под командованием некоего Акуша, а по возвращении к Чингисхану доложил ему о том, что создал новые «тысячи» уже из числа кипчаков.

Улус Джучи до похода на Запад в 1236 году был одной из составных частей Монгольской империи. При этом у него не было чётко очерченных границ и самостоятельной политической организации. В то же время определённое организационное разделение территорий между улусами чингизидов уже было проведено. Например, известно, что к улусу Джучи были отнесены Хорезм и некоторые присырдарьинские города. Выходцы из этих мусульманских районов помогали Джучидам осуществлять управление улусом, вести его административные дела. В частности, они могли вести учёт тех доходов, которые поступали Джучидам в этот период времени из общеимперских доходов, например, из Китая. Известно, что Угедей закрепил за семьями отдельных чингизидов право на получение доходов из разных частей империи, включая в том числе богатый Китай.

Когда сыну Джучи Бату-хану поручили общее командование всеми войсками империи, собранными для похода на Запад, это заметно улучшило положение представляемого им улуса. Это было связано не только с тем преимуществом в получении военной добычи, которое обеспечивало командование армией. Гораздо важнее было то, что улусы сыновей Джучи располагались на крайнем западе монгольских владений. Естественно, что в результате похода Джучиды могли рассчитывать на расширение своей территории. По крайней мере, их улусные «тысячи» вместе с семьями воинов находились в непосредственной близости от тех земель на западе, которые планировалось завоевать. Это было важное отличие от тех войск, которые пришли из других монгольских улусов. Для них это был военный поход, их семьи оставались на местах их постоянного проживания.

Соответственно, можно предположить, что вскоре после завершения западного похода некоторые входившие в улус Джучи «тысячи» постепенно переместились с территории современного Казахстана в завоёванные причерноморские степи. Одновременно в завоёванных Причерноморье и поволжских степях происходило активное формирование новых «тысяч» для монгольской армии из числа местных жителей. Среди них были как кипчаки, так и аланы, булгары, русские, представители финно-угорских народов. В то же время в связи с тем, что в предшествующие годы в Монгольской империи наверняка уже были отработаны принципы такого формирования, то предпочтение, скорее всего, отдавалось имевшим опыт ведения кочевой жизни кипчакам.

Выше высказывалось предположение, что чингизиды уделяли такое значение разгрому последнего независимого кипчакского вождя Бачмана и преследованию кипчаков в Венгрии, так как были заинтересованы в кипчаках для формирования своей армии. Монголам было необходимо начинать процесс образования новых частей армии из всей массы покорённых ими кочевых кипчаков. Для чего им нужно было либо уничтожить их племенные образования, либо оттеснить их на периферию как можно дальше от территории монгольских улусов.

После завершения западного похода Бату-хан обосновался в Нижнем Поволжье. С учётом того, что в состав улуса Джучи теперь входили все причерноморские степи вплоть до Дуная, а также русские земли и Северный Кавказ, то географически этот район находился в самом центре всех его владений, как старых, так и вновь приобретённых. Одновременно данный район располагался ещё и в центре всей степи Дешт-и-Кипчак (Кипчакской степи), исторически включавшей в себя степи и Причерноморья и Казахстана. Кроме того, в состав улуса Джучи вошли практически все оседлые владения, расположенные по её периметру. Но именно степные пространства Дешт-и-Кипчака стали ядром нового государства, там располагалась его основа — армия улуса, состоящая из отдельных «тысяч». При этом очевидно, что данные «тысячи» в своём подавляющем большинстве уже в основном состояли из местных уроженцев, по происхождению главным образом кипчаков.

Другое дело, что монгольская традиция управления смогла обеспечить крайне эффективное разрушение существовавших в степи племенных структур. Люди из бывших племён кипчаков вошли в состав монгольских «тысяч», сохранив при этом язык и культуру, но потеряв былую племенную идентификацию. Фактически в Дешт-и-Кипчаке в ходе монгольского завоевания произошла смена системы политической организации при сохранении относительной неизменности этнического состава проживающего здесь населения. На длительный период времени главным субъектом политической жизни вместо традиционных кочевых племён становится монгольский улус и монгольская «тысяча». Очевидно, что в данном случае последнее определение носит весьма условный характер.

Ещё раз стоит подчеркнуть, что именно организация являлась ключевым преимуществом монгольской традиции управления над обычными кочевыми сообществами. Произошедшее объединение традиционных кочевников в рамках монгольского улуса, а также ликвидация конкуренции между племенами усилили централизацию власти. Соответственно, многократно выросла эффективность воздействия кочевников на своих оседлых соседей. А это уже была вполне политическая программа действий. Для любого кочевого общества важна возможность обеспечения тем или иным путём поступления необходимых земледельческих и ремесленных товаров. Для кочевых кипчаков и других нахождение в составе монгольского улуса Джучи и служба в составе монгольской армии была не просто принудительной обязанностью. Помимо этого она обеспечивала необходимые потребности в таких объёмах, которые не могли быть получены в рамках традиционных кочевых племён. В этом смысле смена обычной организации кочевого общества с племени на монгольский улус не была настолько уж критична для их самоидентификации. Возможно, это было одним из факторов того, что Джучиды и монгольская традиция и после краха Монгольской империи смогли удержаться среди всей массы тюркских кочевников в Дешт-и-Кипчаке.

Характерной особенностью улуса Джучи стало активное развитие степных пространств, где они строили принципиально новые городские центры. Это было связано с тем, что собственно степи Дешт-и-Кипчака занимали центральное месторасположение в структуре данного монгольского государства. Соответственно, их освоение стало одним из главных приоритетов его государственного строительства. В отличие от других монгольских улусов, все зависимые оседлые владения здесь находились на периферии занимаемых улусом Джучи огромных степных пространств. При этом ни одно из них не обладало настолько высоким уровнем организации государства и общества, которое потребовало бы от Джучидов соответствующей к ним адаптации.

Так, например, монголам в Китае приходилось учитывать богатый местный организационный опыт и приспосабливаться к нему. Это привело к тому, что при Хубилае центр государства постепенно переместился на китайские территории и в значительной степени унаследовал местную организационную и культурную традиции. В то время как степи собственно Монголии неизбежно стали периферией вновь созданного монгольского государства в Китае. В своём же государстве Джучиды могли расположить свой политический центр в степи, оставив земли зависимых от них оседлых народов (аланов, волжских булгар, русских и хорезмийцев) на периферии своего государства. Это привело к концентрации в степных районах огромных ресурсов и стало главным условием их бурного развития.

В Нижнем Поволжье на месте ставки Бату-хана был построен новый город Сарай, ставший политическим и административным центром улуса Джучи. Сюда в 1243 году с визитом приезжал русский князь Ярослав, отец Александра Невского, который получил от Бату подтверждение на его право занять место великого князя Владимирского. В 1254 году на обратном пути из Каракорума через Сарай проезжал Гильом де Рубрук. Он отметил, что Сарай и дворец Бату находятся на восточном берегу Волги, а на западном берегу по поручению сына Бату Сартака некий христианин несторианского толка строил «большую церковь и новый посёлок»[551]. Наверняка в этот момент бурному развитию города способствовало также и то, что в городе была сконцентрирована огромная военная добыча, пришедшаяся на долю чингизидов из улуса Джучи после удачно проведённой ими военной кампании.

Скорее всего, здесь же, в Поволжье, стала постепенно располагаться и администрация улуса, сформированная главным образом из выходцев из Хорезма. Они осуществляли текущий контроль над сбором причитающихся Джучидам налогов и их последующим распределением. В централизованном имперском государстве административный аппарат должен располагаться как можно ближе к политическому центру. Поэтому решение руководства улуса Джучи выбрать район Нижнего Поволжья в качестве ханской ставки автоматически обусловило последующее размещение там и административного аппарата управления. А для нужд такого аппарата управления неизбежно потребовались соответствующие условия, что привело к необходимости строить городские центры.

Такими центрами в первую очередь и стали два столичных города Сарая, один, связанный с именем хана Бату, другой — с именем Берке. Хотя, например, российский учёный А. Григорьев не так давно пришёл к выводу, что город Сарай был только один и именно он располагался на месте Селитренного городища (в 120 км выше нынешней Астрахани). В то время как Царевское городище, расположенное в 230 км выше по течению реки Ахтубы, притока Итиля (Волги), которое обычно считали развалинами основанного Берке второго Сарая, скорее всего, является остатками другого города — Гюлистан[552]. Важно отметить, что «золотоордынские города возникли не в результате длительного экономического их развития, а возникли сразу и на местах, где до них не было традиций длительной оседлости. Расцвет этих городов связан с сильной деспотической властью ханов»[553]. Сильная централизованная власть ханов улуса Джучи, сначала Бату, затем Берке, обеспечила концентрацию ресурсов всего улуса в районе Нижнего Поволжья. Тем самым они сформировали государственный заказ на развитие новых городских центров. «Сарай был без преувеличения самым значительным из городов Золотой Орды и одним из крупнейших во всей средневековой Европе»[554]. Это было обусловлено двумя важнейшими обстоятельствами. С одной стороны, здесь находился главный центр концентрации и одновременно потребления ресурсов улуса Джучи. С другой — Нижнее Поволжье при господстве Джучидов постепенно стало крупнейшим центром транзитной торговли.

В связи с тем что управленческая администрация улуса Джучи происходила главным образом из среднеазиатских мусульман, это оказало большое влияние на развитие многих аспектов жизни данного монгольского государства. В частности, организация городской жизни в Нижнем Поволжье во многом происходила по образцу городов Средней Азии. «В Сарае Берке, как, впрочем, и в Сарае Бату, а также и в других золотоордынских городах в Поволжье, имелись специальные ремесленники по выделке глазурированных изразцов. По технике и характеру своему они являются в полном смысле слова повторением и продолжением традиций хорезмийских мастеров из Ургенча. В мозаиках обоих Сараев большую роль играют цвета бирюзовый, синий, белый, часто применяется жёлтый цвет, а иногда золото. Однако признаком, отличающим мозаики Сарая Берке и Сарая Бату от аналогичных мозаик Самарканда и Шахрисябза, — и, наоборот, сближающим их с ургенчскими мозаиками, — является обильное введение красного цвета»[555]. Существует также мнение, что «в сложении литературного языка Золотой Орды значительный вклад внесли деятели культуры из городов в низовьях Сыр-Дарьи. Некоторый элемент среднеазиатского тюрки был привнесён выходцами из Хорезма, игравшими в Золотой Орде огромную роль»[556]. В городах Поволжья среди выходцев из Средней Азии была широко распространена классическая мусульманская поэзия[557]. Всё это было связано с тем, что строительство городских центров по всей территории улуса Джучи происходило под оперативным управлением хорезмийцев.

Всего, по данным археологии, на территории улуса Джучи известно около 110 городских объектов. «Судя по имевшемуся праву чеканки монет, крупнейшими среди всех золотоордынских городов можно назвать следующие: Сарай, Сарай ал-Джедид, Хорезм (Ургенч), Гюлистан, Булгар, Биляр, Азак, Крым, Кафа, Хаджитархан, Орда-Базар, Бек-Базар, Укек, Сарайчик, Мохши, Шехр ал-Джедид, Маджар»[558]. Именно выходцы из Средней Азии формировали государственный заказ на строительство новых городов и определяли архитектурную моду. «При создании золотоордынских городов Сарая Бату и Сарая Берке мы видим такое большое количество перевезённых туда из Хорезма мастеров-керамистов и мастеров-строителей»[559]. Даже на крайнем западе владений улуса Джучи в междуречье рек Прут и Днестр были широко представлены среднеазиатские мотивы в архитектуре. Например, в городе Аккерман (ныне город Белгород-Днестровский) это проявлялось «в отдельных чертах бытового устройства жилищ: наличие печей (тандыров), лежанок (суф), умывальников в полу (тошна), свидетельствующих о присутствии в городе значительного числа собственно монгольского и среднеазиатского населения»[560]. По большому счёту, преобладание в администрации улуса Джучи хорезмийцев и других выходцев из Средней Азии сыграло большую роль в развитии государственности Джучидов на новых территориях.

Это было связано с тем, что классическое мусульманское государство обладало удобным для использования и достаточно развитым административным аппаратом управления. Это позволяло поддерживать необходимый уровень государственной организации и эксплуатации зависимого населения. В частности, в улусе Джучи уже на начальном этапе его становления использовался типичный мусульманский термин визирь, в ведении которого была сосредоточена исполнительная власть. Например, когда египетские послы примерно в 1264 году посетили хана Берке, «то их встретил там визирь Шерефеддин Эль-Казвини»[561], судя по всему, выходец с территории Ирана. Визирь располагал соответствующим административным аппаратом. «Судя по прозвищу Хусаммеддина Махмуда — Диванный, он возглавлял центральный орган исполнительной власти — диван. В структуру последнего входило несколько палат во главе с секретарями, в ведении которых были определённые разделы финансовой, налоговой, экономической и внутриполитической жизни государства»[562]. В начале XIV века при правлении хана Узбека арабский современник указывал, что «управление султана в этих странах (улусе Джучи. — Прим. авт.) делами войсковыми и правительственными такое же, как управление государством Ирака и Аджема, относительно числа эмиров, узаконений и службы, но здесь (в Дешт-и-Кипчаке] у начальника улуса или визиря нет такого права распоряжаться по своему усмотрению, как у начальника улуса и визиря в том Иракском государстве»[563]. Использование мусульман в качестве опытных управленцев было широко распространено по всей Монгольской империи, но в улусе Джучи, в отличие от того же Китая, им не было альтернативы.

Мусульмане играли большую роль в Монгольской империи с момента её выхода за пределы монгольских степей, но особенно сильно их значение возросло после её распада на отдельные части. В основном это касалось тех частей империи, которые не входили в орбиту культурного и административного влияния Китая. Монгольским улусам для сохранения уровня развития государственности была необходима эффективная администрация, способная обеспечивать, в том числе, сбор налогов и их распределение. В то же время автоматически перенести на всю территорию империи административный опыт Китая, как наиболее эффективной страны в плане организации данного процесса, оказалось невозможным.

Хотя нельзя сказать, что монголы не предпринимали таких попыток. В частности, свидетельством таких попыток были периодически предпринимавшиеся общемонгольскими каганами переписи населения. Поэтому в период расцвета единой империи монголы использовали мусульманскую административную систему как своего рода промежуточный вариант для управления зависимыми территориями, населёнными в основном мусульманами. Чаще всего на своих местах сохранялась прежняя администрация, так было и при завоевании Средней Азии и при взятии Багдада войсками Хулагу.

Нельзя не отметить, что важным преимуществом мусульманской административной системы по сравнению с китайской был более простой характер её применения и адаптации к различным условиям. Она не требовала такой разветвлённой системы чиновничества, такой регламентации жизни государства и общества, как в Китае. Соответственно, она была сравнительно проста для понимания монгольской элитой, осуществлявшей политическое управление государством. В то же время мусульманская администрация вполне удовлетворяла требованиям эффективного управления восточным государством имперского типа, когда власть концентрируется в руках того или иного политического деятеля или системы. По крайней мере, она была способна обеспечить сбор налогов в размерах, необходимых для удовлетворения потребностей монгольского государства.

При этом, кроме Хорезма, нигде на зависимых от улуса Джучи оседлых территориях не существовало другой административной системы, которую они могли бы заимствовать и использовать в своих интересах и которая была бы способна обслуживать интересы имперского государства. Ни у аланов, ни у булгар, ни в русских княжествах не было администрации, соответствующей потребностям централизованного государства. Кроме того, хорезмийцы начали служить Джучидам ещё до завоевания ими причерноморских степей и наверняка успели занять ключевые позиции в их системе управления.

Влияние мусульман из Средней Азии наверняка стало важной причиной первоначально принятия ислама Джучидом Берке, братом Бату-хана, а затем и его широкого распространения в масштабах всего государства. Существует свидетельство о том, что Берке принял ислам в Бухаре, во время своего возвращения из похода в Монголию, когда по поручению Бату-хана он поддерживал избрание Менгу на должность кагана. «Проходя мимо Бухары, он (Берке) сошёлся с шейхом Шемседдином Эльбахезри, одним из последователей «главы аскетизма» Неджмеддина Кубра. Прекрасно повлияла на него речь Эльбахезри и он принял ислам из рук его»[564]. Хотя, как и в других монгольских государствах, в улусе Джучи вопрос о религиозной ориентации правящей верхушки долгое время был открыт.

Для Джучидов это была очень непростая ситуация. Так, к примеру, сын и наследник Бату-хана Сартак был христианином несторианского толка. Рубрук писал про него: «Что касается до Сартаха, то я не знаю, верует ли он во Христа или нет. Знаю только, что христианином он не хочет называться, а скорее, как мне кажется, осмеивает христиан. Именно он живёт на пути христиан, то есть Русских, Валахов, булгаров Малой Булгарин, Солдайнов и Керкисов и Аланов, которые все проезжают через его область, когда едут ко двору отца его, привозя ему подарки; отсюда он тем более ценит христиан»[565]. В то же время среди приближённых Сартака тот же Рубрук упоминал христианских священников несторианского толка и говорил, что в Сарае, на западном берегу Волги, сын Бату приказал построить церковь. Согласно же сочинению Джузджани Сартак в ответ на послание своего дяди Берке заявил: «Ты мусульманин, я же держусь веры христианской: видеть лицо мусульманское для меня несчастье»[566]. Такое утверждение мусульманского автора явно преследовало идеологические цели и целиком остаётся на его совести. Тем не менее оно в некоторой степени отражает наличие в улусе Джучи определённых противоречий в религиозной сфере.

Очевидно, что и для мусульман и для христиан было небезразлично, какую религиозную ориентацию выберут в итоге хозяева самого могущественного государства в Восточной Европе. Однако случай с принятием Берке ислама остался только эпизодом. Его преемник Менгу-Тимур, как и другие ханы улуса Джучи, вплоть до начала XIV века продолжал оставаться приверженцем традиционного степного тенгрианства. Скорее можно сказать, что Джучиды в целом были веротерпимы и в некоторой степени открыты для проповедничества представителей той или иной религии. Но всё же доминирование среднеазиатских мусульман в системе управления и их же преобладание среди населения основных степных городов улуса Джучи не могло не оказать влияния на окончательный выбор в вопросе религии, сделанный, в конце концов, в этом монгольском государстве.

Характерно, что мусульмане также сыграли важную роль в процессе адаптации китайской управленческой традиции к конкретным условиям вновь завоёванных территорий. В частности, если при кагане Угедее на территории Китая активно проводилась политика восстановления китайской системы управления и налогообложения, то после его смерти при дворе его вдовы Туракин-хатун усиливается влияние мусульманских чиновников. Ещё при жизни Угедея некий бывший купец Абдурахман получает право на откуп налогов по всей завоёванной монголами территории Северного Китая. При Туракин, которая играла роль регента до избрания нового кагана, Абдурахман стал во главе всего финансового ведомства. После чего откупная система широко распространилась по всей Монгольской империи. Надо отметить, что право на откуп сбора налогов с той или иной территории является важной частью обычной для мусульманских государств практики управления ими. В самом общем смысле государство получало определённую сумму от откупщика, который затем собирал в счёт заплаченных денег налоги с переданной ему территории.

Главное противоречие откупной системы с китайской традицией заключалось в том, что нарушалась целостность всей системы управления государством. Каждый откупщик действовал по собственному усмотрению и его действия могли привести в том числе и к полному разорению переданной ему в управление территории. Кроме того, в таком случае резко снижалось значение китайской бюрократии в жизни государства и общества. Потому что в условиях откупной системы теряла смысл обычная для Китая продуманная система регламентации общественно-экономической жизни. Её регулирование как раз и осуществлялось чиновничьим аппаратом. Помимо этого, произвол, который был неизбежным следствием откупной системы, нарушал принципы важных для китайского общества конфуцианских установок. Последние были ориентированы на достижение относительной гармонии в обществе, в том числе и в отношениях между властью и обществом.

Стоит отметить, что известный случай передачи территорий в Северном Китае в распоряжение перешедшим на сторону монголов бывшим цзиньским военачальникам не противоречил китайской традиции. В отличие от передачи территорий в откуп мусульманским чиновникам. Потому что каждое владение бывших цзиньских командиров было маленькой копией общей китайской системы с сохранением всех правил его обычной организации. Поэтому создание из таких владений нового государства с китайской бюрократической традицией было логичным шагом. Пусть даже такое государство находилось под властью монголов. Главное заключалось в правилах государственного управления. Это отвечало интересам китайской бюрократии, которая в данном случае действовала под руководством того же киданина Елюй Чу-цая.

При Угедее политика Елюй Чу-цая пользовалась поддержкой, потому что она обеспечивала империю доходами от эксплуатации богатых китайских земель. Однако в связи с тем, что в империю входили также обширные мусульманские территории в Средней Азии, Иране, это создавало определённые противоречия в единой системе управления.

Известно, что в процессе своих завоеваний монголы активно использовали тактику предоставления захваченных территорий в управление представителям местной элиты. Именно эта тактика, по большому счёту, обеспечила им такой грандиозный успех в Китае, возможно, что и на других территориях. Существовала и серьёзная разница между самостоятельными владениями в Китае и аналогичными образованиями в мусульманских районах. В Китае каждое такое владение было миниатюрной копией общей китайской государственности, с сохранением всех базовых принципов её организации. Напротив, в мусульманских областях каждый назначенный монголами правитель воспринимал переданную ему территорию в качестве владения, полученного им за службу. Это соответствовало обычному для мусульманской системы управления институту икта.

Поэтому возникало противоречие. С одной стороны, в китайских районах существовала строгая регламентация жизни общества, требовавшая соответствующего института чиновничества. С другой — в мусульманских районах такой регламентации жизни не существовало, не было и развитой бюрократии. Вернее, бюрократия была, но не такого масштаба, как в Китае. Более привычна здесь была передача ответственным лицам прав на сбор налогов согласно откупной системе. Для монголов времён Угедея и Туракин это была сложная ситуация.

Несомненно, китайская система обеспечивала им значительные доходы. Однако мусульманская практика позволяла получать доходы вперёд и, что немаловажно, была значительно более простой для понимания. Взаимодействие с китайскими чиновниками требовало другого уровня организации императорской власти. Поэтому на этом этапе влияние мусульманской традиции государственного управления имело большое значение для Монгольской империи, и особенно её элиты.

В то же время для самих мусульманских откупщиков китайская практика организации жизни государства и общества открывала огромные дополнительные возможности. В первую очередь это касалось правил регламентации жизни общества и налаженного в нём учёта и контроля, что позволяло резко увеличивать доходы с территорий, взятых в откуп. Получив полную власть над той или иной провинцией в Китае, откупщик мог опираться на китайскую администрацию, эффективно контролирующую в ней положение дел. В результате от него не требовалось таких усилий по организации процесса, как в мусульманских районах.

Но для китайской бюрократии такие откупщики были серьёзной проблемой. Их власть носила временный характер и они, естественно, были заинтересованы в извлечении максимальной прибыли. Очевидно, что такие откупщики меньше всего беспокоились о поддержании традиционной китайской системы управления. В частности, они могли игнорировать финансирование школ для подготовки чиновников и всю систему регламентации общественной жизни. В любом случае деятельность откупной системы наносила ущерб китайской государственной традиции. По большому счёту она истощала ресурсы территорий и в стратегической перспективе приводила к снижению доходов казны.

В этот период в улусе Джучи, судя по всему, также широко была распространена откупная система. Она в первую очередь была ориентирована на зависимые оседлые территории и самым тесным образом была связана с мусульманскими откупщиками. Так, Плано Карпини сообщал, что «в бытность нашу в Руссии, был послан туда один Сарацин, как говорили, из партии Куйюк-хана и Бату, и этот наместник у всякого человека, имевшего трёх сыновей, брал одного, как нам говорили впоследствии; вместе с тем он уводил всех мужчин, не имевших жён, и точно так же поступал с женщинами, не имевшими законных мужей… Остальных же, согласно своему обычаю, пересчитал, приказывая, чтобы каждый, как малый, так и большой, даже однодневный младенец, или бедный, или богатый, платил такую дань, именно чтобы он давал одну шкуру белого медведя, одного чёрного бобра, одного чёрного соболя…»[567]. Если не обращать внимания на некоторую фантастичность информации о характере взимаемой дани — белые медведи, бобры — очевидно, что таким образом отражается представление современников Карпини о пушном звере как об основном богатстве северных лесных территорий, то очень похоже, что указанный «сарацин», скорее всего, как раз и являлся мусульманином-откупщиком. Хотя остаётся непонятным, означает ли фраза «пересчитал, согласно своему обычаю», что данный мусульманин-откупщик во времена правления Гуюк-хана уже использовал заимствованную из Китая практику проведения переписей для увеличения своих доходов.

Однако с момента утверждения в 1251 году власти нового кагана Менгу в Монгольской империи опять начинают активно обращаться к китайскому опыту эксплуатации населения. Особенность ситуации заключалась в том, что именно при Менгу монголы предприняли попытку начать распространение китайской практики по всей территории империи.

Стремление привести управление государством к единым стандартам, скорее всего, было прямым следствием влияния со стороны Китая и его бюрократии. Монголы при Менгу уже находились под впечатлением от возможностей Китая и его административной системы и видели все недостатки откупной системы в конкретных китайских условиях. По мере того как монголы объединяли в одну государственную систему ранее самостоятельные владения лояльных им местных китайских правителей, наверняка росли и доходы государства.

Богатый Китай при разумном управлении был способен обеспечить значительные поступления в казну. В данном случае это имело отношение к монгольскому государству. Поэтому вполне естественной была идея распространить на всю территорию Монгольской империи китайские принципы организации управления обществом. С целью повышения доходов государства и обеспечения его целостности. При том, что откупная система на территории Китая к моменту прихода Менгу к власти наверняка уже доказала свою неэффективность.

Одним из основных направлений распространения китайской традиции управления в Монгольской империи стала организация переписи населения по всей её территории. Так, в 1253 году она была проведена в Иране, в 1257-м перепись началась в русских землях, которые организационно относились к улусу Джучи. «Наши сведения о том, как производили перепись, дают основания предполагать, что за единицу считали не мужскую голову, а дом или семейство, подобно тому, как это издавна было принято в Китае»[568]. В то же время проведение переписи было только некоторой частью китайского опыта государственного управления. Она предоставляла первичную информацию о количестве налогоплательщиков, о причитающихся с них к выплате налогах, которые исчислялись согласно китайской традиции управления. Но без соответствующего бюрократического аппарата, способного осуществлять текущее управление обществом и в том числе обеспечивать регулярный сбор налогов, конечная эффективность проведения переписей была крайне низка. Заимствовав у Китая часть его практического опыта для использования в других частях своей империи, монголы не могли одновременно заимствовать ещё и его эффективно работающую бюрократию.

Однако перепись выполняла главную функцию. Она предоставляла монгольским властям информацию о количестве налогооблагаемых единиц на зависимых территориях. Следующий шаг заключался в том, чтобы на основе имеющейся информации обеспечить получение причитающихся с них налогов на регулярной основе. С этой целью, очевидно, в улусе Джучи и сохранили откупную систему для русских земель. Несомненно, что обеспечение выплат в пользу казны Монгольской империи требовало соответствующего аппарата принуждения. И речь шла не столько о размещении вооружённых сил, сколько об административном аппарате. Данный аппарат должен был быть способен контролировать положение дел изнутри и либо осуществлять сам сбор налогов, либо наблюдать за соответствующими действиями местных властей.

Очевидно, что основная военная сила улуса Джучи — монгольские «тысячи» — не могла быть размещена на территориях русских княжеств на постоянной основе. К примеру, в качестве оккупационных войск. Природные условия на русских землях не позволяли вести кочевой образ жизни. Следовательно, «тысячи» не могли обеспечивать себя самостоятельно. Соответственно, от государства потребовалось бы обеспечивать содержание таких войск на постоянной основе. Это противоречило обычной монгольской практике, согласно которой войска должны получать доходы от кочевого хозяйства и военной добычи. Кроме того, это резко снизило бы размер поступлений в казну, получаемых от тех же зависимых русских земель. Потому что улусу Джучи пришлось бы содержать аппарат управления для сбора налогов, часть которых пошла бы на потребности оккупационных войск. Поэтому собственно монгольские «тысячи» оставались в степи. Однако для управления зависимыми территориями и постоянного сбора налогов был необходим какой-то административный аппарат.

В результате в улусе Джучи было найдено весьма оригинальное решение проблемы. Фактически здесь совместили основы китайской системы налогообложения с привычной для мусульман откупной системой. В результате, очевидно, получилась следующая схема. Среди тех, кто проводил переписи на русских землях, было много мусульман на службе монгольских правителей улуса Джучи. Они же зачастую возглавляли специальные подразделения баскаков. Главной функцией последних, судя по всему, как раз и было обеспечение сбора налогов. Весьма характерен пример некоего баскака Ахмата, который «держал» Курское княжество и «имел в распоряжении своём отряды, которые пополнялись людьми, сходившимися «со всех сторон», и состояли частью из «бесермен», а частью из «Руси»: они жили в особых слободах: в одном из таких отрядов, например, переходившем из одной «слободы» Ахмата в другую, было 30 человек «Руси» и двое «бесермен»»[569]. При этом сам Ахмат был откупщиком, «поскольку он откупал сбор дани у ордынской администрации»[570]. То есть баскаки, скорее всего, являлись неким административным полувоенным образованием, характерной особенностью которых было наличие непосредственно среди них откупщиков.

Арсений Насонов полагал, что главной задачей баскаков был не собственно сбор налогов, а скорее поддержка тех, кто их собирал. Он исходил из того, что «нет указаний, чтобы в их постоянную обязанность входил сбор налогов. Ярлыки перечисляют чиновников, ведавших сбором ордынских податей: даныциков, поплужников, таможенников»[571]. Конечно, можно предположить, что улус Джучи содержал помимо баскаков ещё какое-то количество чиновников на русских землях специально для сбора налогов, а баскаки выступали в роли вспомогательного военного подразделения. Однако содержание чиновников помимо откупных схем — это уже признак наличия достаточно развитого самостоятельного бюрократического аппарата. Вопрос заключается в том, где территориально могли размещаться данные чиновники, как они взаимодействовали с местными властями и теми же баскаками?

Если баскаки были оккупационными военными силами и не имели непосредственного отношения к сбору налогов, то они, несомненно, должны были оплачиваться из более или менее централизованного источника, что опять требовало наличия административного аппарата. В то же время улус Джучи наверняка стремился избежать чрезмерных расходов на содержание на зависимых территориях одновременно и оккупационных войск и развитого бюрократического аппарата. С учётом же того, что мусульмане-откупщики даже после предпринятых по указанию из Каракорума мер по централизации управления зависимыми территориями продолжали играть важную роль на русских землях, то естественно предположить, что они так или иначе, но участвовали в процессе сбора налогов.

Несомненно, что появление откупщика имеет смысл для обеспечения доходами казны при минимальных затратах с её стороны. Поэтому, возможно, откупщики и сохранили свои позиции, в данном случае на русских землях. Несмотря на то что центральные власти Монгольской империи поставили задачу наладить систему учёта налогоплательщиков по китайскому образцу. Скорее всего, откупщики получали откупные права уже на основе новых требований со стороны Каракорума к эксплуатации зависимых территорий. При этом сами требования были настолько обширны, что действовать по прежней схеме откупщики уже не могли. Значит, для выполнения их функций им потребовались те или иные институты, которые были бы в какой-то мере связаны с монгольской администрацией и обладали соответствующей легитимностью.

Отсюда, вероятно, и появление института баскаков, тесно связанного с обычной для монгольской системы управления должностью даруга. «Известно, что тюркский термин «баскак» однозначно соответствовал монгольскому «даруга». В русских летописях XIII–XIX вв. употреблялось только одно обозначение баскак»[572]. Если согласиться с тем, что Ахмат и другие откупщики продолжали откупать у администрации улуса Джучи право на сбор налогов, то тогда получается, что в добавление они приобретали ещё и должность баскаков. Похоже, это делалось для облегчения выполнения ими своих заметно возросших функций.

Таким образом, в связи с тем что среди баскаков были откупщики вроде Ахмата, это может говорить о том, что откупная система и институт баскаков были тесно связаны друг с другом. То есть организация баскаков, которая явно была некоей частью монгольской администрации и выполняла непосредственные функции по сбору налогов, находилась под руководством откупщиков. По совместительству они являлись ещё и их руководителями. Похоже, в обычных ситуациях откупщикам не требовался такой институт, который к тому же был тесно связан с монгольской администрацией улуса Джучи. Однако после проведения переписей населения была подготовлена подробная детализация тех налогов и обязанностей, которые налагались на зависимые территории.

Естественно, что налогов и их категорий было много и они требовали учёта, и это автоматически усложняло обычную задачу откупщиков. Речь уже шла не просто о выплатах определённой суммы в пользу Джучидов, появилось очень много дополнительных обязательств. Соответственно, откупщики должны были учитывать возросшие требования монгольской администрации. Их эффективность наверняка зависела от того, насколько активно они с ней взаимодействовали. Для этого, очевидно, и понадобился статус баскака, или даруги, как управляющего от имени улуса Джучи. При этом сама суть откупной системы не менялась, откупщик продолжал играть важную роль в эксплуатации зависимых территорий. В некотором смысле он обеспечивал выполнение требований по сбору налогов из центральной Монголии без создания развитой административно-бюрократической системы китайского образца. Со стороны администрации улуса Джучи это было компромиссное и при этом весьма практичное решение. Так она добивалась конкретного результата без излишних усилий по бюрократизации тех же русских земель. Следовательно, Джучидам не нужно было организовывать военную оккупацию со всеми сопутствующими расходами. Организованный на новой качественной основе институт откупщиков, приобретших статус баскаков, был более эффективным способом извлечения доходов.

Не случайно среди баскаков было довольно много не только мусульман, но и русских, которые получали аналогичные права и обязанности. Это были не только те люди, которые служили в отрядах откупщика и баскака Ахмата, но и представители местной элиты. «Под 1255 год летопись рассказывает о наместнике Бакоты Милее, ставшем ордынским баскаком. Наместник Кременца Андрей также был баскаком, получившим свою должность по Батыевой жалованной грамоте»[573]. Ещё одна ситуация связана с переписью 1257 года, которая началась со ««всей земли Суздальской»… В единственном источнике, зафиксировавшем это событие (Лаврентьевская летопись), не упоминается о каком-либо сопротивлении, просто сообщается, что переписчики (численици) сосчитали (исщетоша) население, чтобы определить размер дани и число военных слуг, назначили ответственных за группы в десять, сто, тысячу и десять тысяч человек — по-видимому, русских, а не татар, поскольку летопись не упоминает об их национальности»[574]. Для монгольской администрации был важен результат. Выходцы из русских земель могли лучше справиться с поставленной задачей. К тому же использование откупной системы приносило им самим неплохие доходы. Очень важно учесть, что в данном случае расходы улуса Джучи по содержанию тех же отрядов баскаков были минимальны, они наверняка целиком обеспечивались за счёт откупщиков.

Известно, что монгольская администрация выдвигала к зависимому населению очень много требований. Весьма показателен в этом смысле ярлык хана улуса Джучи Менгу-Тимура, выданный в 1267 году, в котором указывался весьма длинный список налогов и обязанностей. «С оседлого населения взималась дань. Очевидно, это и была та подать, которая взыскивалась на основании переписи. Характер переписи для обложения данью был; видимо, подомный, посемейный. Был также установлен сбор в пользу монголов, именовавшийся «тамга» и «десятина». Взыскивалось «ордынское серебро», упоминавшееся в летописях. Кроме того, население было обложено разного рода повинностями по обеспечению монгольских властей подводами, кормом и лошадьми. Население было обложено также «поплужной» податью, то есть поземельным налогом, взимавшимся с плуга. Кроме того, в ярлыке 1267 года упоминалась повинность выставлять воинов»[575]. Естественно, что такая подробная детализация налогов и обязанностей зависимого населения должна была учитываться в условиях, которые предусматривались при реализации откупных схем. Откупщик не мог ограничиться только выплатой какой-либо одной суммы налогов за взятую в откуп территорию. Это было типично для мусульман-откупщиков в обычных условиях. На территории русских княжеств им нужно было ещё и провести мобилизацию воинов, обеспечить их транспортом и продуктами, возможно, организовать почтовую службу и т.д.

Очевидно, что без привлечения чиновников из Китая невозможно было просто перенести китайский опыт на прочие территории Монгольской империи. Отсюда и появление баскаков как некоего промежуточного института, представлявшего собой нечто среднее между обычной китайской практикой и откупной системой. При всём желании улус Джучи не мог организовать внутри русских территорий собственную развитую администрацию, необходимую для такой системной и очень масштабной их эксплуатации, которая предусматривалась требованиями из Центральной Монголии.

Можно представить, что подобная схема налогообложения, несомненно, была весьма обременительна для зависимого населения. Помимо массы налогов и обязанностей в пользу монголов оно неизбежно должно было столкнуться ещё и с произволом со стороны откупщиков. Кроме того, для христианского населения русских земель ситуация осложнялась ещё и тем, что в своём большинстве откупщики были мусульманами («бесерменами»), что наверняка усиливало напряжённость между ними. Следовательно, сказывалось на отношении налогоплательщиков к монгольской власти.

Кроме того, немаловажно, что население русских княжеств в целом было непривычно к столь масштабному и детальному налогообложению. До прихода монголов здесь не существовало такого количества налогов и обязанностей. Надо отметить, здесь мы подходим к очень важному по своей сути вопросу: насколько высок в домонгольский период в русских княжествах был уровень эксплуатации зависимого населения? В свою очередь, ответ на этот вопрос тесно связан с другим, не менее принципиальным: какова вообще была на Руси в этот период степень концентрации политической власти и эксплуатации населения? Это очень сложная проблема, имеющая к тому же большое значение для оценки последующих событий.

Русский вопрос

Очевидно, что в домонгольский период княжеская власть значительно уступала по степени своего влияния на жизнь общества той власти, которую мы наблюдаем на русских землях уже в XIV веке и которая затем постепенно трансформируется в самодержавную власть сначала московских князей, а затем и русских царей. При этом известно, что до вхождения в состав улуса Джучи она была самым серьёзным образом ограничена различными формами местного самоуправления. Одним из известных его проявлений было древнерусское вече, наиболее дискутируемый общественный институт в средневековой русской истории. «Можно сделать вывод о том, что в социально-политической жизни Древней Руси в домонгольское время, кроме князей и боярско-дружинной знати, принимали участие горожане, выступающие в источниках под наименованиями типа «кияне», «новгородцы» и проч., так и под собственным именем «гражан»/«людей градских»»[576]. В любом случае вече было неким противопоставлением княжеской власти. Князья, несомненно, должны были считаться с вечем, той ролью, которую оно играло не только в социальной, но и в политической жизни древнерусских княжеств.

Вече в некоторых случаях могло оказать давление на князя с целью заставить его покинуть территорию княжества, пригласить другого князя, при необходимости обсудить принятие ключевых решений. Влияние веча больше всего проявлялось в критических ситуациях, князья зачастую не могли обойтись без его поддержки. Но самое главное заключалось в том, что в древнерусских княжествах в домонгольский период вече фактически представляло собой вооружённый народ, всеобщее ополчение. В военных действиях обычно участвовало практически всё мужское население, невзирая на его профессиональные занятия. В этом смысле очень показательна история с Липицкой битвой. После поражения в этой битве владимирского князя, возглавлявшего городское ополчение Владимира, летопись указывает, что «въ Володимере же тогда остались суть не супротивный народъ: попове, черньци, жены и дети…»[577]. То есть за исключением священников, монахов и женщин с детьми всё мужское население Владимира участвовало в указанном военном походе. Очевидно, что в условиях, когда в ополчение входили практически все жители того или иного города, князь, естественно, должен был считаться с народным собранием (вече). От его решений зависело участие общества в его военных предприятиях. Несомненно также и то, что всеобщее вооружение общества не могло не ограничивать действий князей. Это имело отношение и к возможному произволу с их стороны, в том числе и в вопросах налогообложения.

Необходимо отметить, что по своей природе древнерусский институт вече являлся результатом развития племенных собраний, типичных и для восточных славян и для древних германцев. Это было характерно для любых обществ, где ещё сохранялись элементы родоплеменной солидарности. Вооружённый народ в таких обществах играл огромную роль. Это помогало выставлять на поле боя всю массу мужчин, что было серьёзным преимуществом для кризисных ситуаций. В то же время это ограничивало возможности развития государственных институтов, и особенно системы регулярного налогообложения, фактически любых форм эксплуатации населения.

Понятно, что вооружённым людям в древнерусских городах, обладающим организацией в виде народного собрания и формируемого согласно его решениям ополчения, было трудно объяснить необходимость усиления централизации государства. Особенно в отношении налогового бремени. Естественно, что народное собрание выступало против любого излишнего увеличения повинностей. Тем более что политическая власть в лице князей в данной ситуации не являлась монополистом на вооружённую защиту общественных интересов. Последнее обстоятельство обычно является одним из основных аргументов со стороны государства в пользу регулярного налогообложения. В свою очередь, отсутствие монополии на вооружённую силу ограничивало возможности князей по принуждению общества к тем или иным действиям, в том числе и по увеличению повинностей.

Более того, вече как общественный институт, своим происхождением связанный с племенными собраниями, закреплял территориальную общность жителей той или иной области и их общую региональную самоидентификацию. Отсюда использование терминов «кияне», «смоляне», «владимирцы» и другие. Та же «Липицкая битва закончилась поражением Юрия и Ярослава. Но она была не столько победой Константина и Мстислава, сколько «победой ростовцев над владимирцами и переяславцами»»[578]. При этом в тех случаях, когда отношения между общинами складывались напряжённо, то князь должен был учитывать общественное мнение в решении политических вопросов. Так, «в 1177 году после битвы на Колакше «бысть мятеж велик в граде Володимери, всташа бояре, купци, рекуще «княже, мы добра тебе хочем, и за тебя головы свои складываем, а ты держишь вороги свои просты, а се ворози твои и наши Суждалци и Ростовци, любо и казни, любо слепи, али дай нам»»[579]. Весьма показательно выдвинутое владимирцами к своему князю требование казни для представителей враждебных им общин, в данном случае суздальцев и ростовцев, которые также формировали свои войска за счёт народных ополчений. Так или иначе, это уже не было прежним племенем восточных славян, но ещё не стало и государством с развитыми институтами, в том числе системой принуждения и налогообложения.

Несомненно, что к середине XIII века древнерусское общество уже прошло процесс специализации труда, появились люди разных профессий. «Древнерусские горожане не представляли собой неразделённую массу «общинников». Напротив, они были разделены на ряд социальных групп»[580]. Однако этот процесс ещё не был закреплён соответствующим распределением социальной структуры и функций, которые исполняли разные социальные группы. То есть древнерусские городские общины ещё сохраняли черты племенной общности, когда все общинники были вооружённым народом и на основе общей идентификации противостояли другим аналогичным общинам.

Соответственно, в русских княжествах не могло быть необходимого государственного аппарата принуждения. Не существовало и системы регулярного налогообложения, за счёт которой финансировались бы государственные нужды. В числе важнейших было обеспечение вооружённых сил для общественной защиты. Русский князь в домонгольский период мог довольствоваться лишь тем, что предоставлял ему достигнутый им компромисс с обществом. Это было явно немало, но очень далеко до жёсткой практически самодержавной власти князей в последующий период, как при монголах, так и после их ухода с политической сцены.

В связи с этим очень интересен один важный вопрос. Обычно в русской истории утверждается, что самодержавие на Руси и вообще имперская структура организации общества были унаследованы от Византийской империи. И этот процесс был тесно связан с крещением Руси в X веке при князе Владимире Красное Солнышко. Между тем через два с половиной столетия после крещения уровень централизации княжеской власти в Древней Руси по сравнению со временами Владимира не только не усилился, а, наоборот, заметно понизился.

Например, вместо нескольких крупных княжеств появилось сравнительно большое число мелких самостоятельных земель. При этом характерно, что институты племенной демократии не только не исчезли, но и усилили своё влияние. В частности, весьма характерен пример Новгорода. «В начале XII века, по мере того как росло стремление Новгорода к независимости, княжеская власть стала ослабевать: место посадника (ежегодно сменяемого главы исполнительной власти в городе) стало выборным — если до этого посадник был ставленником и правой рукой князя, то теперь он избирался городским вече из числа новгородских бояр, то есть тем самым превратился из послушного орудия княжеской воли в потенциальную помеху его власти. Вече добилось также права назначать всемогущего епископа (с 1165 года — архиепископа) — номинального главу города-государства, хранителя казны, хозяина государственных земель, высшего церковного судью, будущего председателя правящего собора, а впоследствии стало назначать и тысяцкого, то есть воеводу местного ополчения и главу охраны»[581]. Отдельные общины становились все более важными субъектами политического процесса. Их значение постепенно росло по мере некоторого ослабления центральной княжеской власти.

Одновременно процесс дробления княжеств на более мелкие единицы сопровождался образованием всё новых общин. Особенно характерно это было для территорий Северо-Восточной Руси. В этом направлении в XII веке осуществлялась масштабная колонизация. Для успешной колонизации на чужой территории необходимо было активное взаимодействие князей и местных общин. Это также способствовало снижению возможностей княжеской власти. В частности в вопросе покровительства церкви. «Без «татарщины» не было бы России. Нет ничего шаблонного и в то же время неправного, чем превозношение культурного развития Киевской Руси, якобы уничтоженного и оборванного татарским нашествием. Мы отнюдь не хотим отрицать определённых — и больших — культурных достижений Древней Руси XI и XII вв., но историческая оценка этих достижений есть оценка превратная, поскольку не отмечен процесс политического и культурного измельчания, совершенно явственно происходящий в дотатарской Руси от первой половины XI в. к первой половине XIII в. Это измельчение выразилось в смене хотя бы относительного политического единства первой половины XI в., удельным хаосом последних годов, оно сказалось в упадке материальных возможностей, например в сфере художественной. В области архитектуры упадок этот выражается в том, что во всех важнейших центрах эпохи храмами наиболее крупными по размеру, наиболее богатыми в отделке неизменно являлись наиранне построенные: позднейшие киевские бледнеют перед Св. Софией, позднейшие новгородские — перед Св. Софией Новгородской, позднейшие черниговские — перед Св. Спасом, позднейшие владимиро-суздальские — перед Успенским. Странное «обратное» развитие художественно-материальных возможностей: наикрупнейшее достижение вначале, «сморщивание», сужение масштабов — в ходе дальнейшей эволюции: поразительный контраст происходившему в тот же период развитию романской и готической архитектуры Запада»[582]. Очевидно, что многочисленные князья не имели прежних ресурсов, которые были в предшествующий период. Их власть и доходы ограничивались вечем, следовательно, им нечего было выделять и на масштабное церковное строительство.

Соответственно, трудно согласиться, что перед монгольским нашествием в русских княжествах существовали какие-то элементы имперского государственного устройства. В частности, унаследованные от Византийской империи, которые могли бы впоследствии развернуться в самодержавную государственность. Единственный такой явно имперский элемент — это православная церковь, которая играла важную роль и в императорской Византии, и в дальнейшем в самодержавном Русском государстве. Однако её положение было очень непростым в ситуации децентрализации власти, наличия относительного множества мелких князей и отсутствия государственного аппарата принуждения, способного обеспечить эксплуатацию населения в интересах государства, а значит, и церкви. Главное, что такое положение резко снижало её возможности, в том числе по церковному строительству. Без сильного единого имперского государства роль церкви в жизни русского общества была важной, но не решающей.

Получается, что в период между крещением Руси и монгольским завоеванием значение православной церкви в жизни государства и общества самым серьёзным образом уступало и своему византийскому аналогу, и тому положению, которое она занимала в централизованном Московском княжестве, а затем и в Российской империи. Отсюда возникает важный вопрос. Можно ли считать, что церковь после двух с лишним столетий существования в условиях децентрализованного русского общества с элементами племенной демократии смогла обеспечить укрепление имперского начала в русской государственности? Можно ли вообще утверждать, что внутри древнерусского общества были условия, которые могли бы без постороннего вмешательств обеспечить его последующую трансформацию в имперское государство? Можно предположить, что такое развитие событий было маловероятно. Поэтому стоит более тщательно изучить те организационные элементы, которые были привнесены в организацию русского общества в результате его вхождения в монгольскую государственную систему.

Для древнерусского общества введение сложной системы налогообложения со стороны Монгольской империи было весьма обременительным. Ранее по тексту был сделан вывод, что до этого оно никогда не сталкивалось с таким масштабным и хорошо организованным налоговым гнётом. В результате в 1262 году на русских землях началась серия восстаний против откупщиков. «Волнения 1262 года вспыхнули одновременно во многих городах «Ростовской земли». Устюжский летописец (в составе Архангелогородской летописи) свидетельствует, что вечевые выступления начались не только в Ростове, Ярославле и Суздале (по Воскр. л. — и во Владимире), но одновременно и по другим городам. «В лето 6770 бысть вечье на Бесермены по всем градам Русским и побиша Татаръ везде, не терпяще насилия от нихъ»»[583]. Указанные здесь «бесермены» как раз и являлись мусульманами-откупщиками. Стоит обратить внимание, что автор летописи указывает на то, что они были представлены «по всем городам русским».

При этом характерно, что русские летописи связывают злоупотребления, приведшие к восстанию, с действиями представителей центральных властей Монгольской империи. «Летопись рассказывает, что в то время в Северо-Восточную Россию (в Ярославль?) прибыл от «цесаря татарского Кутлубия», то есть можно полагать, от императора Хубилая (12591294), «золсый», мусульманин Титям (Титяк): его «поспехом» действовал некий Изосима, также принявший мусульманство и «творил великую досаду» местному населению: он был убит в Ярославле, по словам летописи, в тот самый момент (в 1262 году), когда по городам избивали или изгоняли мусульман, откупавших дани»[584]. Из этого А. Насонов делает вывод, что это было частью согласованных действий русских князей, в частности князя Александра, и вечевых собраний.

Их целью было стремление воспользоваться сложившейся в Монгольской империи ситуацией, для того чтобы облегчить участь населения. «Если положение в империи (Монгольской. — Прим. авт.) позволяло надеяться, что изгнание за пределы Руси откупщиков, присланных от императора (Хубилая. — Прим. авт.), не вызовет карательных действий со стороны татар, присланных из Золотой Орды, то прикосновенность к делу Александра Невского как инициатора восстания становится вполне правдоподобной… Ошибаются историки, когда полагают, что в 1263 году Александр ездил в Орду, чтобы предотвратить кару, ожидавшуюся после восстания; в этом, как мы видели, не было нужды»[585]. Напомню, что глава улуса Джучи Берке в этот момент уже воевал с братом Хубилая Хулагу и активно поддерживал его соперника Ариг-бугу.

Вполне возможно, что действия Александра против откупщиков отвечали интересам властей улуса Джучи в их отношениях с центральной властью Монгольской империи. Тем более что в 1262 году ещё не было понятно, чем завершится борьба за власть в Монголии, поэтому для улуса Джучи было бы естественно сохранить свободу манёвра. В случае если бы Хубилай вдруг восстановил свою власть над всей империей, Джучиды всегда могли сослаться на мятежников, которые, собственно, и убили его посланников на русских землях. По крайней мере, это в определённой степени объясняет, почему после восстания 1262 года не было осуществлено карательных походов на русские земли. Хотя улус Джучи в это время был занят войной с иранскими монголами на Кавказе. Однако если бы восстание серьёзно угрожало его власти на русских территориях и если бы его жертвой стали бы официальные лица его администрации, Джучиды, скорее всего, вмешались бы в ход событий.

В то же время жертвами восстания стали не только люди, присланные Хубилаем. Оно главным образом было направлено против откупщиков в целом и мусульман в частности. Выше высказывалось предположение, что институт баскаков на Руси был тесно связан не только с откупной системой, но и с местными кадрами, среди которых было много русских. Естественно, что их избиение, так же как и мусульман, не могло сильно обеспокоить администрацию улуса Джучи. Откупщики при всей своей связи с монголами играли достаточно самостоятельную роль на тех территориях, которые они брали в откуп. Гораздо более важным для Джучидов мог быть только вопрос о выполнении зависимыми от них русскими княжествами всех заявленных ранее обязательств. В том числе и по сбору налогов, а также мобилизации воинских сил. Например, для проходившей в этот период времени войны на Кавказе. В связи с этим очень похоже, что князь Александр как раз и ездил в 1263 году в ставку улуса Джучи, для того чтобы подтвердить те обязательства, которые возлагались на русские земли согласно списку, принятому после проведения переписей в 1257 году.

Если это предположение справедливо, тогда получается, что восстание 1262 года фактически обеспечило переход откупной системы из рук откупщиков (пришлых мусульман и местных русских, получивших назначение в улусе Джучи) в руки местных князей, а именно — лично князя Александра и его семьи. Потому что в результате восстания сами налоги и многочисленные обязательства не только не прекратились, но даже и не сократились в объёме. То есть речь просто шла о смене ответственных за сбор налогов для улуса Джучи. Если до исторической поездки Александра в 1263 году Джучиды могли выдавать права на откуп на те или иные русские земли кому угодно, то после неё это право постепенно переходит уже к местным князьям.

Без всякого сомнения, это была настоящая революция в общественных отношениях на Руси. Теперь князь выступал от имени авторитетной власти улуса Джучи и имел на руках обширный список требований, которые он должен был выполнить. Практически он получал статус главного откупщика на своих землях со всеми вытекающими отсюда последствиями. Соответственно он должен был создать администрацию для контроля и учёта сбора налогов. В частности для подготовки отчётов перед администрацией улуса Джучи. Для всего этого ему были нужны чиновники и аппарат принуждения населения к выплате, несомненно, тяжёлых налогов и выполнения многочисленных обязательств. Но самое главное, у князя теперь оказывался под контролем значительный поток денежных средств и материальных ресурсов, которые собирались им в пользу Джучидов.

Мы помним, что откупная система предполагала наличие злоупотреблений, потому что откупщик был ориентирован на изъятие максимальной прибыли и компенсацию всех понесённых расходов. Безусловно, он собирал налоги не только в интересах государства, у которого брал откуп, но и в своих собственных. Естественно, что местные русские князья в роли откупщика отличались от пришлых мусульман. Последние были полностью равнодушны к положению зависимого населения. По своему положению князья отличались также и от местных русских, которых Джучиды ранее назначали на должность откупщиков. Последние полностью зависели от монгольских властей, потому что противостояли и обществу, и князьям, и церкви. В то время как князья обладали достаточной легитимностью в древнерусском обществе для относительно самостоятельного правления.

Но в любом случае князь в процессе сбора налогов для улуса мог рассчитывать, в том числе, и на значительный рост личных доходов. Наряду с формированием бюрократического аппарата и соответствующего аппарата принуждения это не только усиливало его позиции в древнерусском обществе. Это также создавало условия для появления в перспективе на русских территориях имперской структуры управления и становления самодержавной княжеской, а затем и царской власти. Для достижения этой цели русским князьям фактически было нужно создать административную систему по организации эксплуатации зависимого населения. Проще всего было скопировать её основные элементы в улусе Джучи. Отсюда и появление в монгольский период на русских землях системы государственных институтов — таможни, ямской (почтовой) службы и многого другого.

Таким образом, можно сделать вывод, что переход прав на откуп налогов с русских земель к местным князьям, собственно, и обеспечил общее усиление их позиций. В этот момент они получили решительное преимущество над любыми формами народного собрания. У князей были обязательства перед настолько мощной силой, как улус Джучи. Это был неопровержимый аргумент, который позволил укрепить централизацию власти. При этом князья унаследовали от мусульман-откупщиков уже адаптированную к местным условиям систему регулирования общественной жизни. Она была создана исходя из предъявляемых монголами требований к налогообложению зависимых территорий. Характерно, что монголы, в свою очередь, пытались использовать для этого китайский административный опыт организации имперской государственности.

Безусловно, без китайских чиновников, а также основ конфуцианской этики эта система организации государственной жизни не могла существовать вне границ Китая. Однако после соответствующей адаптации с помощью монгольской администрации, и особенно мусульман-откупщиков, которые стремились упростить её для более удобного практического применения, она и оказалась в распоряжении русских князей. С этого момента, собственно, и начался процесс строительства централизованного русского государства с самодержавной властью сначала его князей, а затем и царей. Если согласиться с этим предположением, то можно сделать вывод, что имперское начало в русской истории никак не могло появиться из Византии. Скорее всего, своим происхождением оно самым тесным образом связано с монгольским периодом, когда под влиянием монголов радикально изменились отношения между русскими князьями и их собственным обществом.

Судя по всему, это хорошо понимали в Русской православной церкви. При всех сложных обстоятельствах правления князя Александра тем не менее именно его сделали ключевой фигурой русской истории. Дело в том, что усиление центральной власти в русских княжествах напрямую отвечало интересам церкви. Сильное централизованное государство означало скорейшее приближение к тем же византийским стандартам. Однако выше было сделано предположение, что такое государство не могло появиться в домонгольский период в рамках традиционного русского общества с высокой степенью самостоятельности городских общин. Данные общины располагали общественными институтами (вече), на которых они могли в критических ситуациях выражать свою волю. Кроме того, из их представителей формировалось городское ополчение, то есть они фактически представляли собой вооружённый народ. Построить на этой основе централизованное деспотичное государство было очень сложно. И представители церкви, вероятно, увидели в навязываемой монгольской администрацией жёсткой системе регламентации жизни общества возможность приблизиться к недостижимым ранее стандартам имперской государственности. Тем более что такая государственность и принципы её организации были им хорошо знакомы по примеру Византийской империи. Представители церкви всё время сохраняли с ней тесные связи. Для них главным было, чтобы этот процесс возглавляли не собственно монголы, и тем более не мусульмане-откупщики, а русские православные князья. В этом случае это приближало данную модель управления к византийскому идеалу.

Восстание 1262 года обеспечило реализацию этого условия. Очень показательно, что оно произошло на следующий год после образования в Сарае в 1261 году Сарайской православной епархии. Соответственно, в момент восстания высокопоставленные представители православной церкви уже находились при ставке главы улуса Джучи хана Берке. Их посреднические усилия наверняка способствовали успеху миссии князя Александра в 1263 году. «Иго способствовало упрочению двух сил — церкви и княжеской власти, получившей, между прочим, в результате борьбы горожан право сбора различных налогов в пользу захватчиков — ясака (дани), хараджа (поплужного), тамги (торговой пошлины), сусуна и улуфа (корма и питья), конака (дара, почестья, гостевой пошлины), кулуш-колтка (запроса, чрезвычайного сбора по требованию хана). Иго способствовало исчезновению веча (органа сословного представительства правящих классов), упрочению княжеской власти»[586]. Князь Александр был первым, кто воспринял монгольский имперский опыт. При нём начался процесс перехода прав на эксплуатацию зависимого населения в руки местных князей. То есть в некоторой степени именно он и заложил основы для развития русской имперской государственности, Отсюда, очевидно, и такое внимание церкви к его личности.

После смерти Александра в 1263 году заложенная при нём система отношений с правительством улуса Джучи продолжила своё поэтапное развитие. Право на сбор налогов в пользу Джучидов постепенно переходит к русским князьям, которые пользовались при этом всемерной поддержкой церкви. Первоначально главную роль в этом процессе играл великий князь владимирский, он собирал налоги с остальных князей и затем передавал их в улус Джучи. Однако постепенно стало увеличиваться число княжеств, которые получили право на самостоятельные налоговые отношения с Сараем. «С конца XIII века в бывшей Ростово-Суздальской земле обязанности данщиков перешли к князьям, которые стали сами собирать дань и передавать в Орду через великого князя владимирского. В XIV веке, с образованием «великого княжения Тверского, право передавать «выход» в Орду помимо великого князя владимирского получил «великий князь Тверской». Вероятно, это право получили и «великие князья» нижегородско-суздальские с образованием «великого княжения» Нижегородско-Суздальского»[587]. Несомненно, что увеличение на русских землях числа политических субъектов, имевших право на прямые отношения с улусом Джучи, было связано с выплатой налогов.

Очевидно, что в улусе Джучи были заинтересованы увеличивать выплаты налогов в свою пользу. В то время как различные русские князья стремились избежать, вероятно, довольно обременительного посредничества со стороны великого князя владимирского или любого другого вышестоящего князя в вопросах сбора налогов и их последующей передачи Джучидам. Они стремились самостоятельно выйти на их администрацию и установить с ней собственные отношения зависимости. Например, весьма характерная ситуация имела место в Тверском княжестве. Так, «в 1352 году великий князь тверской Василий Михайлович (Кашинский) собирал дань с людей Всеволода Александровича Холмского. При раскладе он допустил явный произвол»[588]. Эта ситуация была спровоцирована тем, что ранее, в 1346 году, в свою очередь, «Всеволод Александрович, получив от царя княжение Тверское и возвращаясь из Орды, встретил в Бездеже Василия Михайловича; последний перед тем собрал дань с удела Всеволода Александровича на Холму и вёз её в Орду. Всеволод Александрович у него деньги отнял»[589]. Очевидно, что между князьями происходила борьба за преимущество позиции, за право собирать налоги в пользу улуса Джучи, в том числе и с других князей, что сулило им дополнительную прибыль.

Таким образом Джучиды использовали борьбу между русскими князьями для увеличения налоговых поступлений. Поэтому происходило увеличение количества субъектов на русских территориях, имеющих право на самостоятельные отношения с улусом Джучи. Каждое новое княжество — Тверское, Нижегородское и Рязанское уже обладало централизованной системой власти с соответствующей администрацией и аппаратом принуждения. Это привело к росту их политического значения.

Одним из фактов, косвенно подтверждающих усиление власти северо-восточных князей и, что немаловажно, увеличения их доходов, является перенос в 1299 году митрополии Русской православной церкви из Киева во Владимир. Формальная причина была связана с тем, что митрополит «не мог терпеть насилия со стороны татар». Однако с учётом тесных связей северо-восточных князей и церкви с улусом Джучи эта версия не выдерживает критики. Зачем переезжать из Киева во Владимир, фактически в тот же улус Джучи. Скорее можно предположить, что центр церкви переместился туда, где были лучшие условия для её развития. Естественно, что при сильном и богатом князе развитие церкви могло быть более успешным, чем на западных землях Руси, где князья были более слабыми и не было такой централизации власти. Церковь просто шла за сильным имперским государством и её представители увидели перспективы его создания как раз по направлению к северо-востоку от прежней Киевской Руси.

Внешняя политика и транзит

К началу распада Монгольской империи, после смерти хана Менгу, Джучиды достаточно уверенно контролировали положение дел в своём улусе. Этим они выгодно отличались от остальных семей чингизидов. В самый сложный период в улусе Джучи сохранили единство государства, армии и семьи в рамках одной централизованно управляемой системы. Для монгольской традиции управления это было чрезвычайно важно. Можно вспомнить, к каким последствиям привело нарушение этого принципа на востоке Монгольской империи. Здесь в обстановке политической неопределённости, вызванной борьбой за власть, чингизиды из различных семей вели борьбу каждый за свой собственный улус.

В ходе начавшейся в империи борьбы за власть Джучиды поддержали Ариг-бугу в качестве претендента на место общемонгольского кагана. В частности, Карачар, старший сын Орды, брата Бату-хана, главы левого крыла улуса Джучи, участвовал в организованном Ариг-бугой походе на Хубилая. Одновременно Джучиды, примерно с 1261 года, вступили в войну с Хулагу, который выступил на стороне своего старшего брата Хубилая в его конфликте с Ариг-бугой. Поводом для войны стало убийство нескольких чингизидов из семьи Джучи, которые к этому моменту находились в составе его армии в Иране. Тяжёлые бои между войсками улусов Джучи и Хулагу проходили в районе Кавказа и продолжались и после того, как в 1264 году Ариг-буга капитулировал.

Казалось, что после победы Хубилая ничто не помешает восстановлению его власти в Монгольской империи. Кроме того, его брат Хулагу представлял его интересы в Иране. Однако Джучиды, продолжив ведение войны с Хулагу, фактически продемонстрировали, что не желают восстановления власти семьи Тулуя в империи. Возможно, что произошедшее ранее убийство чингизидов из семьи Джучи в Иране сыграло ключевую роль в этом решении. По большому счёту, война Джучидов с Хулагу была одной из причин, приведших к окончательному расколу империи.

Междоусобная война между чингизидами в конце концов привела к распаду Монгольской империи и образованию на её месте самостоятельных государств. Одним из наиболее крупных был улус Джучи. В 1269 году состоялся курултай чингизидов на реке Талас, в котором участвовали представители трёх семей — Джучи, Чагатая и Угедея. Они разделили между собой сферы влияния в Средней Азии. В свою очередь, это способствовало отделению друг от друга Китая и Ирана, где правили дружески близкие братья Хубилай и Хулагу.

К моменту проведения Таласского курултая хан Берке уже умер, новым главой Джучидов стал внук Бату-хана Менгу-Тимур. В результате достигнутых на Таласском курултае соглашений окончательно установилась юго-восточная и восточная границы владений улуса Джучи. На юго-востоке в его состав входили большая часть территории Хорезма, а также присырдарьинские города, главным из которых был Сыгнак, ставший со временем политическим центром левого крыла улуса Джучи. Оно занимало весь Центральный Казахстан. Восточная граница улуса проходила примерно по реке Иртыш. При этом остальная часть Средней Азии была поделена между семьями Чагатая и Угедея. Таласский курултай подвёл черту под существованием некогда единой Монгольской империи.

Но распад государства стал реальностью ещё раньше. Скорее всего, с того момента, когда после капитуляции в 1264 году Ариг-буги начался новый этап междоусобиц между чингизидами. Тогда у Хубилай хана появился ещё один влиятельный противник, на этот раз из числа потомков Угедея — хан Кайду. В результате Хубилай не смог реализовать свои претензии на место главы всего Монгольского государства. Вероятно, поэтому как раз с 1264 года улус Джучи стал проводить самостоятельную внешнюю политику. Она была направлена на экспансию за пределы контролируемых им территорий. Джучиды могли позволить себе не обращать внимания на положение дел в остальной части раздираемой смутами Монгольской империи.

Хотя к этому моменту исход противостояния на востоке Монгольской империи ещё был не совсем ясен, тем не менее Джучиды уже чувствовали себя достаточно уверенно. В частности, на Кавказе установилось относительное равновесие сил сторон в борьбе с Хулагу, а в Средней Азии шла война Хубилая с Кайду. В этой ситуации Джучиды могли перебросить часть своих сил на запад. В 1264 году Берке-хан отправляет в поход на Константинополь войско под командованием своего родственника чингизида Ногая. Поводом для данного похода было желание Джучидов освободить из византийского плена Изз ад-дина, сельджукского султана Рума, области в восточной части Малой Азии. Дело в том, что Изз ад-дин был ранее изгнан из своих владений иранскими монголами. Джучиды могли рассчитывать использовать его в борьбе против своего главного противника Хулагу. Однако греки из Никейской империи не желали ссориться с монголами Хулагу, поэтому они не отдали сельджукского султана монголам из улуса Джучи. Никейская империя только в 1261 году, тремя годами ранее появления армии Ногая, вернула себе Константинополь. С 1204 года город занят западноевропейскими крестоносцами.

В 1270 году Менгу-Тимур организует ещё один поход на Константинополь под командованием того же Ногая. Посол султана Египта некий Фариседдин Эльмасуди, который находился в этот момент в Константинополе, вышел к войскам Джучидов и сказал: «Я посол Эльмелик-Эззахыра (султана Египта. — Прим. авт.) и между моим господином и между царём Менгу-Тимуром существует переписка, дружба и единогласие». Тогда они отступили от него (Константинополя), ограбив и разорив земли его. Когда посол Эльмасуди прибыл к Менгутемиру послом от султана, то он упрекнул его за то, что он помешал войскам его взять Стамбул»[590]. К этому моменту улус Джучи на основе общих враждебных отношений к семье Хулагу уже установил сообщение с государством мамлюков в Египте. Общение между ними как раз и происходило через Константинополь.

Именно в этот период, судя по всему, начинается активное использование черноморских проливов в интересах улуса Джучи. Сначала для поддержания дипломатических отношений с Египтом, в целях координации совместных действий против монголов в Иране, затем для развития торговли. Последнее обстоятельство постепенно приобретает для улуса Джучи стратегически важное значение. Это справедливо также и для всей системы международной торговли, которая в то время в основном была сконцентрирована на отношениях с Востоком.

Несомненно, что на восточную торговлю в целом оказали огромное влияние произошедшие в данном регионе в этот период времени важные политические изменения. Так в 1261 году греки из Никейской империи отбили Константинополь у западноевропейских крестоносцев. Примерно в это же время улус Джучи вступил в борьбу с улусом Хулагу на Кавказе, что в итоге привело к установлению им тесных отношений с мусульманским Египтом. Одновременно Сирия на длительный период времени стала театром ожесточённых военных действий между монголами Хулагу и египетскими мамлюками. Кроме того, в Восточном Иране люди Хулагу практически всю вторую половину XIII века вели войны с людьми, лояльными улусу Чагатая, в частности это были никудерейцы. Все эти войны способствовали крайней нестабильности торговли по Великому Шёлковому пути.

Исторически данный маршрут обычно проходил из Китая через оазисы Восточного Туркестана, затем Кашгар в Фергану, оттуда в Самарканд, Бухару, Мерв, Герат, далее в Иран и потом в Сирию. Существовало ещё и северное ответвление Великого Шёлкового пути, которое проходило вдоль гор Алатау вплоть до Отрара, а затем снова через города Средней Азии далее в Иран и Сирию. Однако движение через Фергану обычно было более предпочтительным в силу отсутствия угрозы со стороны северных кочевников. Но в любом случае конечной точкой сухопутного торгового пути были порты на побережье исторической Сирии, откуда товары морем доставлялись в Европу.

До возвращения в 1261 году греками Константинополя гегемония в Восточном Средиземноморье принадлежала итальянской торговой республике Венеции. Ещё в 1204 году, когда крестоносцы захватили столицу Византийской империи Константинополь, они предоставили ей исключительные права на ведение торговли в бассейне Средиземного и Чёрного морей. В 1205 году между вновь образованной Латинской империей и венецианцами было заключено на этот счёт соответствующее соглашение. Одним из пунктов данного соглашения был запрет на посещение территории Латинской империи всеми врагами последних. Этот документ фактически закрыл другой итальянской республике — Генуе, главному конкуренту Венеции в торговле с Востоком, дорогу в Константинополь, а значит, и в Чёрное море[591]. Однако для восточной торговли бассейн Чёрного моря не имел такого значения, как побережье Сирии и те острова в Средиземном море, контроль над которыми обеспечивал безопасный доступ к её портам. Так, например, венецианцы владели целой сетью опорных пунктов вдоль побережья нынешней Хорватии, а также стратегически важными островами Корфу, Евбея и Крит, последний был отбит в 1210 году как раз у генуэзцев. Кроме того, Венеция контролировала ещё и порты в греческом Пелопоннесе. Всё это обеспечивало ей путь к Сирии, значение которой определялось тем, что именно там находился конечный пункт Великого Шёлкового пути, именно из её портов в Европу доставлялись товары из Китая и Индии.

В любом случае в первой половине XIII века Венеция доминировала в Восточном Средиземноморье. Соответственно, она и занимала место гегемона в морской торговле того времени. Её основной конкурент — Генуя, вынуждена была уступить Венеции в ожесточённой борьбе за преимущество позиции в этом регионе. В 1218 году Генуя подписала в Парме соглашение, по которому она должна была платить Венеции пошлины за право торговать в восточной части Средиземного моря, как она платила их до этого византийским императорам[592]. В 1258 году Венеция нанесла ещё один удар Генуе, отбив у неё важную крепость-порт Акру на побережье Сирии. В ответ потерпевшие поражение генуэзцы заключили в 1261 году Нимфейский договор с императором греческой Никейской империи Михаилом Палеологом, врагом Латинской империи и венецианцев. В этом договоре Генуя обязывалась оказывать грекам содействие. Согласно одному из пунктов договора теперь уже венецианцы не должны были быть допущены во владения греков[593]. Это соглашение имело далеко идущие последствия. Когда вскоре после подписания данного соглашения греки заняли Константинополь, то, согласно Нимфейскому договору, бассейн Чёрного моря оказался закрыт для Венеции.

Хотя поначалу казалось, что это никак не скажется на общей гегемонии венецианцев. Основная торговля восточными товарами всё равно шла через Сирию и по-прежнему контролировалась ими. При этом черноморская торговля не имела в этот момент такого значения, как сирийская. Между тем обстановка в Сирии, Восточном Иране и Средней Азии в начале 60-х годов XIII века в принципе не способствовала ведению данной торговли. Здесь шли активные военные действия. Так, в 1270 году, на следующий год после Таласского курултая, на Иран совершил большой поход чагатаид Барак. Одновременно тот же Барак разгромил Самарканд. «Разорение Бараком крупного торгового центра, каким тогда являлся Самарканд, наносило большой удар по восточной караванной торговле, что, естественно, затрагивало и интересы золотоордынской торговли»[594]. В ответных походах иранские монголы громили среднеазиатские города, в частности в 1273 году персидские монголы взяли Бухару, она семь лет оставалась в запустении[595]. Естественно, что эти войны крайне негативно сказывались на безопасности традиционных торговых путей из Средней Азии в Иран и Сирию. В этой сложной ситуации два совпавших по времени момента — образование самостоятельного государства Джучидов на территориях Причерноморья, части Средней Азии и Казахстана, а также установление гегемонии Генуи в бассейне Чёрного моря после захвата греками Константинополя в 1261 году — привели к кардинальным изменениям в восточной торговле.

Уже в 1266 году генуэзцы основали колонию в Кафе и приобрели у улуса Джучи земли для дальнейшего освоения территории Южного Крыма[596]. Одновременно Джучиды, которые контролировали огромные территории от Средней Азии до Причерноморья, предложили действенную альтернативу традиционному маршруту прохождения Великого Шёлкового пути. Теперь торговые караваны из Китая, начиная примерно с Отрара, могли проходить большую часть сухопутного пути пр дороге к европейским рынкам по территории улуса Джучи. Хотя существует мнение, высказанное Юрием Варваровским, что Отрар скорее принадлежал улусу Чагатая. Об этом, в том числе, свидетельствовала и чеканка в этом городе дирхемов, датированных 20-ми годами XIV века с родовой тамгой Чагатаидов[597]. Вполне возможно, что так и было, однако в нашем случае это не сильно меняет суть вопроса.

Расположенные дальше на запад по Сырдарье города, в частности Сыгнак, несомненно, принадлежали улусу Джучи. Поэтому не суть важно, до Отрара или после него торговые караваны оказывались на территории улуса Джучи. После Отрара караваны имели возможность следовать через присырдарьинские города, затем Хорезм, Мангышлак, Нижнее Поволжье вплоть до самого Причерноморья. При этом очевидно, что на всём этом длинном маршруте купцам пришлось бы платить торговые пошлины только одному государству и при этом не опасаться за безопасность грузов. Таким образом, в конкретной политической обстановке второй половины XIII века направление движения через улус Джучи оказалось более удобным и безопасным для ведения восточной торговли, чем традиционный путь через Иран и Сирию.

В Причерноморье товары поступали в распоряжение генуэзцев, которые затем морем доставляли их в Европу. В связи с тем, что торговля через Иран и Сирию вследствие войн резко сократилась, то соответственно гегемония в восточной торговле теперь фактически перешла к Генуе. Очень похоже, что это привело к последующему заметному снижению торгового значения портов Сирии и всей зоны Восточного Средиземноморья. Существует интересное свидетельство венецианского купца Иосафата Барбаро из порта Таны, расположенного на северном побережье Азовского моря, написанное в конце XIV века уже после разгрома улуса Джучи войсками Тимура. «Если идти с Тамани на восток в течение семи дней, то встретится река Ледиль, на которой стоит Астрахань. Теперь это почти разрушенный городишко, но в прошлом это был большой и знаменитый город. Ведь до того, как он был разрушен Тамерланом, все специи и шёлк шли в Астрахань, а из Астрахани — в Тану (теперь они идут в Сирию). Только из одной Венеции в Тану посылали шесть-семь больших галей, чтобы забирать эти специи и шёлк. И в те времена ни венецианцы, ни представители других заморских наций не торговали в Сирии»[598]. Если торговля главными восточными товарами, шёлком и специями, со второй трети XIII века действительно переместилась из Восточного Средиземноморья в бассейн Чёрного моря, то это означало, что произошли глобальные перемены в мировой экономике, а соответственно, и в политике. Полное прекращение сирийской торговли восточными товарами имело очень серьёзные последствия.

Во-первых, резко ослабли позиции исторического конкурента генуэзцев Венеции, что спровоцировало серию войн между ними, на этот раз за гегемонию в бассейне Чёрного моря. В отличие от первой половины XIII века общий успех теперь был на стороне генуэзцев. 7 сентября 1298 года они разбили венецианцев в битве при Курцоле, именно в этом сражении был взят в плен вернувшийся в 1295 году из Китая Марко Поло[599]. Характерно, что впервые венецианские купцы братья Николай и Матвей Поло отправились в свой путь в Монголию из расположенного в Крыму города Солдайя (Судак). Это произошло в то время, когда началась война между Джучидами и Хулагу, то есть примерно в 1261 году. Вернулись они из Монголии в 1269 году уже в сирийский порт Акра, то есть они прошли по традиционному маршруту Великого Шёлкового пути. Из Акры же они отправились в своё второе путешествие уже с участием молодого Марко Поло. Возвратился он морем из Китая в Иран, а затем при полной поддержке правителей иранских монголов Гейхату и Газана в 1295 году добрался до Трапезунда[600]. История путешествий венецианской купеческой семьи Поло весьма показательна.

Их маршруты вполне отражали политические перемены на Великом Шёлковом пути. Уезжали братья Поло из Крыма, когда Венеция ещё доминировала в Константинополе, а значит, и в Чёрном море, возвращались из Монголии в сирийскую Акру, когда позиции венецианцев в черноморском бассейне уже были потеряны, но они ещё контролировали порты Сирии. Отправились они во второе путешествие опять из Акры. Однако Марко Поло вернулся морем из Китая в Иран. Это могло быть связано только с закрытием для него сухопутного пути через Среднюю Азию, где находились враги правителя империи Юань Хубилая. В свою очередь, в дружественном Хубилаю Иране он получил всемерную поддержку его правителей и достиг в итоге Трапезунда на Чёрном море. Впоследствии в XIV веке именно этот порт стал опорной точкой Венеции в её попытках получить доступ к новому направлению восточной торговли. Несомненно, что в улусе Хулагу его преемники стремились найти способ восстановить традиционный торговый маршрут через свою территорию.

Естественно, что венецианцы не оставляли своих попыток получить стратегический доступ к торговле восточными товарами, слишком велика была для них цена вопроса. Частично венецианцам это удалось в 1319 году, когда они закрепились в греческом Трапезунде, а в 1333 году венецианский представитель Андреа Дзено провёл переговоры с ханом Узбеком по поводу создания морской станции в Тане[601]. Именно Тана стала опорным пунктом Венеции на территории улуса Джучи. Однако гегемония в Чёрном море, и особенно в черноморских проливах, всё равно оставалась за генуэзцами. «В Кафе с 1289 года появился генуэзский консул, по уставу 1299 года являвшийся главой всей черноморской колонии генуэзцев. Каким образом генуэзцы добились таких больших прав на Крымском полуострове, мы не знаем. После разгрома Ногая генуэзцы не признали власти Токтая, за что последний направил войска против города Кафы… Несмотря на конфискацию имущества генуэзских купцов в Крыму, Сарае и других городах Золотой Орды, уступки, сделанные генуэзцам в Крыму, сохранились и в дальнейшем даже расширились»[602]. Очевидно, что доминирование генуэзцев и их исключительные права можно объяснить тем, что именно им принадлежала монополия на морскую торговлю в Чёрном море, которая определялась их влиянием в греческом Константинополе. Власти улуса Джучи, при всех своих периодически сложных отношениях с Генуей и возможного недовольства её политикой, никак не могли обойтись без её посреднических усилий. Отсюда и все преференции генуэзским торговцам.

Вся сухопутная торговля через государство Джучидов, приносившая ему огромные доходы, целиком зависела от их возможностей доставлять восточные товары в Европу. Поэтому, очевидно, хан Узбек и предоставил венецианцам возможность открыть свой порт в азовской Тане с целью создать конкуренцию представителям Генуи. «Марино Санудо Младший, который мог уже обобщить картину конфликтов между Венецией и Генуей, насчитал четыре войны между ними с конца XIII по конец XIV в. Из них третья (1350–1355 гг.) и четвёртая (Кьоджская, 1376–1381) имела объектом Тану. Война 1350–1355 гг. была крупной европейской войной. В её итоге Венеция осталась в проигрыше. По миру, заключенному в Милане 1 июня 1355 г., в первой же его статье шла речь о Тане: плавание туда было закрыто на три годэ»[603]. Соответственно, по итогам Туринского мира 1381 года после Кьоджской войны плавание в Тану запрещалось венецианцам уже на два года[604]. Борьба между представителями этих двух итальянских торговых городов за гегемонию в восточной торговле через Чёрное море продолжалась до того момента, пока политическая нестабильность в улусе Джучи не лишила её практического смысла.

Во-вторых, фактическое прекращение восточной торговли через порты Сирии стало одной из главных причин ухода с её побережья последних крестоносцев. С потерей доходов от торговли их дальнейшее пребывание в Сирии и Палестине не имело экономической базы, которая в значительной степени зависела от финансовой поддержки со стороны Венеции.

В-третьих, от прекращения транзитной торговли через контролируемые улусом Хулагу территории Ирана и части Сирии довольно резко сократились его доходы, что объективно способствовало ослаблению данного монгольского государства. Весьма показательно, что в своей работе «Земледелие и аграрные отношения в Иране XIII–XIV вв.» Илья Петрушевский обращал внимание на резкое сокращение доходов с части тех иранских провинций, которые вошли в состав государства Хулагу. «Таким образом, по упомянутым 15 областям Западного Ирана и сопредельных стран, находившихся в составе государства Хулагуидов, в 1335–1340 гг. ежегодно поступало в диван 19.203.800 ильханских динаров податных средств против 100.580.000 ильханских динаров, поступавших ежегодно до монгольского завоевания»[605]. Петрушевский объяснял этот факт масштабным разорением Ирана в ходе монгольских завоеваний. По его мнению, «походы Чингизхана и его ближайших преемников во многом и отличались от прежних нашествий кочевников. Империя Чингизхана была несравненно более сплочённым и организованным конгломератом, нежели государства прежних завоевателей — кочевников. Поэтому при Чингизовых завоеваниях мы видим уже не стихийные жестокости и разрушения, а организованные приёмы массового истребления мирного населения, опустошения целых районов. Это была целая система террора»[606].

Однако такое утверждение всё-таки противоречит известной практике монголов при Чингисхане максимально использовать местные элиты с целью обеспечить сбор налогов в свою пользу, о чём много говорилось в соответствующих главах данной работы. Особенно это касается последнего периода монгольских завоеваний, осуществляемых при кагане Менгу. Их целью было уже не только получение военной добычи, но и приобретение налогоплательщиков. Поэтому всё-таки маловероятно, что территория Ирана была на четыре пятых превращена в пустыню. При том, что значительная часть его территории оставалась в распоряжении местных владетелей, признавших власть Монгольской империи.

Тогда, естественно, возникает вопрос: с чем же могло быть связано столь резкое сокращение доходов в иранских провинциях, почти в пять раз в денежном выражении? Петрушевский отрицает, что это могло быть вызвано тем, что земли были переданы в распоряжение монгольских «тысяч» в качестве платы за службу, что снижало денежные доходы от налогов с данных территорий. Он резонно замечает, что практика передачи земель в икта (условное пожалование в обмен на службу) была распространена и в более ранние времена господства в Иране сельджуков. Можно сделать предположение, что такое резкое падение доходов как раз и могло быть вызвано снижением деловой активности в Иране в связи с резким сокращением масштабов транзитной торговли через его территорию или, возможно, её полным прекращением.

В-четвёртых, новый сухопутный маршрут прохождения Великого Шёлкового пути объективно создал условия для перехода гегемонии от иранских языков, исторически использовавшихся торговцами на этом пути, к тюркским. Практически все города от границы с Китаем вдоль Великого Шёлкового пути исторически были населены ираноязычным городским населением. От Восточного Туркестана, китайского Западного края, через города Средней Азии до Ирана иранские языки и их носители доминировали в торговле. Это облегчало передвижение караванов. В Средней Азии и Восточном Туркестане это были главным образом ираноязычные согдийцы и их потомки. В то же время в связи с переходом политической гегемонии к тюркоязычным народам в Средней Азии и Восточном Туркестане, особенно в приграничных со Степью территориях, начался процесс постепенной тюркизации, который затронул и городское население. В частности, «в XIII в. в эпоху монгольского нашествия о Хорезме уже говорится как о стране по языку совершенно турецкой»[607]. «Если в VIII–IX вв. здесь преобладала хорезмийская (близкая к согдийской) речь, то к середине XIII в. почти весь земледельческий Хорезм, в том числе и города, говорил по-гузски (туркменски)»[608]. Известно, что выходцы из Хорезма сыграли ключевую роль в строительстве новых городов в степной части улуса Джучи в Причерноморье.

Можно предположить, что основным языком среднеазиатского по своей материальной культуре населения этих городов был тюркский. Кроме того, «процессу отуречивания ещё раньше должны были подвергнуться колонии, основанные на Сыр-Дарье частью хорезмийцами, частью, вероятно, согдийцами»[609]. В значительной степени тюркоязычными уже были и жители оседлых оазисов Восточного Туркестана. Однако до монгольских завоеваний доминирование в торговле всё равно оставалось за ираноязычным населением большей части Средней Азии и собственно Ирана. Когда Великий Шёлковый путь изменил своё направление, он стал практически полностью проходить по бывшим периферийным районам Средней Азии. Здесь среди городских жителей уже преобладало тюркоязычное население. От Восточного Туркестана через Сырдарью, Хорезм и города Поволжья и Причерноморья уже не было крупных анклавов ираноязычного населения.

Одновременно произошло резкое падение значения крупных среднеазиатских городов, где главным образом использовался иранский язык, таких как Самарканд, Бухара, Мерв и Герат. Фактически изменение главного торгового маршрута отрезало ираноязычное население от участия в торговле и ещё больше снизило его влияние на экономические и политические процессы в Азии. Главным языком мировой торговли на определённый момент стал тюркский. На исторической арене появляется тюркоязычное городское население, которое по своему происхождению, а также материальной и духовной культуре было тесно связано с древним ираноязычным населением региона, но представляло собой совершенно новое явление. Возможно, именно изменение маршрута главного торгового пути Средневековья, осуществлённое по конъюнктурным политическим соображениям, привело к окончательному переходу гегемонии в регионе большой Средней Азии от иранских языков к тюркским. При сохранении культурного наследства иранских народов.

В любом случае перенесение большей части маршрута Великого Шёлкового пути на территорию улуса Джучи — чрезвычайно масштабное событие для своего времени. Важно также, что оно наверняка резко увеличило доходы Джучидов и обеспечило бурное развитие городов в степной зоне вдоль линии его прохождения. В первую очередь это касалось столицы государства Сарая в Нижнем Поволжье, который стал крупнейшим центром транзитной торговли. Через него шли не только товары с востока на запад и обратно, Джучиды поддерживали также и другие направления. В частности, хан Менгу-Тимур «выдал ярлык князю Ярославу Ярославичу на открытие пути из Риги в Золотую Орду»[610].

Таким образом, улус Джучи стал одним из самых сильных среди прочих монгольских государств. При этом Джучидам не пришлось адаптироваться к образу жизни и культуре какой-нибудь одной развитой оседлой цивилизации с давними государственными традициями, как это было в Китае или Иране. Они находились в центре обширной степи и со своей монгольской традицией управления доминировали над всеми находящимися на его периферии оседлыми территориями. В то же время налаживать основы государственного устройства им помогали мусульмане — выходцы из Средней Азии. Однако в отличие от ситуации в Иране, где местные мусульманские традиции имели большой политический потенциал, например, можно вспомнить движение сарбадаров (см. главы «Улус Хулагу» и «Улус Чагатая»), в улусе Джучи среднеазиатские мусульмане были пришлым населением и политически полностью от него зависели.

Если для Хубилая степная Монголия, несмотря на свой предыдущий имперский статус, была периферией, а центр его государства был в Китае, то у Джучидов, напротив, центр располагался в Степи, а зависимые оседлые территории находились на её окраинах. Кроме того, ни одна из зависимых от Джучидов оседлых периферийных территорий, на которых ранее находились государственные образования аланов, булгар, русских или хорезмийцев, по своему статусу и экономическому потенциалу не могла сравниться с Китаем, который исторически доминировал над близлежащей к нему Степью.

Со своей стороны, Джучиды, контролируя степные пространства от Иртыша на востоке до Днестра и Дуная — на западе и располагая огромными людскими ресурсами из числа кочевников для комплектования армии монгольского типа. Они заведомо обладали военным преимуществом над любой оседлой территорией, располагавшейся на окраинах их владений. Немаловажно также и то, что все указанные оседлые владения имели разные культурные традиции, придерживались различных религиозных верований и имели сравнительно невысокий уровень государственной организации. И что, наверное, самое главное — среди них не было стран со столь развитой традицией государственного имперского строительства, как это было в Китае.

Первый политический кризис

В 1281 году в улусе Джучи умирает хан Менгу-Тимур, преемником становится его брат Туда-Менгу. Именно в правление этого хана начинает проявляться самостоятельность Ногая, в результате чего единство улуса Джучи в первый раз оказывается под вопросом. Ногай представлял собой серьёзную силу. Его личный улус располагался на крайнем западе владений улуса Джучи, южная граница которого проходила по Дунаю, северная была ограничена предгорьями Карпат. Зависимость от Ногая признавали болгарские Тырновское царство, Видинское и Браничевское княжества, а также Сербия[611]. Женой Ногая была Ефросинья, внебрачная дочь императора Михаила Палеолога. Претензии Ногая на самостоятельность опирались к тому же на серьёзную экономическую базу.

Выше уже отмечалось, что для успешной монгольской государственности было крайне важно иметь постоянный стабильный источник доходов с той или иной зависимой территории. Соответственно, в условиях снижения уровня организации управления государством, которое происходило по мере распада Монгольской империи и постепенного отказа от централизованной системы налогообложения китайского типа, преимущество получал тот улус, который непосредственно контролировал сбор налогов с оседлых территорий. В этом смысле Ногай занимал по отношению к улусу Джучи такое же положение, как некогда ханы Бату и Берке занимали по отношению к остальной Монгольской империи. Сила улуса Ногая напрямую зависела от количества земель, которые он контролировал и с которых получал доходы. Этому способствовало его местоположение на крайнем западе владений улуса Джучи. Здесь Ногай собирал налоги с зависимых от него территорий Болгарии, Сербии, Галицко-Волынской Руси. По мере ослабления в улусе Джучи центральной власти после смерти Менгу-Тимура у Ногая, естественно, возникало стремление оставлять собранные налоги в своём распоряжении.

Вопрос о том, претендовал ли он в целом на власть в улусе Джучи, остаётся открытым. Однако наверняка известно, что борьба Ногая с центральным правительством велась за основные источники доходов. Одним из них было право собирать налоги с зависимых русских территорий. Кроме того, Георгий Вернадский делал предположение, что усилия Ногая поддерживали венецианцы. «В 1291 году венецианцы решили направить миссию к Ногаю. Вероятно, они рассчитывали на сотрудничество с этим ханом в деле разрушения генуэзской монополии в Крыму»[612]. В принципе заинтересованность Венеции в доступе к торговле в бассейне Чёрного моря была вполне очевидна, как и то, что поддержка одного из претендентов на власть в улусе Джучи могла в результате обеспечить получение стратегических преимуществ. Например, вытеснить из региона постоянных конкурентов из Генуи. Помимо этого Ногай имел возможность оказывать военное давление на Константинополь, а следовательно, и на стратегически важные проливы в Чёрное море. Для этих целей помимо сил собственного улуса, расположенных на территориях к северу от Дуная, он мог рассчитывать также на зависимые от него болгарские и сербские владения.

Фактически Ногай занимал доминирующее положение на Балканском полуострове, и греки в Константинополе не могли этого не учитывать. Несомненно, что и сам Ногай понимал ценность восточной торговли. К моменту начала его конфликта с центральными властями уже действовал новый маршрут Великого Шёлкового пути через территории улуса Джучи. Возможно, в связи с этим Ногай впоследствии стремился взять под свой контроль Крым. Поэтому вероятность того, что Венеция могла делать ставку на Ногая с целью добиться реванша, была весьма высока.

В то же время основная борьба между Ногаем и властями улуса Джучи в Сарае, которые пока не решались вступить в открытое противостояние друг с другом, развернулась на русских землях. Смысл данного противостояния во многом заключался в том, от чьего имени получит тот или иной князь право на сбор налогов в пользу монгольской власти. Несомненно, что к этому моменту русские князья уже оценили преимущества новой системы налогообложения. Она позволяла значительно усилить власть князей, создать для этого административную систему принуждения, увеличить с её помощью сбор налогов с населения и в том числе повысить собственные доходы. В этой ситуации для тех или иных князей принципиально важно было получить указанное право на сбор налогов, право откупщика. Начало скрытого конфликта интересов в улусе Джучи и образование двух центров силы открывали на русских территориях широкие возможности для интриг.

В конце 1281 года сын Александра Невского князь Андрей Городецкий, младший брат действующего князя Владимирского Дмитрия, отправляется в Поволжье в ставку хана Туда-Менгу с жалобой на брата и приводит с собой войска улуса Джучи. «К татарам, возглавляемым Ковадыем и Алчедаем, присоединились князья Фёдор Ростиславович Ярославский, Михаил Иванович Стародубский и Константин Борисович Ростовский»[613]. Естественно, что князь Дмитрий вынужден был бежать из Владимира и скрыться в Пскове. Однако в начале 1282 года, после ухода джучидских войск, он неожиданно возвращает себе княжеское место.

Получается, что Дмитрий выступил против решения властей улуса Джучи. Понятно, что в конце XIII века это было слишком рискованно. Скорее всего, Дмитрий уже тогда пользовался негласной поддержкой Ногая. По крайней мере, на следующий год, когда Андрей опять привёл во Владимир из улуса Джучи новое войско и Дмитрий был опять вынужден покинуть своё княжество, на этот раз он сразу же отправился за поддержкой к Ногаю. В 1283 году «Дмитрий вернулся от Ногая с ордынским отрядом, присутствие которого и вынудило Андрея отказаться от борьбы с братом»[614]. Тем самым Ногай открыто выступил против мнения официального центра власти улуса Джучи. Он и Туда-Менгу начали поддерживать разных, враждующих друге другом, кандидатов на центральную власть в Северо-Западной Руси.

Приход к власти князя Дмитрия при прямой поддержке Ногая означал, что теперь именно этот чингизид контролирует поступление доходов с северо-восточных русских земель. Наверняка это было воспринято в Сарае как удар по собственным интересам. В ответ уже в 1285 году упомянутый выше князь Андрей опять появляется на Руси. «Андрей, получив из Волжской Орды великокняжеский ярлык, привёл с собой «царевича» и «много зла створи християном: великий же князь Дмитрей Александрович сочтався с братиею своею царевича прогна»»[615]. Естественно, что Дмитрий не мог бы без поддержки Ногая вступить в сражение с джучидскими войсками, в составе которых, похоже, был кто-то из чингизидов. Можно предположить, что неудача похода князя Андрея на Северо-Восточную Русь с поволжской армией в 1285 году привела к тому, что Туда-Менгу окончательно потерял доходы с большей части зависимых от него оседлых территорий. Ставленник Ногая князь Дмитрий отстоял свои позиции и в результате под властью этого чингизида, очевидно, оказались практически все русские земли и собираемые с них доходы.

В этой напряжённой обстановке в 1285 году состоялся поход армии из Поволжья на Венгрию под командованием Теле-буги, брата хана Туда-Менгу. В этом походе принял участие и Ногай. Естественно, возникает вопрос: почему в условиях практически открытого противостояния Ногая и Туда-Менгу совместный завоевательный поход вообще стал возможен? Вероятно, дело в том, что в это время Ногай пусть ещё формально, но признаёт авторитет центральной власти. Поэтому Туда-Менгу вполне мог отдать ему приказ принять участие в общем походе и Ногай должен был подчиниться. Это очень похоже на ситуацию, которая сложилась в 1240-х годах в отношениях общемонгольского кагана Гуюка и главы улуса Джучи Бату. Явные системные противоречия между главным монгольским государством и излишне самостоятельным одним из его подразделений ещё не переросли в открытый кризис. Бату пусть формально, но согласно монгольской традиции признавал верховную власть Гуюка. Для центральной власти в монгольском государстве организовать военный поход фактически означало призвать самостоятельного правителя к порядку.

Однако отношения между Ногаем и братьями Туда-Менгу и Теле-бугой всё равно оставались напряжёнными. Поход в Венгрию закончился резким их обострением. «Когда Тудан, сын Менгу-Тимура, сделался отшельником и отказался от царства, то на место его воцарился брат его Тулабуга. Он пригласил к себе на помощь Ногая, сына Татара, сына Могола, сына Душихана, который был правителем орды в странах севера и имел полную власть над царями дома. Душихана. Он Ногай присоединился к нему с войсками своими, которые были велики. Они сообща вторглись в Краковию, произвели в ней грабежи, опустошили владения её и удалились из неё. Но уже настало время зимы. Султан (Теле-буга. — Прим. авт.) отправился по такому пути, на котором лежала пустыня, так что большая часть его войска погибла от стужи и голода. Ногай же прошёл ближайшей дорогой и пробрался в свои владения, уцелев от невзгод. Султан Тулабуга заподозрил его в измене по этому делу»[616]. Правда, в приведённой цитате из произведения ибн-Халдуна речь идёт о походе «в Краковию», то есть в Польшу. Причём здесь указывается, что это произошло после того, как от власти был отстранён Туда-Менгу. Однако польский поход под командованием Теле-буги состоялся в 1287 году, в этом же году отстранили и Туда-Менгу. В то же время описываемые ибн-Халдуном обстоятельства можно отнести как раз к походу на Венгрию 1285 года, когда Телебуга ещё не был ханом улуса Джучи.

Главное в этом сообщении то, что Ногай, владения которого непосредственно граничили с Венгрией с южной стороны Карпат, благополучно увёл свои войска через горы в собственные владения. В то время как пришедшие из Поволжья войска центрального правительства улуса Джучи понесли тяжёлые потери, пытаясь самостоятельно выбраться из Венгрии через Восточные Карпаты. Неудачи в Венгрии и русских землях, несомненно, ослабили позиции Туда-Менгу в ханстве, и в 1287 году он «отрёкся от царства. Он вполне отдал себя сообществу шейхов-факиров»[617]. Такая уничижительная формулировка, скорее всего, была призвана продемонстрировать политическую ничтожность свергнутого хана и косвенно отражала масштаб понесённых улусом Джучи потерь. Ханом стал более энергичный Теле-буга. При нём политика центрального правительства стала более наступательной.

В 1287 году Теле-буга совершает поход в Польшу. Параллельно с ним свой поход организует и Ногай. Чингизиды действуют в Польше отдельно друг от друга, что неудивительно с учётом негативного опыта венгерского похода 1285 года и сложных отношений между ними. Но самое интересное заключается в том, что Теле-буга направляется в Польшу через Галицкие земли и юго-западные русские князья выступают в поход уже под его командованием. «Известия об отношениях галицко-волынских князей с Ордой в 1287–1289 годах позволяют сделать вывод, что позиция их была различной. Лев (князь Галицкий. — Прим. авт.) явно ориентировался на Ногая: его летописец не упоминает по отношению к Ногаю негативных определений, в то время как Теле-буга, верховный правитель Орды, не только не называется «цесарем», но характеризуется как «окаянный и беззаконный». Возможно, и разорение земли Льва войском Теле-буги на обратном пути из Польши связано с близостью этого русского князя к Ногаю. Ногай перед этим опередил Теле-бугу в движении к Кракову. Тем не менее под угрозой полного разорения своих владений Лев был вынужден участвовать в походе Теле-буги. Владимир Василькович (князь Волынский. — Прим. авт.) и Мстислав Данилович Луцкий, напротив, были ориентированы на Теле-бугу; Ногай для владимирского (город Владимир-Волынский. — Прим. авт.) летописца (как и прежде) «окаянный», а Теле-буга и Алгуй «цесари»»[618]. Судя по всему, поход на Польшу должен был ослабить влияние Ногая на юго-западные русские княжества и ограничить его возможности распоряжаться их ресурсами.

В то же время Теле-буга и Ногай всё так же избегали прямого военного столкновения. Между ними шла борьба за преимущество тактической позиции. И происходила она в основном на зависимых от улуса Джучи русских землях. В 1288 году ориентировавшийся теперь на нового хана Теле-бугу упомянутый выше князь Андрей занял Ярославль, вытеснив оттуда князя Дмитрия Борисовича, союзника своего брата Дмитрия, князя Владимирского. В следующем 1289 году изгнанный из Ярославля Дмитрий Борисович с помощью войск владимирского князя и людей Ногая захватил Углич и Ростов у своего брата Константина, который поддерживал Андрея. Тот, в свою очередь, отправился в Сарай на Волге за поддержкой к хану Теле-буге. Характерно, что после возвращения Константина из Поволжья его брат Дмитрий Борисович был вынужден разделить с ним власть в Ростове[619]. Состояние дел в северо-восточных русских землях наглядно демонстрирует, что в отношениях между центральным улусом Джучи, возглавляемым Теле-бугой, и улусом Ногая сложилась патовая ситуация. Теле-буге удалось в некоторой степени ослабить позиции Ногая в русских землях, и на юго-западе и на северо-востоке. При нём часть местных князей стала ориентироваться на Сарай. Соответственно, в Сарай стали частично поступать и налоги с русских земель. Сам факт совместного правления враждующих братьев Дмитрия и Константина Борисовичей в Ростове, скорее всего, означал, что Теле-буга и Ногай делили между собой доходы с некоторых зависимых территорий. Хотя общее преимущество оставалось за Ногаем, ставленник которого Дмитрий Александрович оставался князем Владимирским.

Неопределённая ситуация в улусе Джучи сохранялась до 1291 года, когда Ногай на переговорах убил Теле-бугу. Причём в этом Ногаю помогли племянники Теле-буги, сыновья его брата, бывшего хана улуса Менгу-Тимура. «Негодуя на него (Ногая) Тулабуга решился напасть на него внезапно и послал требовать его к себе под тем предлогом, что имеет надобность в нём… Прибыл Ногай, послав сперва за некоторыми из братьев султана Тулабуги, преданными ему (Ногаю), а именно Токтаем, Бурлюком, Сарайбугой и Туданом, сыновьями Менгу-Тимура, сына Тогана. Отправились они с ним и когда приблизились к ставке султана Тулабуги, то последний выехал навстречу Ногаю с небольшим отрядом своего войска. Явился Ногай, предварительно устроив засаду из части своего войска. Когда они оба сошлись и стали беседовать между собой, то засада вышла, окружила султана и убила его»[620]. Убийство Теле-буги не решило проблемы острой конкуренции между центральным улусом и владениями Ногая. Сам Ногай, очевидно, не претендовал на власть в улусе Джучи в целом. Скорее всего, его целью было посадить на место хана чингизида, который был бы обязан ему властью. Таким человеком и стал сын Менгу-Тимура Тохта, ставший новым ханом улуса Джучи.

Первоначально Тохта был зависим от Ногая и выполнял все его требования. В частности, в 1293 году Тохта по настоянию Ногая убил «тех эмиров, которые советовали Тулабуге убить его»[621]. Ногай явно стремился продемонстрировать зависимость от него Тохты. Однако такая ситуация не могла продолжаться долго. Политическое доминирование улуса Ногая, особенно над оседлыми территориями, включая большую часть русских земель, приводило к перераспределению в его пользу большей части собираемых здесь доходов. Это наверняка не могло устроить ту часть монгольского войска, которая располагалась в восточной части улуса Джучи и находилась под властью хана Тохты. Слабость центральной власти хана означала снижение его возможностей по удовлетворению потребностей своей армии, которая составляла основу монгольской системы управления. В этих условиях конфликт был практически неизбежен. Находившаяся в распоряжении Тохты армия подталкивала его к активным действиям против Ногая. Как и в случае с предшественником Тохты Теле-бугой, основные действия против Ногая развернулись на русских землях и опять с участием князя Андрея Александровича.

В 1293 году всё тот же князь Андрей со своими союзниками опять приезжает в Поволжье теперь уже к Тохте жаловаться на всё того же своего брата князя Дмитрия. «Никоновская летопись подробно перечисляет тех, кто пошёл в Орду: князь Андрей Александрович Городецкий, князь Дмитрий Борисович Ростовский, да брат князь Константин Борисович Угличский, да из двуродных брат их князь Михайло Глебович Городецкий (надо — Белозерский), да тесть князя Михайло Глебовича Белозерскаго князь Фёдор Ростиславич Ярославский и Смоленский, да князь Иван Дмитриевич Ростовский, да епископ Тарасий Ростовский»[622]. В том же году Тохта направляет своего брата Тудана (Дюдень — из русских летописей) с Андреем в поход на Владимир. Ставленник Ногая князь Дмитрий снова бежит в Псков. «Были взяты города Владимир, Суздаль, Муром, Юрьев, Переяславль, Коломна, Москва, Можайск, Волок, Дмитров, Углич. Андрей Александрович стал великим князем Владимирским, Фёдор Ростиславович получил Переяславль. Крайней западной точкой продвижения татар стал Волок: оттуда они отправились восвояси, а Андрей двинулся в Новгород и 28 февраля 1294 года взошёл в качестве нового князя Владимирского на новгородский стол»[623]. Поражение Дмитрия тем не менее не было полным. В этом же году он вернулся в Переяславль, который был передан ему в княжение. А. Горский считает, что возвращение Дмитрия было связано с походом на русские земли в феврале 1294 года войска из улуса Ногая под командованием некоего Токтемира, который помог ориентировавшимся на Ногая князьям Дмитрию Александровичу, Михаилу Тверскому и Даниилу Московскому частично сохранить свои позиции[624]. У Вернадского этот эпизод описан несколько по-другому. «Один лишь город Тверь оказал решительное сопротивление захватчикам; чтобы преодолеть его, Тохта направил ещё одну монгольскую рать под командованием Тохтамира, которая принесла много несчастий тверичам»[625]. Также считал и Насонов. «Для нас важно только то (а это не вызывает сомнений), что рать была прислана на Тверь из Орды Тохты»[626]. Тем не менее логичнее предположить, что появление ещё одного отряда из монгольской армии могло быть связано только с улусом Ногая и его интересами в русских землях, которые нарушил поход князя Андрея и Дюденя. По крайней мере, князья Дмитрий, Михаил Тверской и Даниил Московский смогли сохранить свои владения.

В 1294 году князь Дмитрий умер по дороге в Переяславль и князем Владимирским окончательно стал Андрей. Однако за сыном Дмитрия Иваном сохранилось Переяславское княжество. Через два года в 1296 году князь Андрей отправился к Тохте с притязаниями на Переяславское княжество. В том же году князь Иван Дмитриевич Переяславский отправился к Ногаю, а князь Даниил Московский завладел Новгородским столом, принадлежащим с 1294 года князю Андрею. В результате зимой 1296–97 года Андрей привёл из улуса Тохты войска под командованием Неврюя[627]. Все ориентировавшиеся на Ногая князья — Иван Переяславский, Даниил Московский и Михаил Тверской выступили против Неврюя и Андрея. Правда, в результате сражение так и не состоялось, а во Владимире был проведён съезд князей, где они распределили между собой зоны влияния. «Новгородское княжение было возвращено великому князю, но Переяславль остался за Иваном Дмитриевичем. Последнее обстоятельство позволяет предположить, что зимой 1296–97 года во Владимире старшие князья «проногаевской» группировки «отступились» от своего сюзерена, не оказавшего им на сей раз своевременной помощи, признали себя вассалами Тохты и обязались не оспаривать великокняжеских прерогатив Андрея, благодаря этому волжский хан по приезде их младшего союзника от Ногая не стал отнимать у него княжение»[628]. Таким образом, зимой 1296–97 года Ногай потерял доходы с северо-восточных русских земель, что было серьёзным успехом Тохты. Это не могло не ослабить позиции Ногая. В столкновениях чингизидов между собой большую роль играла лояльность армии, которая зависела от их возможностей обеспечивать её потребности.

Примерно в 1298 году состоялось первое открытое столкновение между войсками Ногая и Тохты, в котором Тохта потерпел поражение. После своей победы Ногай в первую очередь стремился занять новые территории с оседлым податным населением, в частности Крым. «Внуку своему Карадже, сыну Таштемира, он дал в удел город Крым. Он, Караджа, отправился туда, чтобы захватить доходы с него, угостили его, но ночью напали и убили. Тогда Ногай отправил в Крым войска, ограбил этот город, да окрестные сёла и поля»[629]. Однако Ногай не смог воспользоваться плодами своей победы. По невыясненным причинам часть его военачальников перешла на сторону Тохты, и в 1300 году Ногай потерпел поражение и был убит.

Переход военачальников армии Ногая на сторону Тохты, убийство местным населением его внука в Крыму могли быть напрямую связаны с общим ослаблением позиций этого чингизида в ходе предшествующих событий. Возможности же Тохты, напротив, возросли. Косвенным образом значение доходов с русских земель для улуса Джучи подтверждает тот факт, что после гибели Ногая Тохта и его преемники не стали прилагать усилия для сохранения занимаемых ранее его улусом территорий между Дунаем и Карпатами. Это требовало слишком большого напряжения сил и в то же время не компенсировалось доходами с зависимых оседлых территорий Болгарии, Сербии. «Гибель самого Ногая и разгром его армии резко изменили соотношение сил монголов и местного населения, проживавшего на южных склонах Карпат и в районах левобережья Дуная. В результате самая западная часть бывшего улуса Ногая, Северинский Банат в 1307 году оказался во власти Венгерского королевства. Области между Карпатами и Дунаем стали осваивать волохи, положившие начало Мунтянскому княжеству. В результате западные районы Золотой Орды переместились в междуречье Прута и Сирета»[630].

Разгром Ногая завершил первый политический кризис в улусе Джучи. В улусе был восстановлен авторитет центральной ханской власти. Но масштаб личности Ногая, его авторитет и влияние на политическую жизнь улуса Джучи оказались настолько велики, что впоследствии при распаде монгольской государственности и образовании на её осколках новых племенных объединений одно из них приняло его имя в качестве самоназвания. Ногайцами до сих пор называют этническую группу на Северном Кавказе.

Период расцвета и начало кризиса

Восстановление единства центральной власти в улусе Джучи после разгрома Ногая способствовало усилению государства. Однако единая центральная власть постоянно оспаривалась различными чингизидами. Так, после смерти Тохты, последовавшей в 1312 году, его сын и наследник Ильбасмыш был убит в результате заговора, организованного племянником Тохты Узбеком совместно с неким эмиром Кутлуг-Тимуром. Во время аудиенции у Ильбасмыша по поводу смерти отца они убили его и захватили власть в государстве[631]. Насильственный захват власти Узбеком лишний раз подчёркивал, что достигнутая в монгольском государстве централизация власти имела как свои сильные, так и слабые стороны. Концентрация власти в одних руках при отсутствии строгого принципа престолонаследия (а это выражалось в том, что теоретически все чингизиды могли претендовать на власть) приводила к возможности её силового перехвата.

При хане Узбеке улус Джучи достиг вершины своего могущества, но при нём же началась серьёзная эволюция монгольской традиции государственного управления. Узбек стал первым ханом, который не только принял ислам, но и стал активно распространять его в первую очередь среди воинов своей армии. «В его правление Дешт-и-Кипчак, который всегда был обиталищем неверия и ереси и местопребыванием смуты и нечестия, стал страной поклонения (аллаху)»[632]. В результате улус Джучи всё больше стал похож на обычное мусульманское государство. Исламизация улусной армии монгольского типа являлась важным элементом стирания различий между администрацией, представленной в основном мусульманами — выходцами из Средней Азии, городским населением и военной элитой из числа кочевников монгольского и тюркского происхождения.

Переход к обычной практике управления мусульманским государством в улусе Джучи создавал условия для его децентрализации. В отличие от заимствованной из Китая практики централизованного сбора и распределения ресурсов, для мусульманской системы управления было более характерно делегирование управленческих полномочий на места. Такая система была более проста в применении и довольно эффективна, нежели стремление создать бюрократическую модель китайского образца. По сути дела, вся система эволюции монгольской государственности в улусе Джучи, как, впрочем, и в улусе Хулагу, была связана с постепенным переходом от абстрактной китайской модели к конкретной мусульманской. В этой связи появление на той же территории Руси собиравших налоги мусульман-откупщиков было промежуточным шагом в данном процессе. Исламизация управленческой верхушки завершила этот процесс.

В результате государственные функции, в том числе по сбору налогов с отдельных территорий, начинают постепенно отдаваться в управление. В этот период, к примеру, право сбора налогов на зависимых русских землях окончательно переходит к местным князьям. В это же время на территории собственно улуса Джучи начинает распространяться институт суюргала. Суюргал означал наследственное пожалование во владение. Владелец суюргала получал ту или иную степень судебно-административного и налогового иммунитета. В этом смысле суюргал тесно связан с тарханством[633]. В первую очередь суюргал предоставляется армейским «тысячам». Армия является основой государственного устройства и обеспечение её потребностей является одной из важнейших задач государства монгольского типа.

Условные пожалования в обмен за службу были широко распространены в мусульманских государствах. Естественно, что переход к исламской государственной традиции означал их распространение и в улусе Джучи. Можно вспомнить, что в аналогичной ситуации в начале XIV века чингизид Газан-хан, потомок Хулагу, провёл в Иране реформы, где оседлые территории предоставлялись армейским «тысячам» в качестве икта. Об этом — подробнее в главе, посвящённой улусу Хулагу.

Однако в Иране и Закавказье, где располагалось государство Хулугуидов, было сравнительно несложно внедрить традиционный институт икта. Этому способствовало проживание монгольских армейских «тысяч» на степных пространствах чересполосно с оседлыми территориями. Здесь они могли сохранять кочевой образ жизни. Даже тот сравнительно новый для исламской управленческой традиции факт, что территории передавались в икта «тысяче», которая постепенно превращалась в племя, не менял сути происходящего. Государство передавало той или иной «тысяче» определённые части оседлых территорий для обеспечения их потребностей в обмен на воинскую службу.

Поэтому в случае с Ираном речь идёт о целой реформе Газан-хана. В улусе же Джучи оседлые территории либо были относительно самостоятельны, как русские земли, либо представляли собой вновь образованные городские территории, как это было в Поволжье. Основная масса армейских «тысяч» располагалась в открытой степи и обеспечивала свои основные потребности за счёт кочевого хозяйства. Поэтому институт суюргал сначала рассматривался не как единый принцип, а скорее как существовавшая в улусе Джучи форма поощрения. Отсюда вполне оправданно сделанное Германом Фёдоровым-Давыдовым сравнение с институтом тарханства, когда тот или иной субъект в знак поощрения освобождался либо от налогов, либо от обязанностей службы.

В условиях централизованного государства, где главным призом для амбициозного политика могла быть только центральная власть, различные формы поощрения играли большую роль в завоевании симпатий в первую очередь армии. На первом этапе кризиса монгольской государственности после смерти хана Менгу отдельные чингизиды завоёвывали симпатии войск с помощью прямых денежных выплат. В условиях стабильной государственности прямые выплаты постепенно заменялись пожалованиями и льготами. В своё время хан Узбек захватил власть силой и ему, естественно, пришлось покупать лояльность армии.

В этой связи весьма характерны приведённые в произведении Бадр-ад-дина ал-Айни упрёки жены хана Узбека, брата которой он отстранил от управления Хорезмом. «Я добыла тебе царство, да давала тебе деньги для того, кто требовал денег, коней для того, кто требовал коней»[634]. То есть фактически эта женщина утверждала, что она профинансировала переворот Узбека. В результате чего он смог оплатить лояльность ему армии во время убийства им наследника хана Тохты. Однако это была чрезвычайная ситуация. В дальнейшем при правлении хана Узбека, которое отличалось длительностью и стабильностью, широко распространились различные формы поощрения, включая в том числе и предоставление суюргала. Важно отметить, что, скорее всего, они не носили массового характера. Будучи самодержавным правителем, Узбек в первую очередь поддерживал тех, кто был ему полезен, оставляя при этом под контролем центрального правительства наиболее крупные источники поступления доходов. В улусе Джучи, несомненно, сохранялся централизованный сбор и перераспределение значительной части доходов от эксплуатации зависимых территорий, а также торговли.

В частности, в пользу центральной власти во время хана Узбека шли немалые доходы, поступавшие с территории русских княжеств. Стабильность их поступления в первой половине XIV века обеспечивалась эффективной деятельностью московского князя Ивана Калиты. Соответственно за ненадобностью прекращаются военные походы на русские земли. «Летопись сообщает, что при Иване Даниловиче Московском наступила «тишина велика на 40 лет, и престаша погани воевати русскую землю»»[635]. В работе А. Насонова приводится целый ряд интересных сведений из источников, относящихся к этому периоду в истории Руси.

Например, «в Ростов приехали бояре Калиты и «возложиста великую нужу» на град и «гонение много умножися». Они мучили ростовцев, отнимали у них имущество»[636]. «Осенью 1339 года, перед походом на Смоленск, Калита, вернувшись из Орды, принял новгородских послов и те передали ему «выход». Но великий князь владимирский прислал в Новгород с требованием новой суммы: «а ещё дайте ми запрос царев, чого у мене царь запрошал». Новгородцы отказались. Великий князь вывел из Новгорода своих наместников. Калита умер, не успев кончить дела, и конфликт разрешился уже при великом князе Семёне, получившем великоняжеские полномочия и немедленно по возвращении из Орды принявшемся за окончание дела… Великий князь собрал князей в Москве на съезд и в результате организовал поход на Торжок «со всею землею Низовьскою». Новгородцы уступили и «чёрный бор» дали»[637]. Любопытно, что с точки зрения Арсения Насонова «деятельность великого князя владимирского в первой половине XIV века могла восполнять в известной мере отсутствие баскаков в пределах русского северо-востока; великий князь владимирский также оказывал в интересах Орды давление на Новгород»[638]. Фактически Иван Калита в этой ситуации выступал как весьма эффективный откупщик, который взял на себя обязанность собирать налоги с остальных русских земель в пользу улуса Джучи и наверняка с немалой для себя выгодой.

Именно в правление Узбека, который стал активно перенимать методы управления традиционным мусульманским государством, были созданы условия для укрепления самостоятельности и экономического могущества Московского княжества. Постепенно именно это княжество превратилось в доминирующую силу на русских территориях. Это было связано с усилением централизованной власти московских князей внутри традиционного русского общества.

В то же время в самом улусе Джучи начали создаваться условия для роста самостоятельности отдельных подразделений монгольской армии. Этому способствовало и распространение института суюргала и использование общей практики исламского государственного строительства. Одним из важных элементов последнего было делегирование тех или иных полномочий и государственных функций в обмен на службу различным субъектам, существовавшим в улусе Джучи. Фактически произошло оформление двух разнонаправленных тенденций — усиление централизации власти в Москве и одновременное создание условий для её ослабления в улусе Джучи.

В 1342 году хан Узбек умер. Власть перешла к его сыну хану Джанибеку. Причём, судя по всему, здесь также имел место государственный переворот. Согласно «истории Шейха Увейса» преемником Узбека должен был стать его сын Динибек, однако Джанибек поднял против него восстание, убил этого своего брата, затем ещё одного Хызрбека и сам стал ханом[639]. При Джанибек-хане улус Джучи столкнулся с целым рядом сложных ситуаций. Самым тяжёлым было временное прекращение торговли по Великому Шёлковому пути. В 1343 году в порту Таны венецианцем был убит наместник хана. Джанибек приказал изгнать итальянцев из Таны на 5 лет[640]. В следующем 1344 году произошёл конфликт Джанибека ещё и с генуэзцами, в результате чего джучидские войска осадили Кафу. В связи с этим старые враги венецианцы и генуэзцы заключили 13 июля 1345 года союз против хана, к тому же папа римский Климент объявил крестовый поход против татар[641]. Конфликт привёл к приостановке торговли восточными товарами через Чёрное море. «Между тем венецианцы и генуэзцы из-за прекращения торговли терпели большой материальный ущерб. В Греции и Италии в эти годы ощущался недостаток зерна, пряностей, шёлка и рабов, доставлявшихся через порты Чёрного моря»[642]. Кроме того, из осаждённой Кафы генуэзцы привезли в Европу чуму, которая привела к страшным опустошениям.

Сегодня трудно утверждать, какие мотивы были у Джанибека, чтобы начать данный конфликт, но он явно был наступающей стороной. Возможно, что его не устраивал принцип экстерриториальности итальянских городов на побережье Чёрного моря. Можно также предположить, что Джанибек стремился пересмотреть размер торговых пошлин. Но в любом случае ситуация не имела военного решения, у Джанибека не было флота, итальянцы не могли противостоять джучидским войскам на суше. В то же время прекращение торговли не могло продолжаться долго, слишком велики были потери обеих конфликтующих сторон. В результате в 1347 году в Сарае был подписан мир. Уже в 1350-м началась очередная война Генуи с Венецией, после победы в которой в 1355 году венецианцы потеряли право посещать Тану в течение пяти лет. Таким образом, к началу острейшего политического кризиса в улусе Джучи Генуя была абсолютным гегемоном в восточной торговле и доминирующей силой в бассейне Чёрного моря.

В то же время Джанибеку пришлось столкнуться и с кризисом в отношениях с левым крылом улуса Джучи. Здесь Мубарек-ходжа, сын Эрзена, выступил против центрального правительства улуса Джучи. После 1345 года он начал чеканить собственные монеты. Выпуск монет со своим именем являлся очевидной претензией на политическую самостоятельность. Вполне возможно, что выступление Мубарека было связано с некоторым ослаблением позиции центральной власти джучидского государства. Например, в связи с прекращением торговли по Великому Шёлковому пути и занятостью Сарая событиями на Западе. После подписания мира с Генуей и Венецией на повестку дня сразу встал вопрос о восстановлении контроля Сарая над левым крылом улуса Джучи. При этом характерно, что власть здесь осталась в руках потомков Орды. По указу Джанибека ханом левого крыла вместо Мубарека стал Чимтай, ещё один сын хана Эрзена[643]. Для монгольской традиции управления это было важное решение. Таким образом, Джанибек смог восстановить целостность государства.

Кроме того, Джанибек в целом продолжил политику своего отца, в частности в деле распространения ислама в государстве. «Весь улус Узбека он обратил в ислам, разрушил все капища идолов, воздвиг и устроил много мечетей и медресе»[644]. Он был весьма популярен среди исламских духовных авторитетов. В 1356 году во многом благодаря их поддержке войска Джанибека захватывают иранский Азербайджан. Здесь после развала государства Хулагуидов правила династия Чобанидов, выходцев из монгольского племени сулдуз. Однако в следующем 1357 году Джанибек умирает. По некоторым данным, например, по сообщению «Анонима Искандера», заболевший Джанибек был убит своим сыном и преемником Бердибеком[645]. Борьба за контроль над центральной властью в улусе Джучи приобретала всё более ожесточённый характер.

Естественно, что Бердибек серьёзно опасался за своё положение. На фоне постоянно происходивших попыток насильственного захвата власти в улусе Джучи продолжал действовать главный юридический принцип монгольской традиции управления о праве каждого чингизида на власть в государстве. В то же время каждая успешно совершённая попытка захвата власти естественным образом снижала её сакральность и повышала её привлекательность для многочисленных претендентов. Причём, что характерно, при рассказах о тех или иных переворотах в улусе Джучи наряду с тем или иным претендентом начинают фигурировать конкретные представители военно-политической элиты. При убийстве сына Тохты Ильбасмыша Узбеком фигурировал некий Кутлуг-Тимур, получивший, очевидно, в знак благодарности в личное управление Хорезм. При убийстве Джанибека, в свою очередь, сыграл большую роль другой высокопоставленный представитель элиты Тоглу-бай. «Тотчас после этого (убийства Джанибека. — Прим. авт.) Тоглу-бай привёл Бердибека, посадил на тот ковёр, на котором он убил его отца и убил каждого, кто не подчинился. Бердибек вызвал его и сказал: «Как ты уничтожил Муксана караджу, так я уничтожу некоторых их уруга». Тоглу-бай одобрил эти его слова. Он, Бердибек, вызвал к себе всех царевичей и за один раз всех их уничтожил»[646]. Представители элиты начинают играть все более самостоятельную роль в политической жизни улуса. Одновременно происходит снижение значения чингизидов, повышается уровень их зависимости от тех политических сил, которым они становятся обязанными властью.

Любопытно, что в сообщениях об улусе Джучи в этот период практически отсутствуют упоминания о названиях отдельных племён. В политических процессах участвуют сами чингизиды и представители местной элиты. Напротив, в улусах Хулагу и Чагатая племенные названия стали фигурировать значительно раньше. Во время реформ Газан-хана в начале XIV века в Иране или в практически аналогичный период перемещения ставки Чагатаидов из долины реки Или в Мавераннахр племена фигурируют уже как вполне самостоятельные субъекты политического процесса.

Напомним, что во время вторжения Джанибека в Азербайджан в 1356 году ему противостоит династия Чобанидов, опирающаяся на племя сулдуз. Чагатаид Кебек ещё раньше, в двадцатых годах XIV века, при переносе своей ставки уже имеет дело с проживающими в Мавераннахре излишне, с его точки зрения, самостоятельными племенами барлас, каучин, арлат и джалаир. В улусе Джучи в этот период времени мы не видим ничего подобного. Здесь продолжала существовать общая традиция организации монгольской армии, разделённой на «тысячи». Они были сформированы из тюркских кочевников, находившихся под командованием представителей монгольских племён. Впоследствии во время кризиса монгольской традиции из этих «тысяч» появились принципиально новые племена. Однако это произошло с явным запозданием по отношению к улусам Хулагу и Чагатая. Вопрос, с чем это могло быть связано, чрезвычайно интересен для нашего исследования.

Скорее всего, дело в том, что в отличие от улусов Хулагу и Чагатая, занимавших соответственно территории Ирана с Закавказьем и Средней Азии с Восточным Туркестаном, кочевые «тысячи» улуса Джучи в основном располагались в открытой степи. В то же время аналогичные «тысячи» улусов Хулагу и Чагатая главным образом проживали в непосредственной близости от оседлых центров Ирана и Средней Азии, чересполосно с ними. Естественно, что степень зависимости от государства «тысяч», проживающих в степи, выше, чем тех, которые имеют по соседству ту или иную оседлую территорию. В случае ослабления центральной власти такие «тысячи», которые постепенно становятся племенами, могли самостоятельно распоряжаться налоговыми поступлениями, собираемыми с соседних оседлых территорий. У проживающих в степи таких возможностей не было. Они продолжали зависеть от центральной власти, которая перераспределяла в их пользу часть общегосударственных доходов.

Соответственно, в процессе кризиса монгольской традиции управления, процесс собственной самоидентифиции первыми начинают те «тысячи», которые менее всего зависят от государства. Более того, они воспринимают его в качестве конкурента на доходы с подконтрольных им территорий. Процесс самоидентификации новых племён по своей сути тесно связан с противостоянием государству монгольского типа. Поэтому в том же улусе Чагатая первыми в источниках стали широко известны упомянутые выше племена барлас, арлат, каучин и джалаир, располагавшиеся по соседству с богатыми оседлыми оазисами Средней Азии. В то же время похожие племена, проживающие в степной зоне этого же улуса, например дуглаты в долине Или, стали широко известны источникам позже, уже после распада государственности монгольского типа. Это произошло только тогда, когда они вышли на самостоятельную политическую орбиту. Аналогичная ситуация складывалась в улусе Джучи. Здесь появление племенных названий в политической жизни стало возможным только после краха монгольской государственности.

Возвращаясь к улусу Джучи, можно отметить, что здесь главным объектом притязаний в политической борьбе в середине XIV века была именно центральная власть. Потому что при всём падении сакральности государственной власти в улусе и поразившем его тяжёлом организационном кризисе в распоряжении государства и его центрального аппарата управления оставались значительные источники доходов. В частности, это были регулярные поступления с территории зависимых русских княжеств, а также доходы от контроля над торговыми путями. Размер этих поступлений был, несомненно, весьма значителен, и это делало захват центральной власти весьма выгодным делом. После Бердибека в улусе Джучи начинается ожесточённая борьба за власть. В русских источниках этот период получил название «великая замятия».

Политический кризис

В период между 1359–1360 годами Бердибек был убит неким Кульной. Его, в свою очередь, убил его брат Навруз. Навруза в 1361 году убил чингизид Хызр, выходец из левого крыла улуса Джучи, расположенного к востоку от Волги, на территории современного Казахстана. Хызр практически сразу был убит своим сыном Тимур-Ходжой, который тут же потерпел поражение от Мамая и погиб. Мамай был одним из самых влиятельных лиц в иерархии улуса Джучи перед началом кризиса. Он был женат на дочери Бердибека и являлся племянником Могулбуги, который занимал высший в администрации улуса пост беклербека. Могулбуга, в свою очередь, был родственником жены хана Джанибека Тайдулы[647]. Естественно предположить, что именно Мамай перед появлением в Сарае претендентов на власть из левого крыла контролировал администрацию государства. Однако в условиях доминирования монгольской традиции управления ему, очевидно, не хватало легитимности. Поэтому примерно в 1362 году он провозгласил подставным ханом чингизида Абдаллаха, который был таковым до своей смерти, последовавшей в 1370 году. Одновременно ханом был некий Кельдибек, который погиб от руки Мурида. Мурида убил его главный эмир Ильяс. Затем ханом стал некий Азиз, сын Тимур-Ходжи[648]. Ожесточённая внутриполитическая борьба за центральную власть и связанный с этим раскол государства продолжались с 1360 до 1380 года. За это время в улусе Джучи сменилось около 25 ханов. Причём в собственно Поволжье, где располагалась столица государства и одновременно главные торговые и ремесленные центры, прочно обосновались чингизиды из левого крыла. Фактически улус Джучи раскололся на несколько частей. На западе улуса власть принадлежала военачальнику Мамаю, назначавшему собственных марионеточных ханов, на востоке доминировали ханы из левого крыла. Такой накал борьбы не мог не привести к острому кризису центральной власти, который, в свою очередь, спровоцировал начало распада государства.

На территории улуса Джучи начинают проявлять самостоятельность отдельные военачальники армии. Причём, что характерно, они начинают захватывать отдельные территории преимущественно с оседлым населением, способным выплачивать им налоги и обеспечивать их потребности. В 1361 году район Булгара захватил некий Булак-Тимур, в 1367 году его отряды совершили неудачный поход на Нижний Новгород, после чего он бежал в Сарай и был убит там ханом Азизом[649]. В том же году «мордовские земли завоевал и обосновался в Наравчате (Мокша) выходец из Бездежа Тогай. Тогай пытался воевать с Рязанью, но потерпел неудачу. В Мокше Тогай печатал медные монеты со своим именем»[650]. Тогда же произошло отделение Хорезма, где утвердилась собственная династия Суфи. С 1361 года здесь перестали чеканить монету с именем джучидского хана[651]. В 1363 году на западе улуса Джучи в битве при Синих Водах литовский князь Ольгерд нанёс поражение местным джучидским военачальникам. «Татарские князья Хаджи-бей, Кутлу-буга и Дмитрий, «отчичи и дедичи Подольской земли», как их называет Литовская летопись, оторвались от Золотой Орды, чем и воспользовался, очевидно, Ольгерд, нанеся им поражение»[652]. В результате этой битвы была потеряна Подолия. В 60-х годах были также оставлены территории в междуречье Прута и Днестра. «Вынужденное отступление монголов за Днестр подтверждают и данные нумизматики: золотоордынские монеты на территории Молдавии исчезают в 60-х годах XIV века»[653]. Распад некогда единого государства был стремительным.

Главное, что резко снизились регулярные поступления в центр доходов от зависимых территорий и от посреднической торговли, которая естественным образом пришла в упадок вследствие войн, непрерывных переворотов и широким распространением сепаратистских тенденций. Естественно, что проблемы с политической стабильностью на Великом Шёлковом пути не могли не сказаться на объёме товарных потоков и соответственно на поступлениях в государственную казну улуса Джучи. Кроме того, захватившие власть на отдельных территориях самостоятельные владетели типа упомянутого выше Тогая, очевидно, начали оставлять в своём распоряжении собираемые здесь налоги. Произошло также отпадение наиболее богатых территорий, приносивших государству основные доходы. Стал самостоятельным Хорезм, русские князья наверняка начали задерживать выплату дани в полном объёме вплоть до выяснения обстоятельств. Вследствие этого доходы центральной власти сократились до минимума. Захват столицы Сарая уже не обеспечивал автоматического доминирования в государстве того или иного политического деятеля.

В связи с этим можно вспомнить ситуацию, которая сложилась в период борьбы Хубилая с его братом Ариг-бугой. Напомним, что последний провозгласил себя каганом в столице империи Каракоруме, а Хубилай контролировал территорию Китая и его ресурсы. В результате Ариг-буга проиграл, потому что по большому счёту без китайских ресурсов не смог обеспечить содержание своих войск. Так и в улусе Джучи контроль над ресурсами был ключевым фактором политического успеха, и основная борьба шла за обладание ими.

Например, указанные выше Булак-Тимур и Тогай помимо установления контроля над периферийными оседлыми территориями, населёнными булгарами и мордвой, явно стремились перераспределить в свою пользу часть доходов, которые до этого улус Джучи централизованно получал с русских земель. Отсюда и их нападения на Рязань и Нижний Новгород. В то же время основные соперничающие между собой в 1360-х годах силы, Мамай и сидевший в столице Сарае хан Мурид, также старались привлечь на свою сторону русских князей. Московское княжество ориентировалось на Мамая, от имени подконтрольного ему хана Абдуллаха князь Дмитрий Московский получил ярлык на великое княжение Владимирское. А сарайский хан Мурид «дабы ослабить Дмитрия, подтверждает права на Владимирское княжество Дмитрия Константиновича Суздальского»[654]. Фактически повторялась ситуация конца XIII века, когда Ногай и Тохта имели на территории Руси своих ставленников, князей Андрея и Дмитрия Александровичей, боровшихся друг с другом за власть и искавших поддержки у того или иного чингизида. Причём от того, чей князь победит, напрямую зависело финансовое и военно-политическое благополучие противостоящих друг другу сил в улусе Джучи.

Однако Дмитрий Суздальский предпочёл договориться с Дмитрием Московским, а значит, и с Мамаем против сарайского хана Мурида. В обмен на это он получил с их помощью место князя в Нижнем Новгороде. Став нижегородским князем, Дмитрий вместе с послом Мамая совершает поход на Булгар, где к этому времени, после бегства Булак-Тимура, у власти находится некий Хасан. Хасан уступает власть без борьбы, и Булгар подчиняется ставленнику Мамая[655]. Таким образом, примерно к 1370 году Мамай выигрывает у любого хана, занимающего столицу государства, главный приз в конкурентной борьбе — контроль над ресурсами русских территорий. Одновременно под его влияние подпадает населённый оседлыми булгарами второй по значению земледельческий район, оставшийся в государстве после фактического отпадения Хорезма. Сарайские ханы оказываются в изоляции и попадают в ситуацию резкого сокращения их доходов.

Поступления, которые в то время получал Мамай, были наверняка меньше, чем обычные выплаты с русских земель. Князь Дмитрий не мог не учитывать реальную расстановку сил в степи и заметно сократившиеся возможности Мамая. Последний к тому же не был чингизидом, что автоматически снижало степень его легитимности. Кроме того, в ситуации открытого противостояния со своими конкурентами в самом улусе Джучи Мамай не мог силой принудить Дмитрия к выплате дани в полном объёме. Поэтому, судя по всему, «невыплаченный баланс оставался в казне русских князей, главным образом, в сокровищнице великого князя московского»[656]. А так как ещё со времён князя Ивана Калиты Москва выступала главным откупщиком по сбору налогов с Великого Новгорода и ряда других русских территорий в пользу улуса Джучи, то суммы, остававшиеся в её распоряжении после фактического прекращения отношения с этим государством, были весьма значительны. Возможно, что именно на эти деньги в 1367 году в Москве впервые начинают строить каменный кремль вместо деревянного. Накопленные ресурсы стали способствовать росту влияния Москвы, а её усиление стало главным итогом политического хаоса в улусе Джучи.

Естественно, что Москва старалась максимально использовать сложившуюся ситуацию в свою пользу. Скорее всего, она настаивала на продолжении сбора налогов с остальных русских княжеств в прежнем объёме, несмотря на прекращение собственных финансовых отношений с улусом Джучи. Возможно, что именно это и было одной из важных причин обострения отношений Москвы с Тверским и Рязанским княжествами. В самый разгар политической нестабильности в улусе Джучи на русских территориях начинается острый внутренний конфликт интересов.

В 1368 году в Москве захватывают приехавшего на переговоры тверского князя Михаила и отпускают только под давлением послов Мамая. В том же году «московский князь послал рать на Михаила, и Михаил бежал в Литву, откуда прибыл с войском Ольгерда, подходившего к самой Москве»[657]. В 1371 году московскими войсками был разбит рязанский князь Олег, новым князем стал Владимир Пронский. Но на следующий год Олег смог вернуть себе Рязань. Причём не обошлось без помощи Мамая. «Сохранилось указание, что он сел (князь Олег на место князя Рязанского. — Прим. авт.) с помощью татар: его сопровождал ордынец Салахимир с татарскою дружиной»[658]. Для Мамая получение доходов с русских земель было принципиально важным. Это обеспечило бы его ресурсами, необходимыми для того, чтобы победить своих противников в борьбе за власть в улусе Джучи. В то же время Москва, как наиболее сильное княжество в русских землях, отказывалась выполнять требования Мамая. Поэтому он и начинает активно поддерживать соперников Москвы внутри русских земель, в частности Михаила Тверского и Олега Рязанского. В данном случае его стратегической целью являлось восстановление контроля над поступлением денег с русских территорий.

Однако возможности Мамая, в том числе и военные, были всё же весьма ограниченны. Примерно в 1371 году Мамай потерял Сарай, который попал в его руки незадолго до этого. Некий «Хаджи-Черкес, владетель астраханских уделов, пошёл на Мамая, победил его и отнял у него Сарай. Мамай отправился в Крым и стал править им независимо»[659]. Его владения фактически ограничивались Крымом и прилегающими степными территориями. Ослабление Мамая создало условия для окончательного разрыва отношений московского князя с ним. В результате произошло ««размирье» Дмитрия Ивановича с Мамаем, расправа с Мамаевыми послами в Нижнем (1374 г.) и поход на Булгар с целью завоевания города, организованного московским князем с помощью нижегород-суздальского (1377 г.)»[660]. В промежутке между этими событиями, в 1375 году, состоялась очередная успешная война Москвы с Тверью, поводом к которой стала передача Мамаем ярлыка на Великое княжение Владимирское тверскому князю Михаилу.

Московское княжество окончательно превратилось в доминирующую силу в Северо-Западной Руси и прилегающих булгарских территориях. Московский князь полагал, что он не должен больше вести политику противопоставления одной политической силы в улусе Джучи другой ввиду общего ослабления этого государства. Мамай, соответственно, окончательно потерял все зависимые ранее от него северо-западные земли с оседлым населением. Фактически финансовые отношения Москвы и улуса Джучи к концу семидесятых годов полностью прекратились.

Таким образом, в ходе многолетней войны за власть в улусе Джучи это государство превращается в конгломерат отдельных слабо связанных друг с другом территорий. При этом от него отпали наиболее богатые земли с податным населением — Северо-Восточная Русь, Хорезм, Булгар, что привело к резкому сокращению поступления государственных доходов. Другим следствием междоусобной войны также не могло не быть серьёзное нарушение торговли, проходившей через территорию улуса Джучи. Всё это напрямую затрагивало население поволжских и других городов, расположенных на территории улуса.

В первую очередь страдали торговцы, во вторую — ремесленники, которые не могли не потерять заказы со стороны государства вследствие его резко сократившихся финансовых возможностей. Однако способность этих категорий населения влиять на политическую ситуацию в государстве была весьма ограниченной. К примеру, в аналогичной ситуации в Иране и Средней Азии в момент кризиса монгольской государственности появлялись весьма характерные движения сарбадаров, объединяющие в основном городские слои населения. В улусе Джучи это было невозможно, так как данные города были созданы искусственно под прямой государственный заказ и находились в полной власти государства и его армии. Поэтому самостоятельные движения городского населения были фактически невозможны.

В то же время в городах располагалась управленческая администрация улуса Джучи, которая была напрямую заинтересована в восстановлении авторитета центральной власти. Для такой администрации был естественным поиск авторитетной фигуры, способной возглавить государство и восстановить его военно-политическую мощь. Причём следует ещё раз подчеркнуть, что кризис монгольской государственности в этом улусе ещё не достиг той степени, когда на её обломках из отдельных частей армии появляются самостоятельные племена. Во всей истории двадцатилетнего конфликта в улусе Джучи активно участвуют отдельные чингизиды, самостоятельные военачальники армии вроде того же Мамая или Тогая, но мы ещё не встречаем здесь названий племён и межплеменных образований. В самостоятельном качестве они появятся на политической сцене значительно позднее. Соответственно, концепция восстановления единой государственности под властью авторитетного чингизида, способного наладить работу аппарата управления и обеспечить поступление доходов, должна была быть весьма популярна. Окончательная потеря доходов с русских и булгарских земель в конце 1370-х годов неизбежно должна была подтолкнуть политическую элиту улуса Джучи, костяк которой составляла как раз управленческая администрация, проживающая в поволжских городах, к ускорению процесса централизации государства.

Положение Мамая в этой ситуации оказывалось весьма шатким. Его авторитет в государстве явно был подорван тем, что он не смог сохранить контроль над русскими княжествами. Вследствие чего резко сократились его возможности оплачивать лояльность отдельных частей армии. На этом фоне всё больше обострялась проблема: Мамай не обладал достаточной легитимностью для того, чтобы возглавить государство. Подставные ханы могли решить только часть проблемы. Следовательно, он не был подходящей фигурой, способной стать объединяющей силой для всего улуса Джучи. Сочетание двух этих факторов, отсутствие легитимности и средств сразу отбрасывало Мамая на периферию политической жизни в улусе Джучи. В этой ситуации в поволжских городах, особенно в семидесятых годах, всё чаще начинают появляться чингизиды, выходцы из левого крыла улуса Джучи. Несомненно, что гибель чингизидов правого крыла от руки Бердибека оставила на территории западнее Волги вакуум легитимной политической власти. Однако восточнее Волги количество претендующих на власть свободных чингизидов было весьма велико. Упомянутые выше Мурид, Хаджи-Черкес, Азиз и другие относились к их числу.

Левое крыло улуса Джучи и государство Тимура

Существует довольно обширная научная дискуссия о том, как именно следует называть правое и левое крыло улуса Джучи. Многими авторами высказывается мнение, что информация так называемого «Анонима Искандера» о том, что Ак-Ордой (Белой Ордой) называлось его левое крыло, а Кок-Ордой (Синей Ордой) соответственно правое, является ошибочной. Согласно данному мнению, Ак-Ордой следует называть как раз правое крыло улуса Джучи, а территории левого крыла, напротив, Кок-Ордой[661]. С другой стороны, в официальной истории Казахстана в отношении располагавшегося на его современной территории левого крыла улуса Джучи, следуя логике «Анонима Искандера», применяют обозначение Ак-Орда[662]. В исторической литературе активно используются оба варианта. Хотя по большому счёту это не настолько принципиальный вопрос. Но для большей объективности логичнее использовать бесспорное наименование левое и правое крыло улуса Джучи.

Левое крыло улуса Джучи заметно уступало по своему экономическому весу и политическому значению его правому крылу. Напомним, что в состав правого крыла в эпоху расцвета входили не только наиболее богатые оседлые земли, такие как русские княжества, Крым, булгарские земли и Хорезм. Немаловажно также и то, что в руках управлявших им чингизидов находился основной торговый путь, проходивший из Хорезма в Поволжье и дальше в Европу. Тогда как левое крыло занимало обширные степные пространства современного Казахстана и Южной Сибири, где располагались улусы братьев Бату-хана Орды, Тука-Тимура, Шибана и их потомков. Причём его столица располагалась в городе Сыгнак и здесь же, в присырьдарьинских городах Сауране, Дженде, Отраре, находилась земледельческая и торгово-ремесленная основа его государственности, кроме того, через эти города также проходило начало нового маршрута Великого Шёлкового пути.

Можно предположить, что некоторая часть ресурсов, собираемых на более богатом западе улуса Джучи, наверняка централизованно перераспределялась в пользу его восточных улусов. Аналогичная ситуация складывалась в улусе Чагатая. Здесь доходы с богатых западных территорий Средней Азии с помощью институтов монгольского государства частично шли на потребление восточных улусов, проживавших в степи в районах рек Или и Иртыш. В свою очередь, степные улусы в государствах и Чагатая и Джучи были обязаны государству военной службой. Таким образом, при известной автономности джучидское левое крыло тем не менее сохраняло очевидную зависимость от центральной власти.

Естественно, что начавшийся в 1360 году кризис центральной власти непосредственно затронул и интересы левого крыла. В первую очередь политический кризис на западе государства привёл к тому, что его доходы сначала резко сократились. Затем, после потери улусом Джучи Хорезма, русских и булгарских территорий, получение доходов, скорее всего, прекратилось вовсе. Даже те территории западной части улуса Джучи, которые ещё оставались в составе этого государства, оказались распределены среди групп соперничающих между собой военачальников армии. Это не могло не сказаться на поступлениях в центральную казну. Напомним, что тот же Мамай единолично контролировал один из немногих оставшихся в государстве торгово-ремесленных районов — Крым. В этой ситуации выходцы из левого крыла стремились хотя бы частично компенсировать доходы, потерянные ими с началом кризиса в государстве. Захват центральной власти позволял им рассчитывать на восстановление главных государственных функций, включая централизованный сбор налогов. Для этого в их распоряжении были внушительные военные ресурсы левого крыла и определённое количество свободных чингизидов. Последнее обстоятельство имело большое значение для государств монгольского типа. После массового избиения ханом Бердибеком чингизидов правого крыла уровень легитимности выходцев из левого крыла в улусе Джучи заметно вырос.

В самом начале данная политика проводилась централизованно. Представители правящей в левом крыле семьи потомков Орды стремились захватить власть во всём улусе Джучи. Сначала на запад был направлен брат хана левого крыла Чимтая некий Орда-шейх. Но его убили в результате заговора. Затем началась длинная череда заговоров и убийств. Следующим ханом стал Хызр-оглан, сын Сасы-Буки, был также убит, затем убили другого хана, его брат Хальфая. После него два года правил Тимур-ходжа, тоже был убит. Затем правил Мурид, сын Орда-шейха, его убили через три года. Ещё через три года убили его преемника Азиз-хана. Следующий за Азиз-ханом сын Эрзена Хаджи-хан погиб в результате заговора[663]. Все они были из числа потомков Орды. Однако в 1370-х годах их политическая активность заметно снижается. На территории левого крыла начинаются выступления чингизидов из других семей, особенно потомков Тука-Тимура и Шибана. Так, в 1377–1378 годах некий чингизид Арабшах, из числа потомков Шибана, захватывает власть в Сарае и совершает успешный поход на русские земли. На реке Пьяне около 1377 года с помощью мордовских князей он разбивает московское войско и нападает на Нижний Новгород[664].

История некоего чингизида Туй-ходжи-оглана, из числа потомков Тука-Тимура, улус которого находился на Мангышлаке, также является отражением внутриполитической борьбы. Он отказался участвовать в походе, организованном новым главой левого крыла Урус-ханом, сыном Чимтая, за что и был казнён[665]. Сын Туй-ходжи-оглана Тохтамыш стал ключевой фигурой в последующей истории улуса Джучи. Одновременно левое крыло вступает в борьбу с вновь образованным на территории бывшего улуса Чагатая государством Тимура. Главные события разворачиваются вокруг присырдарьинских городов, за которые все 1370-е годы идёт ожесточённая борьба. Остаётся открытым вопрос: кто в этом конфликте являлся наступающей стороной?

Примерно к 1370 году выходец из племени барлас Тимур становится единоличным правителем западной части бывшего Чагатайского улуса. (Подробнее об этом см. в главе «Улус Чагатая»). Ему удалось объединить территории Средней Азии, разрозненные племена, происходившие из армейских «тысяч» монгольской армии улуса Чагатая. Становление этого государства происходило в борьбе с племенами из восточной части того же улуса Чагатая. Последние, позже их стали называть моголами, стремились перераспределить в свою пользу ресурсы Средней Азии, которые после распада улуса Чагатая оказались под полным контролем западных племён. В этой борьбе Тимуру удалось победить, объединив в итоге среднеазиатские племена, получившие впоследствии название чагатаи. Естественно, что новому государству было принципиально важно обеспечить безопасность от внешних конкурентов подконтрольных ему оседлых территорий с податным населением. Для решения этой задачи Тимур вёл непрерывные войны с восточными племенами — моголами. В них он видел прямых конкурентов на власть в бывшем улусе Чагатая и на обладание наиболее выгодной частью чагатайского наследства — оседлыми среднеазиатскими оазисами. Правда, остаётся невыясненным вопрос, насколько серьёзными конкурентами и претендентами на его господство в Средней Азии он полагал ханов левого крыла улуса Джучи. Тем не менее борьба с ними также имела для него большое стратегическое значение.

С одной стороны, лишившись поступлений из западной части улуса Джучи, ханы левого крыла были заинтересованы восстановить потерянные доходы. С другой стороны — в это время в улусе Чагатая происходили масштабные военные столкновения между его западными и восточными племенами. Это создавало условия для попытки левого крыла улуса Джучи компенсировать свои потери на западе приобретениями на юге. Средняя Азия, несомненно, была ближе к расположенным на территории современного Казахстана улусам левого крыла распадавшегося джучидского государства.

Возможно, конечно, что таких планов и не было. Однако оседлый Среднеазиатский регион, как важнейший потенциальный источник доходов, всегда был важен для государств монгольского типа. И внутриполитический кризис в контролирующем такой важный источник доходов государстве монгольского типа вполне мог послужить поводом для вторжения. Например, аналогичная ситуация сложилась с захватом ханом Джанибеком северо-западных территорий Ирана. В 1356 году в условиях распада местного монгольского государства ильханов они взяли под свой контроль иранский Азербайджан. Здесь в городе Тебриз тогда правила нелигитимная с точки зрения Джучидов местная династия Чобанидов, выходцев из монгольского племени сулдуз.

Естественно, что в 1370-х годах с точки зрения чингизидов левого крыла улуса Джучи правление в Средней Азии выходца из племени барлас Тимура, так же как и темника Мамая, на западе этого улуса выглядело нелигитимным. Подставные ханы из числа чингизидов, которые были и у Тимура и у Мамая помогали им решить проблему только частично. Поэтому использовать сложившуюся ситуацию для наступления как на запад на Мамая, так и на юг, на Тимура, было бы для них вполне логичным. Вопрос, скорее всего, заключался в том, какой из данных вариантов был наиболее предпочтителен. В любом случае основания для конфликта интересов между левым крылом улуса Джучи и западной частью улуса Чагатая были самые серьёзные. Они стали самостоятельными государствами и следовали собственным интересам.

При этом обе противоборствующие стороны учитывали тот факт, что организационная структура государства соперника была весьма непрочной. Внутри левого крыла улуса Джучи проходила борьба за централизацию власти против излишне самостоятельных владельцев отдельных улусов, одним из которых был отец Тохматыша Туй-ходжа-оглан. В то же время в государстве Тимура среди некогда самостоятельных западных племён улуса Чагатая также было немало недовольных доминированием племени барлас, к которому принадлежал глава государства. Обычно акцентируют внимание на том, что Тимур использовал Тохтамыша в борьбе против Урус-хана и его наследников. Меньше известно о том, что на сторону Урус-хана переходили влиятельные военачальники из числа западных чагатайских племён, что повлекло карательные меры со стороны Тимура. Например, некие Сарбуга и Адил-шах примерно в 1375 году, воспользовавшись отсутствием Тимура, «собрав свои племена — джалаир и кипчак, они отправились в Самарканд и начали осаждать крепость города… Царевич Джахангир (сын Тимура. — Прим. авт.) одержал победу над врагами, и они бежали и отправились в Дашт-и-Кипчак. Они нашли убежище у Урус-хана и стали мулазимами его двора»[666]. В итоге улус джалаиров был Тимуром распущен как воинское подразделение, каковым он в общем-то и являлся.

Основные события развернулись вокруг стратегически важных для обеих сторон присырдарьинских городов. Скорее всего, именно Тимур был наступающей стороной. По крайней мере, на момент начала предпринятого по его приказу неудачного наступления Тохтамыша против Урус-хана люди Тимура контролировали важные присырдарьинские города Сайрам и Отрар. Исторически они входили в состав левого крыла улуса Джучи. Так, когда Тохтамыш в одном из сражений был разбит сыном Урус-хана Тохтакией и скрывался в зарослях тростника на берегу Сырдарьи, там его нашёл и спас некий Идику-барлас, бывший правителем (даругой] Сайрама от имени Тимура[667]. С учётом того, что именно через данные города всё предшествующее столетие проходил Великий Шёлковый путь, очевидно, что Тимур воспользовался ослаблением улуса Джучи и взял под свой контроль часть главного торгового маршрута Средневековья. Напомним, что примерно с 1260-х годов данный маршрут не заходил на подконтрольные Тимуру территории Средней Азии.

Боевые действия проходили с переменным успехом. Сначала в битве под ещё одним присырдарьинским городом Саураном Тохтамыш потерпел поражение и бежал с поля боя. Но войска Урус-хана потеряли своего военачальника, его сына Кутлуг-Буку и также отступили. Поражение Тохтамыша потребовало вмешательства самого Тимура, который в ходе дальнейших боевых действий опирался на Отрар, а его противник Урус-хан — на Сауран. Джучиды были разбиты, и Тимур оставил своим наместником в Сауране Тохтамыша. Однако после смерти Урус-хана и Тохтакии новый хан левого крыла Тимур-Мелик-оглан снова захватил Сауран. После очередного вмешательства Тимура в конце концов власть над левым крылом окончательно перешла к Тохтамышу[668]. Это произошло примерно в 1378–1379 годах.

Естественно, что Тохтамыш был полностью обязан Тимуру своей властью над левым крылом улуса Джучи. Однако его приход к власти был бы невозможен, если бы на его сторону не перешли основные улусы левого крыла. Тем самым они отказали в поддержке своему законному хану, сыну Уруса Тимур-Мелику. Для монгольской традиции управления это был достаточно решительный шаг. Это выглядело не просто как переход воинских формирований от одного чингизида к другому. Это было согласие передать власть от потомков внука Чингисхана Орды, которые исторически были ханами левого крыла, потомкам другого его внука — Тука-Тимура. Потомком последнего как раз и был Тохтамыш. Ситуация усугублялась тем, что сам Тохтамыш фактически находился на службе у Тимура, нелигитимного, с точки зрения монгольской традиции, правителя Средней Азии. Тем более что бои войск левого крыла на Сырдарье с Тимуром и Тохтамышем шли с переменным успехом. В аналогичной ситуации восточные племена бывшего Чагатайского улуса (моголы) продолжали борьбу с Тимуром вплоть до смерти последнего. И многочисленные походы Тимура в Моголистан, занимавший степные пространства современного юго-восточного Казахстана, не смогли принести ему решительную и окончательную победу. Почему же войска левого крыла улуса Джучи, в отличие от моголов, предпочли в итоге перейти на сторону Тохтамыша, а значит, и Тимура?

Дело, скорее всего, в том, что в отличие от тех же могольских племён у улусов левого крыла не было особого выбора. Потеря присырдарьинских городов имела для них катастрофический характер. Это означало потерять единственный оставшийся в их распоряжении оседлый район с податным населением и одновременно доходы от торговли по Великому Шёлковому пути. Это резко снижало возможности для поддержания государственности монгольского типа. Напротив, у восточных чагатайских племён (моголов) под контролем находились оседлые оазисы Восточного Туркестана, бывшие вне пределов досягаемости армии Тимура. Именно контроль над Кашгаром, Яркендом, Хотаном и другими позволял моголам вести длительную борьбу с Тимуром и одновременно поддерживать уровень государственности монгольского типа.

Таким образом, изнурительная борьба с Тимуром за обладание присырдарьинскими городами никак не способствовала решению главной проблемы улусов левого крыла — необходимости обеспечивать потребности войска и поддерживать государственность. В этой ситуации переход на сторону Тохтамыша был довольно радикальным способом решить эту проблему. Во-первых, Тохтамыш получил от Тимура в управление некоторые присырдарьинские города, в частности Сауран. Следовательно, он располагал средствами, собираемыми в них в качестве налогов. Во-вторых, Тимур вполне мог предоставить Тохтамышу необходимые средства для покупки лояльности джучидских улусов. Например, с целью обеспечить прочный тыл на севере своих владений. И, наконец, в-третьих, у Тохтамыша была весьма привлекательная и в перспективе очень выгодная программа восстановления единства всего улуса Джучи. Сконцентрировав в своих руках все военные ресурсы левого крыла и имея прочный тыл на юге, Тохтамыш имел больше шансов на конечный успех, чем все чингизиды, которые до него пытались захватить власть в улусе Джучи. Так, например, Урус-хан в 1377 году уже занимал Сарай, однако необходимость борьбы с Тимуром и Тохтамышем на Сырдарье вынуждала его отвлекать силы на юг. У самого Тохтамыша такой проблемы не было. Подобная программа действий вполне могла устроить все улусы левого крыла. Она была более реалистична, чем перспектива вести изнурительные войны с Тимуром и его людьми без надёжной базы, которую они потеряли после захвата последним присырдарьинских городов. И это стоило левому крылу смены политической ориентации с потомков Орды на потомков Тука-Тимура.

Тохтамыш, Мамай и Московское княжество

Переход власти в левом крыле улуса Джучи к Тохтамышу создал условия для начала его наступления на запад. После своего триумфа на Сырдарье Тохтамыш примерно в 1380 году появляется в Поволжье. В Сарае «новый хан организовал чеканку монет от своего имени, на которых стоит дата 782 г.х. (с 7.4.1380 по 27.3.1381 г.)»[669]. Политическая программа восстановления целостности государства под властью кого-то из чингизидов левого крыла наверняка была здесь чрезвычайно популярна. Выше указывалось, что население поволжских городов было напрямую заинтересовано в появлении авторитетной центральной власти. Это отвечало не только интересам административного аппарата, но и оседлого населения в целом. Это было важно и для местных ремесленников, которые с началом смуты в государстве потеряли государственный заказ. Отсутствие порядка на торговых путях Великого Шёлкового пути создавало серьёзные проблемы и для торговцев. Прекращение поступления централизованно поступаемых налогов, а также перебои с транзитной торговлей вообще ставили вопрос о самом существовании поволжских городских центров.

Тохтамыш был явным фаворитом в борьбе за власть в улусе Джучи. У него была поддержка Тимура, в его распоряжении находились все военные ресурсы левого крыла улуса Джучи плюс симпатии торгового и ремесленного населения городских центров Поволжья, равно как и административного аппарата управления.

С появлением Тохтамыша в Поволжье Мамай, наиболее влиятельный политик в западной части улуса Джучи, оказался в сложном положении. Его позиции и так резко ослабли в связи с разрывом отношений с русскими князьями и самым сильным из них московским князем Дмитрием. Кроме того, в 1377 году под ударами московских войск под командованием Дмитрия Волынского Мамай потерял ещё и контроль над Булгаром, где до этого находился его наместник. Из всех податных территорий улуса Джучи у него остался только Крым и частично Северный Кавказ.

Несомненно, что общее военное превосходство было на стороне Тохтамыша. Ещё ни разу за все годы смуты 1360–1380 годов ни один из претендентов на власть в государстве из левого крыла не располагал всеми его военными ресурсами. Однако до 1381 года враждующие стороны всё же не решались пойти на открытое столкновение. Скорее всего, Тохтамыш чувствовал себя ещё не слишком уверенно на территории правого крыла. Кроме того, ему было необходимо укрепить также свою власть в левом крыле. Поэтому он не хотел рисковать и оставался в Сарае, предоставив инициативу Мамаю.

Но неустойчивое равновесие сил не могло продолжаться слишком долго. Потому что оно просто консервировало существующую ситуацию, не решая главных вопросов. Во-первых, это — восстановление функционирования системы налогообложения для обеспечения потребностей государства, армии и формирования государственного заказа для нужд населения городских центров Поволжья. Во-вторых — обеспечение нормального функционирования торговых путей. Естественно, что сложившаяся ситуация не устраивала ни Мамая, ни Тохтамыша, ни остальные заинтересованные стороны. В их числе был Тимур, который стоял за Тохтамышем. В этот момент Тимур был напрямую заинтересован в восстановлении торговых путей из Средней Азии в Европу через территорию улуса Джучи, так как он сам в этот момент контролировал часть маршрута через присырдарьинские города. К восстановлению порядка стремились также и генуэзцы, которые несли серьёзные убытки от проблем с причерноморской торговлей, вызванной кризисом в улусе Джучи. При этом Генуя делала ставку на Мамая. Он доминировал в Крыму, где находились основные фактории генуэзцев.

Естественно, что за происходившими в улусе Джучи событиями внимательно наблюдали и из Московского княжества. Московский князь Дмитрий использовал кризис в государстве Джучидов для прекращения отношений финансовой зависимости с ним. Более того, Москва, являясь со времён хана Узбека и князя Ивана Калиты главным откупщиком по сбору налогов с остальных русских земель в пользу Джучидов, судя по всему, постаралась занять освободившееся место. То есть Москва продолжала собирать положенные налоги с остальных русских земель, но делала это уже в свою пользу. Именно это, скорее всего, и привело к серии ожесточённых войн в 1360-х, 1370-х годах между Москвой и другими русскими княжествами, такими как Тверь и Рязань. Последняя война Москвы с Тверью состоялась в 1375 году. На короткий период времени Москва поставила в зависимость от себя и Булгар. Фактически Московское княжество при князе Дмитрии не просто стало доминирующей силой на русских землях, но и приняло на себя функции, которые ранее принадлежали улусу Джучи. «В 1377 году войска Московского и Суздальско-Нижегородского княжества организовали новый поход на Булгар. Татары были разбиты и вынуждены были заплатить контрибуцию в размере 500 рублей, они согласились принять к себе «даруга» и «таможенника» великого князя Московского»[670]. Хорошо видно стремление русских князей копировать систему управления зависимыми территориями улуса Джучи. Московское княжество уже было весьма эффективной организационной копией джучидского государства и стремилось вести себя на русских землях и прилегающих к ним территориях соответственно статусу.

В общем, к 1380 году на территории улуса Джучи сложилась патовая ситуация. Мамай и Тохтамыш при неустойчивом равновесии сил, очевидно, не могли решиться на прямое выяснение отношений. В то же время если не перед ними обоими, то перед Тохтамышем стояла задача восстановить единство государства Джучи. Это предполагало возвращение под его контроль всех ранее входивших в его состав земель с податным населением, и в первую очередь территорий русских княжеств. Однако Москва за годы смуты в джучидском государстве настолько усилилась, что для восстановления прежнего порядка вещей в отношениях с русскими землями потребовались бы все военные ресурсы, оставшиеся в распоряжении улуса Джучи. Из-за противостояния Мамая и Тохтамыша сделать это было невозможно. В этой ситуации ключевое значение имела позиция русских княжеств и доминирующего среди них Московского. Очевидно, что поддержка московского князя Дмитрия способна была решить исход борьбы двух равных по силам противников. Причём речь шла не о военной поддержке, а о признании одного из претендентов законным правителем улуса Джучи. Это позволило бы тому, кого поддержала бы Москва, использовать в своих интересах ресурсы русских территорий.

Естественно, что в сложившейся ситуации положение князя Дмитрия также было весьма неоднозначным. Появление в Сарае Тохтамыша, опиравшегося на все ресурсы левого крыла, кардинально меняло ситуацию в отношениях Москвы с улусом Джучи. Военные возможности Тохтамыша были существенно выше, чем у того же Арабшаха, который в 1377 году разбил московские войска на реке Пьяне. Также было совершенно очевидно, что Тохтамыш предпримет попытку разбить Мамая и восстановить единство государства. И в случае если эта попытка окажется успешной, Москва останется один на один со всеми объединёнными силами улуса Джучи. Если же победит Мамай, то ситуация будет примерно такой же. И в этом противостоянии у Москвы в тот исторический период времени не было практически никаких шансов.

Положение усугублялось ещё и тем, что в предшествующие годы после серии ожесточённых войн были серьёзно испорчены её отношения с Рязанью, Тверью, Нижним Новгородом и Литвой, которая контролировала западные русские княжества. Поэтому существовала высокая вероятность того, что тверские, рязанские, нижегородские и, возможно, литовские князья поддержат вторжение объединённых войск улуса Джучи во главе с Тохтамышем. В результате этого Москва может лишиться приобретённого ею в предшествующие годы доминирующего положения на русских территориях. Причём вопрос стоял не только о вполне возможном военном разгроме. Возникала угроза потери Московским княжеством прежнего политического статуса, которым Москва обладала в улусе Джучи. Самым невыгодным для московских князей вариантом развития событий было бы лишиться позиции главного откупщика на русских землях по сбору налогов для джучидского государства. То есть того места в структуре улуса Джучи, которое Москва занимала до начала смуты в этом государстве. Это место могло перейти или к Твери, или к Рязани, или к Нижнему Новгороду, и лично для московских князей это означало бы экономическую и политическую катастрофу.

Таким образом, перед Дмитрием стояла сложная задача. С одной стороны, в идеале он, безусловно, хотел бы сохранить для своего княжества вновь приобретённый им независимый статус и не выплачивать более налоги Джучидам, в том числе и те, которые он собирал с прочих русских земель. С другой стороны, в случае неблагоприятного развития событий, например, если с Джучидами справиться не удастся, он должен был стремиться как минимум сохранить за Москвой её прежний статус — главного откупщика с русских земель. То есть в любом случае Дмитрию необходимо было договариваться с Джучидами. Задача была очень сложная, но всё же в итоге указанную выше программу-минимум для своего княжества Дмитрий выполнил блестяще.

В свою очередь, Мамай наверняка был осведомлён о событиях в левом крыле и о том, что власть там в конце концов перешла в руки Тохтамыша. Логика последующих событий была ему вполне понятна. Поэтому он должен был предпринять шаги, которые могли бы помочь ему укрепить свои позиции на западе улуса Джучи перед неизбежным появлением Тохтамыша с объединённой армией из его восточных улусов. В результате Мамай пришёл к мнению, что наилучшим решением проблемы будет восстановление контроля над русскими землями. Те ресурсы, которые он мог бы получить вследствие успешного решения такой задачи, давали ему возможность вступить в конкуренцию с Тохтамышем за поддержку различных джучидских войск.

Из истории государств с монгольской традицией управления хорошо известны примеры, когда воинские части переходили с одной враждующей стороны на другую. Выше по тексту такие примеры приводились довольно часто. Причём одной из причин перехода как раз и было материальное стимулирование воинов. При прочих равных условиях обладавший внушительными материальными ресурсами правитель государства монгольского типа имел существенное преимущество над своими конкурентами в борьбе за власть. Кроме того, возможно также, что своим превентивным ударом по Москве Мамай стремился не допустить вероятной поддержки ею Тохтамыша. Он вполне мог полагать, что Дмитрий теоретически может попытаться договориться с этим новым претендентом на власть в улусе Джучи. Московский князь всегда мог сказать, что в смутные времена вёл борьбу не против Джучидов, а против узурпатора Мамая. В целом очень похоже, что Мамай посчитал, что решение проблемы русских территорий обеспечит ему преимущество позиции перед конкурентом.

В 1378 году посланная Мамаем армия под командованием военачальника Бегича атаковала и захватила Нижний Новгород, однако в сражении на реке Воже была разгромлена московскими войсками[671]. Интересно, что с тактической точки зрения Мамай пошёл на очень серьёзный риск, организовав наступление на русские земли до появления на западе улуса Джучи Тохтамыша и окончательного выяснения отношений с ним. В то же время, очевидно, у Мамая были основания рассчитывать на успех. В этом его могли бы убедить результаты произведённого годом ранее нападения чингизида Арабшаха на тот же Нижний Новгород. Тогда на реке Пьяне он разбил московское войско.

Поражение Бегича изменило стратегическую ситуацию. Войскам Мамая не удалось удержать захваченный ранее Нижний Новгород. Судя по всему, данный объект для нападения был выбран не случайно. Мамай явно стремился занять стратегически выгодную позицию. С одной стороны, контроль над этим городом позволял Мамаю осложнить доступ Тохтамыша с востока к русским территориям. С другой — он мог рассчитывать вернуть себе потерянные в 1377 году булгарские территории. Это позволило бы ему увеличить поступление доходов, которые, несомненно, были ему необходимы для дальнейшего противостояния с Тохтамышем. Однако Дмитрий отбил нападение и сохранил тем самым свободу манёвра в преддверии появления этого чингизида.

Летом 1380 года Мамай опять собирается в поход на русские земли. Заметим, что Тохтамыш к этому моменту уже находился в Сарае. В этой ситуации решение Мамая предпринять масштабное нападение на русские земли выглядит непродуманным. Тем более что ему пришлось бы вести бои на оседлой территории, насыщенной укреплёнными крепостями и неизбежными вследствие этого серьёзными потерями. Если до этого времени в гораздо более выгодных для себя условиях Мамай не предпринимал подобных ударов по русским территориям, то возникает вопрос: почему он вообще начал этот поход? К тому же на его фланге находились враждебно настроенные к нему внушительные военные силы претендента на место законного хана улуса Джучи чингизида Тохтамыша. Ни один из многочисленных противников Мамая за предыдущие 20 лет не располагал такими ресурсами. Мамай не мог не учитывать также, что Дмитрий мог просто придерживаться обычной защитной тактики оседлого государства против сильных кочевников, опираясь на укреплённые города. В условиях острого дефицита времени и при наличии такого сильного противника в Степи, как Тохтамыш, это превращало его поход на русские земли в явную авантюру. Но Мамай не был похож на авантюриста.

Обычно историки считают, что причиной похода Мамая была необходимость отомстить за поражение Бегича на Воже. «Мамай не мог — ради поддержания ордынского авторитета — оставить без внимания Вожское поражение. Два года он потратил на подготовку к новому походу: считал, что у него много шансов на победу, так как политическая обстановка была для него благоприятной. Ему обещал поддержку литовский князь Ягайло, который не хотел усиления московского князя, обещал Мамаю покорность и рязанский князь Олег — он очень боялся татар, так как был непосредственным соседом Орды и в случае сопротивления первый получал от них удары»[672]. Такое описание политической обстановки совершенно не учитывает факт присутствия в непосредственной близости от места событий наиболее сильного претендента на власть в улусе Джучи Тохтамыша, равно как и наличия у участвующих в них сторон собственных интересов. В то же время отношение к претензиям Тохтамыша на власть в государстве было ключевым для всех участников конфликта, который привёл в итоге к известной битве на Куликовом поле.

Если не рассматривать Тохтамыша как фактор, непосредственно влияющий на поведение конфликтующих сторон, то тогда совершенно непонятным остаётся вопрос: зачем Дмитрий вообще повёл московскую армию в открытую степь навстречу Мамаю? Без всякого сомнения, для него это был слишком большой риск. С начала XIII века русские войска вообще не совершали масштабных степных походов. Несмотря даже на победу при Боже, ещё была свежа память о поражении на Пьяне. Характерно, что и в более поздние времена, например в 1480 году, во время знаменитого стояния на реке Угре войск московского князя Ивана III с ханом Ахмедом русские войска предпочитали придерживаться острожной, оборонительной тактики. При этом армия Ахмеда не могла сравниться по своему военному потенциалу ни с Тохтамышем, ни с Мамаем. Кроме того, против Дмитрия там же в степи сосредоточивались силы союзников Мамая — князей рязанского Олега и литовского Ягайло. Нельзя также не учитывать, что в походе Дмитрия в Степь не приняли участия войска Тверского и Нижегородского княжеств. «Древнейшие редакции повести о Мамаевом побоище не упоминают ни тех, ни других в числе союзников московского князя на Куликовской битве»[673]. Они остались в тылу у войск Дмитрия и вполне могли напрямую угрожать Москве. Их выступление было вполне возможно с учётом сложных отношений Твери, Нижнего Новгорода и Москвы в предшествующие десять-пятнадцать лет. Все эти обстоятельства делали поход Дмитрия весьма опасным предприятием.

Но если посмотреть на ситуацию с учётом фактора противостояния Мамая и Тохтамыша, тогда поведение Дмитрия становится более понятным. Выше указывалось, что его главной задачей в условиях появления реального могущественного претендента на власть в улусе Джучи было стремление как минимум сохранить прежние доминирующие позиции Москвы в русских землях. При этом было понятно, что Москве и остальным русским территориям будет сложно в принципе избежать зависимости от улуса Джучи. Кроме того, Дмитрий не мог не учитывать, что многие мелкие русские князья, попавшие в зависимость от Москвы, при первой же возможности не преминут присоединиться к объединённым войскам улуса Джучи. Не только из-за их явного военного преимущества, но и в связи с тем, что в отсутствие центральной власти в улусе Джучи Москва силой принуждала их к выплате положенных Джучидам налогов в свою пользу. Фактически Москва эксплуатировала их в собственных интересах.

Возможно, что в итоге речь могла пойти и о перераспределении полномочий по сбору налогов для улуса Джучи от Москвы к Твери, Рязани и Нижнему Новгороду. Естественно, что это сулило данным княжествам серьёзные материальные преимущества, а также усиление политического значения. В этой ситуации Дмитрий не мог позволить себе быть пассивным наблюдателем до момента полного выяснения отношений между претендентами на власть в улусе Джучи. Существовал серьёзный риск, что в этом случае его конкуренты среди русских княжеств используют ситуацию в свою пользу. Возможно, Дмитрий предпринял свой поход на юг, в степь, как раз для того, чтобы постараться опередить своих конкурентов, перехватить инициативу.

Обратим внимание, что перед сражением к Мамаю примкнул рязанский князь Олег, а тверской князь остался в своём княжестве, не послал войска в армию Дмитрия. Это означало, что данные князья сделали ставку на Мамая в его противостоянии с Тохтамышем. Такое утверждение справедливо даже для тверского князя. Отказ от участия в общем походе это недружественный по отношению к Москве акт и одновременно серьёзная заявка на самостоятельную игру. Тверская армия находилась в тылу Дмитрия, для него этот факт не мог не представлять угрозы.

Соответственно, Мамай явно намеревался ослабить Москву, он мог стремиться сделать Рязань и Тверь своими ставленниками на русских территориях. Можно предположить, что главной целью Мамая было объединение усилий всех противников Москвы, включая Тверь и Нижний Новгород. Это позволило бы ему поставить Дмитрия в уязвимое положение. В случае если бы произошло одновременное выступление всех этих сил против Дмитрия, ему было бы практически невозможно удержаться. Причём в предшествующие годы каждый из указанных выше русских противников Москвы уже воевал с ней с разной степенью успеха.

В свою очередь, Дмитрий сыграл на опережение. Он выступил навстречу Мамаю, собрав все силы, включая зависимые от него мелкие княжества. Если бы он придерживался оборонительной тактики и остался в Москве, то маловероятно, что масса мелких владетелей осталась бы лояльной московскому князю. Но отказать ему в военной службе в дальнем походе они не могли. В условиях же военного похода было гораздо проще контролировать этих людей. При обороне Дмитрий заведомо проигрывал, в этом случае у него было бы гораздо меньше воинов и больше противников. Он вполне мог оказаться в ситуации, когда у стен Москвы окажутся объединённые войска Твери, Рязани, Нижнего Новгорода и Литвы при поддержке Мамая.

При наступлении же Дмитрий получал шанс, а у зависимых людей было меньше возможностей уклониться от решительного сражения. Особенно важна была возможность разделить силы противников. Из русских войск в степи с Мамаем могли быть только рязанцы и воины литовского князя Ягайло, в случае же совместного выступления против Москвы внутри русских земель последней с большей степенью вероятности пришлось бы иметь дело ещё с тверичами и, возможно, нижегородцами. Очевидно, у Мамая были шансы на общий успех, иначе весь поход на Москву при наличии в тылу такого противника, как Тохтамыш, не имел никакого смысла.

Ещё один сложный момент был связан с взаимоотношениями Дмитрия с Тохтамышем и позицией последнего по отношению к сложившейся накануне Куликовской битвы ситуации. Тот факт, что враги Дмитрия и Москвы собирались вокруг Мамая, автоматически делал московского князя союзником Тохтамыша. Но для этого претендента на власть в улусе Джучи Дмитрий не мог быть естественным союзником. Скорее его излишняя с точки зрения джучидского государства самостоятельность, отказ от выплат в пользу него налогов превращали Дмитрия в опасного конкурента на власть над русскими землями. Использовать Дмитрия в борьбе против Мамая Тохтамыш не мог и не хотел. Для него было бы предпочтительнее сначала разобраться с Мамаем, а затем заняться русскими делами и диктовать свои условия. В то время как Мамай совершенно очевидно делал ставку на то, чтобы сначала разобраться с русскими делами, а затем, используя полученные ресурсы, выяснить отношения с Тохтамышем. В случае успеха Мамай мог бы затем противопоставить Тохтамышу значительные силы, которые опирались бы на ресурсы русских земель и их объединённую военную мощь.

Таким образом, накануне Куликовской битвы в результате сложной системы политических взаимоотношений Дмитрий остался один на чужой территории с перспективой столкнуться с объединёнными силами Мамая, литовцев и рязанцев при наличии в тылу потенциально враждебно настроенных тверского и нижегородского князей. При этом в лучшем положении оказывался Тохтамыш, который предпочёл наблюдать за схваткой со стороны, несмотря на весь риск ситуации в случае победы Мамая.

В сентябре 1380 года произошла битва на Куликовом поле. Дмитрию в итоге удалось опередить литовцев и рязанцев и одержать победу над собственными силами Мамая. Его риск полностью оправдался. Он смог победить джучидские войска в открытом полевом сражении, и это автоматически подняло его авторитет в русских землях. Одновременно, разбив армию Мамая, соперника Тохтамыша, он получил пространство для манёвра в отношениях с этим влиятельным претендентом на власть в улусе Джучи. Однако главный результат Куликовской битвы для Дмитрия заключался в том, что ему удалось частично нейтрализовать своих конкурентов внутри русских земель. Согласием на союз с Мамаем они автоматически дискредитировали себя в глазах Тохтамыша. Им требовалось время для того, чтобы начать с его помощью новую антимосковскую политическую игру. Дмитрий закрепил за собой статус наиболее сильного князя на русских землях и тем самым повысил шансы на неизбежно предстоящих ему переговорах с новыми властями джучидского государства.

Победа московского князя над Мамаем облегчила задачу Тохтамышу по объединению улуса Джучи. В следующем после Куликовской битвы 1381 году на берегу реки Калки Мамай был разбит, и все лояльные ему улусы перешли на сторону Тохтамыша. Сам Мамай был убит генуэзцами в крымском городе Кафа. Это явно был примирительный жест генуэзцев по отношению к новому хану джучидского государства. Особенно в связи с тем обстоятельством, что в предшествующие годы они поддерживали Мамая. Скорее всего, они рассчитывали в случае его победы занять прежнее привилегированное положение на торговых путях через территорию улуса Джучи. Отсюда, очевидно, и упоминание об участии генуэзцев в качестве наёмников в армии Мамая в битве на Куликовом поле[674]. Возможно, этот факт просто отражал общую поддержку Генуей Мамая, безотносительно возможности участия генуэзских солдат в данной битве. Встав после гибели Мамая во главе всего улуса Джучи, Тохтамыш решил одну задачу — восстановил управляемость государством и стабильность на торговых путях. Следующая задача требовала восстановить систему зависимости оседлых территорий.

В первую очередь Тохтамыш занял Булгар. Затем в 1382 году совершил поход на Москву. Данному походу наверняка предшествовали трудные переговоры с русскими князьями, в том числе московским Дмитрием. «Покончив с Мамаем, Тохтамыш «возвестил» московскому князю о «своём пришествии на Волжское царство». Дмитрий Иванович послал послов с «дари и поминки». Рассказывая об их возвращении, летопись не говорит, чтобы послы пришли с «ярликы», «с пожалованием». Можно думать, что речь идёт о простом обмене посольствами»[675]. Дмитрий явно не хотел уступать в ходе данных переговоров. Очевидно, он не соглашался на простое восстановление статус-кво, которое существовало до начала смуты в улусе Джучи. В то же время для Тохтамыша это был единственно возможный вариант развития событий. Ему было необходимо укреплять свою власть в государстве. В этой ситуации восстановить процесс получения доходов с русских территорий был для него принципиально важен. Хотя он не мог не учитывать возросшей мощи Московского княжества и не собирался рисковать, совершая нападение без соответствующей подготовки. Тем более что за годы смуты у Джучидов в Москве успели построить каменную крепость и её осада могла стать серьёзной проблемой.

Тохтамыш использовал период с 1381 по 1382 год для налаживания связей с противниками Москвы внутри русских земель. Его поддержали тверской, нижегородские и рязанский князья. В результате «ни тверские, ни нижегородские волости опустошены татарами не были»[676]. Москва была взята при содействии нижегородских князей. Характерно, что Дмитрий уклонился от сражения и от обороны своей столицы. Обычно это объясняется большими потерями, понесёнными в Куликовской битве, а также внезапностью нападения Тохтамыша. Хотя более вероятно, что Дмитрий намеренно уклонился от открытого военного сопротивления новому хану улуса Джучи. Его главной задачей было сохранить статус своего княжества в русских землях при любых обстоятельствах. А с учётом явного превосходства Тохтамыша исход военного противостояния не вызывал сомнения. За ним стояла вся мощь улуса Джучи, вполне вероятен был также переход на его сторону других русских князей. Но Дмитрий не мог просто капитулировать и пойти на сделку с Тохтамышем. Это означало бы признать любое решение хана по поводу того, кто будет доминировать на русских территориях. Было совершенно очевидно, какое решение примет по этому поводу Тохтамыш. Наверняка в этом случае он постарался бы усилить позиции одного из противников Москвы, например, тверского князя Михаила.

В этой сложной ситуации Дмитрий предпочёл предпринять стратегическое отступление от Москвы с целью сохранить военные силы, а также место своего княжества в иерархии русских территорий в структуре государства Джучи. В то же время Тохтамышу была предоставлена возможность продемонстрировать свою силу и власть. Причём характерно, что оборона Москвы, где только что была построена мощная каменная крепость, способная выдержать многомесячную осаду, была явно специально ослаблена. Тем более если учесть, что армия Тохтамыша состояла в основном из лёгкой конницы.

В Москве же осталось только обычное население без профессиональных военных и их командиров. Во многом именно это и сделало возможным столь быстрое падение крепости. Получается, что город был сознательно оставлен без исполнительной и военной власти. В «повести о нашествии Тохтамыша» дана очень характерная картина наступившего хаоса. «В Москве было замешательство великое и сильное волнение. Были люди в смятении подобно овцам, не имеющим пастуха, горожане пришли в волнение и неистовствовали, словно пьяные. Одни хотели остаться, затворившись в городе, а другие бежать помышляли. И вспыхнула между теми и другими распря великая. И созвали вече, позвонили во все колокола. И решил вечем народ мятежный, люди недобрые и крамольники: хотящих выйти из города не только не пускали, но и грабили, не устыдившись ни самого митрополита, ни бояр лучших не устыдившись, ни глубоких старцев»[677]. Заметно, что близкий к местной власти летописец осуждает москвичей за хаос и весьма неодобрительно отзывается о городском вече — местном народном собрании.

Характерно, что ещё раньше князь Дмитрий упразднил должность московского тысяцкого. «Должность московского тысяцкого была отменена в 1373 году после смерти тысяцкого Василия Васильевича Воронцова-Вельяминова… сына последнего московского тысяцкого Ивана Васильевича, которого князья опасались словили, привезли в Москву и в 1379 году публично казнили»[678]. Для княжеской власти, которая при московских князьях переживала эволюцию в сторону восточной самодержавной власти, главным образом, по примеру улуса Джучи, такие пережитки старой племенной системы организации русских княжеств, как вече, были серьёзной помехой.

Таким образом, оставив Москву на произвол судьбы и Тохтамыша, Дмитрий решал сразу несколько задач. Во-первых, сохранял профессиональные воинские силы. Во-вторых, быстрый захват беззащитной Москвы способен был удовлетворить амбиции Тохтамыша, который после такой эффектной победы мог спокойно покинуть русские земли. В дальнейшем Дмитрий мог бы путём переговоров начать выстраивать с ним новую систему отношений зависимости Москвы в частности и русских земель в целом. Естественно, что под московским руководством. В-третьих, можно предположить, что разгром Москвы Тохтамышем позволил Дмитрию радикально решить проблему такого пережитка местной демократии, как народное собрание — вече. После разгрома Москвы Тохтамышем в 1382 году в Московском княжестве больше не встречается никаких упоминаний о вече или других формах народных собраний. То есть фактически самодержавная власть князя в результате произошедших событий заметно укрепилась.

В связи с наступлением Тохтамыша главная стратегическая задача для Дмитрия заключалась в том, чтобы не допустить ослабления военной мощи Москвы и падения её авторитета среди прочих русских княжеств. Именно поэтому, очевидно, сразу после ухода Тохтамыша из Москвы Дмитрий с московской армией первым делом напал на Рязань. «По прошествии же нескольких дней князь Дмитрий послал свою рать на Олега Рязанского. Олег же с небольшой дружиной едва спасся бегством, а землю его Рязанскую всю захватили и разорили — страшнее ему было, чем татарская рать»[679]. Дмитрию нужно было продемонстрировать, что Москва сохранила свои силы и не намерена уступать своим конкурентам внутри русских земель. Именно последним и была адресована военная операция против Рязани. Применённая Дмитрием тактика действий себя полностью оправдала. Уже осенью 1382 года от Тохтамыша к нему приехал посол с предложением о мире[680], а в 1383 году Тохтамыш именно Дмитрию выдал ярлык на великое княжество Владимирское. С формальной точки зрения это было выполнение стоявшей перед Дмитрием программы-минимум — сохранение прежнего статуса Москвы как наиболее сильного и влиятельного княжества среди русских земель.

Скорее всего, главную роль в этом решении Тохтамыша сыграл финансовый вопрос. В связи с общей сложной политической ситуацией он нуждался в скорейшем возобновлении поступления средств с русских территорий. Понятно, что в случае если бы он вдруг передал ярлык на Владимирское княжение любому другому князю, то это потребовало бы последующей длительной тяжёлой войны такого князя с Дмитрием. Вполне возможно, что и организации новых походов джучидских войск на русские земли. И Дмитрий, очевидно, предложил Тохтамышу выплачивать деньги в обмен на сохранение за Москвой прежнего статуса. Возможно, он предложил ему также частично покрыть недоимки прошлых лет.

Естественно, что для нового правителя улуса Джучи это явно было более выгодно, особенно в условиях начинавшегося конфликта интересов улуса Джучи и государства Тимура. По подсчётам, сделанным Г. Вернадским, с территории Владимирского княжения в 1384 году в пользу улуса Джучи выплачивалось 85 тысяч серебряных рублей, а с Твери только 25 тысяч, с Рязани же вообще 10 тысяч[681]. Понятно, что для казны возглавляемого Тохтамышем государства было более выгодно получать стабильные доходы от Дмитрия, нежели вести против него изнурительную войну. Тем более что формальное наказание Дмитрия, как победителя в Куликовской битве, было осуществлено в 1382 году во время разгрома Москвы. Тохтамыш имел все основания полагать, что этого вполне достаточно в качестве символического жеста восстановления в улусе Джучи прежнего государственного порядка.

С признанием князя московского Дмитрия великим князем владимирским можно было считать, что период «великой смуты» в улусе Джучи завершился. Новому хану Тохтамышу удалось восстановить управление государством. В его состав снова входили зависимые территории русских княжеств, булгар, мордвы на верхней Волге, власть Тохтамыша признавали все воинские подразделения джучидского государства, состоящие из числа кочевников как правого, так и левого крыла. Восстановление централизованного государства привело к усилению его общественно-политического влияния. Начала функционировать управленческая администрация, расположенная в поволжских городах. Снова появился государственный заказ для местного городского населения, во многом обусловленный ростом поступлений налогов с зависимых территорий. Одновременно должно было произойти оживление прежних торговых путей в связи с наведением порядка. На этом фоне произошло резкое ухудшение отношений улуса Джучи и государства Тимура.

Улус Джучи: последний шанс

Тохтамыш был обязан Тимуру своей властью в джучидском государстве. Именно поддержка этого правителя восточной части Чагатайского улуса позволила Тохтамышу не только победить хана левого крыла Уруса, но и обеспечила тылы для его успешного наступления на запад. Автор протимуридского произведения «Зафар-наме» Низам-ад-дин Шами Йезди в связи с этим приводит слова Тимура, которые были адресованы послам Тохтамыша: «Когда его раненого привезли ко мне, то всему миру стало ясно, что я принял его как сына. Затем дал ему оружие, войско и в ту зиму с лошадьми и верблюдами взял и передал ему престол Урус-хана, посадил его на царский трон и поставил ханом Джучиева улуса. Хотя всё это было дано ему Аллахом великим, я был причиной тому. Он для меня был как сын, а я для него как отец»[682]. Несомненно, что Тимур рассматривал Тохтамыша как своего ставленника в улусе Джучи, отсюда отношение к нему, как отца к сыну. Он стремился посадить в этом государстве лояльного себе чингизида, с тем чтобы обезопасить свои владения в Средней Азии от возможных нападений с севера. Одновременно, в связи с тем что Тимур теперь контролировал присырдарьинские города, его не могло не интересовать также и восстановление прежних торговых путей из Средней Азии через нижнее Поволжье в Европу. Между тем, встав во главе джучидского государства, Тохтамыш должен был в первую очередь следовать его интересам. И здесь у улуса Джучи и государства Тимура было минимум три потенциально конфликтные ситуации.

Первая была связана с присырдарьинскими городами, входившими ранее в состав улуса Джучи. По крайней мере, часть из них оказалась под непосредственным контролем Тимура, который поставил в этих городах своих управителей. Выше упоминалось, что Сайрамом от его имени правил некий Идику (Едигей) — барлас. Кроме того, есть интересное указание на то, что когда позднее, примерно в 1388 году, войска Тохтамыша появились в районе Сырдарьи, они «прошли Сыгнак, подошли к Сабрану (Сауран. — Прим. авт.) и осадили его»[683]. Вполне можно предположить, что Сыгнак, как старая столица левого крыла улуса Джучи, оказался во владении Тохтамыша, в то время как Сауран в итоге вошёл в состав государства Тимура. Поэтому джучидские войска прошли беспрепятственно через Сыгнак, но вынуждены были атаковать Сауран, где и были остановлены. Возможно, что переход некоторых присырдарьинских городов под власть Тимура рассматривался с его стороны и как плата за оказанную Тохтамышу поддержку, и одновременно как средство контроля близлежащих степных районов, и как способ получать доход в связи с контролем части Великого Шёлкового пути. Соответственно, для Тохтамыша возврат этих городов был естественной частью политической программы восстановления могущества государства Джучи.

Вторая конфликтная ситуация сложилась в районе Хорезма. Эта территория ещё с 1361 года, с самого начала смуты в улусе Джучи, отпала от этого государства и управлялась самостоятельной местной династией Суфи. После образования своего государства Тимур несколько раз совершал походы на Хорезм, стремясь подчинить его. Третья ситуация была связана с иранским Азербайджаном. Эта территория со столицей в Тавризе была завоёвана джучидским ханом Джанибеком в 1356 году, как раз перед началом «великой смуты». Однако к середине 1380-х годов эти земли также находились в зависимости от Тимура.

Естественно, что положение ставленника среднеазиатского владетеля, явно не соответствовало восстановленному статусу огромного государства, которое с 1382 года возглавлял Тохтамыш. Тем более что Тимур не являлся чингизидом, а значит, обладал сомнительной легитимностью. Особенно болезненной для улуса Джучи была потеря Хорезма и части присырдарьинских городов. Это не только сокращало размер поступлений налогов в казну государства, в частности от торговли, но и наверняка негативно сказывалось на авторитете нового хана. Тем более что Тимур, как известно, называл Тохтамыша сыном, что было неприемлемо для самостоятельного правителя из числа чингизидов.

Таким образом, конфликт интересов между государствами Тимура и Тохтамыша был практически неизбежен. Новый хан улуса Джучи наверняка тяготился своей зависимостью от чагатайского правителя из Средней Азии. Кроме того, восстановление государственной целостности улуса Джучи привело к увеличению доходов государства. Во-первых, увеличился сбор налогов с зависимых территорий. Во-вторых, восстановилось функционирование торговых путей, что также вело к росту доходов. В этой ситуации естественным было появление новой политической программы использовать объединённые ресурсы улуса Джучи для возврата потерянных ранее территорий. С одной стороны, предметом спора был Азербайджан, с другой — присырдарьинские города.

Тохтамыш начал войну первым. Примерно в 1387 году джучидские войска совершили поход на Азербайджан. Здесь они были разбиты войсками под командованием сына Тимура Миран-шаха и через Дербент отступили на север[684]. В следующем 1388 году Тохтамыш послал войска уже на среднеазиатские владения Тимура, который в это время как раз находился в иранском походе. Одна их часть атаковала входившие в состав государства Тимура присырдарьинские города Сауран и Отрар, другая — через Хорезм направилась на Бухару. Тимур зимой 1388 года вернулся из Ирана и организовал поход на Хорезм, владетель которого Сулейман Суфи примкнул к Тохтамышу. Разгромив Суфи, Тимур приказал разрушить Хорезм, а жителей переселить в Самарканд[685]. «В 1388 г. столица Хорезма, крупнейший ремесленно-торговый город Ургенч, игравший на путях из Юго-Восточной Европы в Восточную Азию не меньшую роль, чем Сарай, был не только взят, но и подвергнут такому разгрому и разрушению, что никогда более не возвращал и 1/10 доли своего прежнего значения»[686]. В конце 1388 года Тохтамыш организовал новый поход в район Сырдарьи. Здесь он атаковал Сауран и Ясы (Туркестан), но был разбит Тимуром.

Все эти годы Тохтамыш был нападающей стороной, атакуя владения Тимура сразу с двух стратегических направлений, на Азербайджан и Среднюю Азию. В результате Тимур, очевидно, пришёл к выводу о необходимости кардинального решения проблемы Тохтамыша. В начале 1391 года он начал поход на север, в глубь владений улуса Джучи. Летом этого года на берегу реки Кондурчи, одного из притоков реки Итиль (Волга), Тимур разбил джучидские войска, а затем вернулся в Среднюю Азию[687]. Но этот поход не принёс Тимуру желаемого результата, он не мог контролировать положение дел в Степи. Его враг Тохтамыш сохранил свои позиции в улусе Джучи.

Попытка Тимура противопоставить Тохтамышу нескольких чингизидов, перешедших на его сторону, таких как Кунча-оглан, Тимур-Кутлуг-оглан, а также выходца из племени мангыт Едигея, оказалась неудачной. Эти противники Тохтамыша после его поражения собрали в Дешт-и-Кипчаке свои собственные улусы и в итоге ушли от Тимура[688]. В период с 1391 по 1394 год Тимур воевал в Иране, Ираке и на Кавказе. Между тем войска Тохтамыша, пройдя через Дербент, осенью 1394 года атаковали Азербайджан. В начале 1395 года Тимур, который провёл зиму в Закавказье, через Дербентский проход направился в Дешт-и-Кипчак. Весной этого же года он нанёс поражение Тохтамышу в битве на реке Терек на Северном Кавказе[689]. На этот раз после своей победы Тимур принял решение разрушить расположенные в Поволжье главные городские центры улуса Джучи. «Победоносные войска достигли Сарая, взяли его, город сожгли, а жителей ограбили, схватили и привели… Население Хаджи-Тархана выселили, а сам город сожгли»[690]. Тем самым государственности Джучидов был нанесён сокрушительный удар.

Решение уничтожить городские центры в Поволжье явно было принято Тимуром не сразу. По крайней мере, во время похода 1391 года, когда его войска вышли на Итиль, поволжские города не были разрушены. Скорее всего, это было связано с тем, что тогда Тимур рассчитывал заменить Тохтамыша другими, более лояльными к нему чингизидами. Отсюда и приведённая выше история с Кунча-огланом и Тимур-Кутлуг-огланом. Хотя и после битвы у реки Терек Тимур передал права на улус Джучи сыну Урус-хана Койричаку[691]. Но в целом общая стратегическая ситуация в 1395 году, скорее всего, отличалась от 1391 года.

К моменту последнего разгрома Тохтамыша Тимур осуществил обширные завоевания в Иране и Ираке. Его войска вплотную подходили к Сирии, а значит, приблизились к её портам, которые ранее имели важное значение для торговли по Великому Шёлковому пути. Таким образом, Тимур начал контролировать большую часть главного торгового маршрута Средневековья, по которому исторически велась торговля между Востоком и Западом. Напомним, что в середине XIII века образование улуса Джучи и его война с улусом Хулагу привела к изменению направления движения торговых караванов. После этого вся торговля по Великому Шёлковому пути стала вестись через присырдарьинские города, затем Хорезм, Поволжье и далее через черноморские порты при посредничестве генуэзцев в Европу.

Тимур, с одной стороны, не мог быть уверен, что он сможет в дальнейшем контролировать ситуацию в улусе Джучи. Особенно в контексте проблемы обеспечения лояльности тех Джучидов, которым он теоретически мог передать власть в этом государстве. С другой стороны — восстановление исторического торгового маршрута через Среднюю Азию, Иран, Ирак, а затем в порты Сирии, обеспечило бы рост доходов государства Тимура от транзитной торговли. Кроме того, это способствовало бы развитию столицы Тимура Самарканда, который исторически был важным пунктом на Великом Шёлковом пути. Все вместе указанные обстоятельства, скорее всего, и привели Тимура к решению уничтожить поволжские города и выселить их население в Среднюю Азию. Тем более что первый шаг к этому решению он сделал ещё в 1388 году, когда был разрушен Хорезм, а его жители выселены. «Разрушая города, кровожадный завоеватель сознательно стремился к максимальному подрыву старой караванной торговли через Крым и Хорезм»[692]. Тем самым он ослаблял позиции прямого конкурента — государства Джучидов.

Разрушение городов лишало улус Джучи управленческой администрации и наносило удар по торговле через Поволжье. Чиновный аппарат был важным элементом централизованной государственности монгольского типа. Он всегда стремился к восстановлению своих управленческих функций, в том числе по сбору налогов и их последующему распределению. Соответственно, административный аппарат управления был всегда ориентирован на центральную власть и связан с ней.

Специфической особенностью улуса Джучи было то, что бюрократический аппарат управления, как, впрочем, и большая часть городского населения, появились в Поволжье вслед за образованием этого государства. Среди городских жителей преобладали выходцы из оседлых среднеазиатских оазисов, главным образом из Хорезма. Городская среднеазиатская культура доминировала в городах улуса Джучи. Военный разгром поволжских городов Тимуром наверняка сопровождался обычной для него практикой переселения их обитателей в Среднюю Азию. Такая политика Тимура оставила улус Джучи практически без аппарата чиновников, без ремесленников и торговцев. Это имело катастрофические последствия для его государственности.

В первую очередь пострадала централизованная система управления, обслуживающая интересы центральной ханской власти. Естественно, что после её разрушения захват власти в политическом центре государства уже не обеспечивал автоматической концентрации материальных и военно-политических ресурсов в руках нового хана и последующего их перераспределения, что обеспечивало его авторитет и влияние. Новые претенденты на власть стали больше ориентироваться на поддержку лояльных лично им сил. Обычно это были представители различных племён, от лояльности которых зависело преимущество в политической конкуренции.

Несомненно, что без городской инфраструктуры и административного аппарата управления началась постепенная деградация прежней монгольской традиции управления. В связи с её кризисом произошла трансформация организованного по улусам и «тысячам» военного сословия джучидского государства. Из-под обломков прежней военно-политической системы постепенно вновь начинают появляться племена. В то же время разрушение поволжских городов привело к прекращению транзитной торговли через территорию джучидского государства, что лишило его одного из главных источников доходов. Тем самым была подорвана экономическая база улуса Джучи.

Весьма характерно, что после совершённого им погрома в торговых городах улуса Джучи внешняя экспансия Тимура была направлена на то, чтобы взять под свой контроль большую часть Великого Шёлкового пути. С этим наверняка было связано и его стремление выйти к побережью Средиземного моря. Для достижения этой цели Тимур вёл войну против турков-османов, которая привела к триумфальной для него битве при Ангоре в Малой Азии в 1402 году, где он разгромил войска турецкого султана Баязеда[693]. Характерно, что последний задуманный Тимуром военный поход в Китай, в самом начале которого он скончался в Отраре в 1405 году, также был направлен на Восток вдоль линии прохождения Шёлкового пути. В любом случае к моменту смерти Тимура значительная часть сухопутного торгового пути из Китая в Европу проходила уже через его владения. Таким образом, государство Тимуридов контролировало сбор большей части доходов от транзитного торгового пути между Азией и Европой. Тимур отобрал это право у улуса Джучи, который так и не смог оправиться после поражения.

Улус Джучи: конец истории

После ухода войск Тимура территория улуса Джучи оказалась разделена на различные владения. Так, в 1396 году сын Урус-хана Койричак контролировал Сарай, Тимур-Кутлуг находился у Астрахани, Едигей располагался за Яиком, а Тохтамыш в Крыму. Формально власть находилась в руках Койричака, именно ему передал власть Тимур в 1395 году. Но закрепиться у власти Койричаку не удалось. В 1397 году Тимур-Кутлуг объединяет свои силы с Едигеем и наносит поражение Тохтамышу, который бежит из Крыма в Литву. В 1399 году джучидские войска под их объединённым командованием Тимур-Кутлуга и Едигея наносят поражение на реке Ворскле армии литовского князя Витовта, которого поддержал Тохтамыш.

В улусе Джучи начинается эпоха Едигея. Этот влиятельный военачальник из племени мангыт, как до него Тимур и Мамай, осуществлял общее управление государством. Он назначал собственных зависимых от него ханов из числа чингизидов. В 1400 году Едигей ставит Шадибека на место хана в Сарае, именно с этого момента отмечено появление в городе монет с его именем[694]. В начале правления Едигея улус Джучи вёл активную наступательную внешнюю политику. Судя по всему, именно таким образом здесь старались восстановить прежние позиции улуса Джучи. В том числе стремились компенсировать понесённые ранее государством потери, как от прекращения функционирования поволжских торговых путей, так и от отделения некоторых ранее зависимых территорий.

Сразу после смерти Тимура, последовавшей в 1405 году, Едигею удалось в 1406-м вернуть Хорезм, в 1408-м он совершил успешный поход на Литву, в следующем 1409-м — на русские княжества. Однако в 1410 году очередной подставной джучидский хан Тимур выступил против Едигея, который был вынужден бежать в Хорезм, где его и осадили. Тем временем власть в улусе Джучи захватил сын Тохтамыша Джелал ад-дин, которого в 1412 году убил его брат Карим-Берди. Сам Едигей погиб в 1419 году от руки другого сына Тохтамыша Кадир-Берди[695]. В этой ситуации власть в Сарае в 1419 году захватывает тука-тимурид Мухаммед-оглан, ставший известным позднее как Улуг-Мухаммед. Параллельно в восточной части улуса Джучи усиливаются Шибаниды, представитель которых Хаджи-Мухаммад-хан контролирует большую часть его левого крыла.

В 1422 году Барак, сын Койричак-оглана, внук Урус-хана, разбил Улуг-Мухаммеда и пришёл к власти в улусе Джучи. При этом он пользовался поддержкой тимурида Улугбека. В 1422–1426 годах Барак с переменным успехом вёл войну с тука-тимуридами, в том числе Улуг-Мухаммедом. Последний при поддержке Литвы захватывает сначала Крым, затем в 1426 году Поволжье. В следующем году Барак ведёт борьбу с тимуридом Улугбеком в Средней Азии. Затем он захватывает Сарай, вынудив Улуг-Мухаммеда покинуть столицу улуса Джучи. Но Бараку не удаётся удержаться в Сарае. Ему приходится воевать с тука-тимуридом Девлет-Берди, затем снова с Улуг-Мухаммедом. Эту войну он проиграл и в 1428 году был убит сыновьями Едигея, Газы и Наурузом, которые мстили ему за казнь брата Мансура[696]. Однако власть Улуг-Мухаммеда в улусе Джучи не была устойчивой. На территории левого крыла при поддержке внука Едигея Ваккас-бия в 1428 году утвердился шибанид Абулхаир, его власть также признали потомки Урус-хана. В этом же году упомянутые выше Газы и Науруз поддержали нового претендента на власть в улусе Джучи тука-тимурида Мухаммеда-султана, который обосновался в Хаджи-Тархане. Позже его стали называть Кичи-Мухаммед, чтобы отличать от его соперника Улуг-Мухаммеда.

Во всех вышеперечисленных событиях семья Едигея играла исключительно важную роль. «Мангытские бии сумели сохранить за своей семьёй ранг беклербека. После кончины Эдиге почти все известные нам его сыновья занимали эту должность при различных сюзеренах: Мансур — при Хаджи-Мухаммеде или же, по другой версии, Гияс ад-дине, Кучук-Мухаммеде и Бараке, Науруз — при Улуг-Мухаммеде и Кучук-Мухаммеде, Кей-Кавад — при Пуладе; Гази — при Кучук-Мухаммеде и Джумадуке. Некоторые из перечисленных монархов являлись мангытскими ставленниками»[697]. В какой-то мере ставленником потомков Едигея можно считать и шибанида Абулхаира, который стал ханом в 17 лет.

Хотя, со своей стороны, «хронисты шейбанидского круга причисляют Ваккаса не к изначальным сподвижникам Абу-л-Хаира времён его «казачества», а к тем, которые встали рядом с ханом, «когда установилось уже его могущество», «которые пришли со всех сторон» лишь «после завоевания стран» Абу-л-хаиром»[698]. Несомненно, что для указанных авторов была неприемлема идея о том, что хан Абулхаир зависел от вождя какого-то племени. Однако логично предположить, что юный возраст в момент провозглашения ханом и присутствие при этом Ваккас-бия, внука Едигея, представителя семьи, обладавшей большим опытом по назначению подставных ханов, всё-таки говорит о том, что мангыты могли сыграть в этом важную роль.

Другое дело, что впоследствии Абулхаир избавился от обременительного влияния мангытских вождей. Но изначально выбор столь юного правителя, скорее всего, был связан с тем, что он был явно несамостоятелен в принятии решений. Тем более что он был представителем семьи Шибанидов, не самой влиятельной среди других семей чингизидов. Семья Едигея наверняка рассчитывала контролировать его поведение. Правда, этот расчёт не оправдался. Возможно, это стало причиной того, что Ваккас-бий впоследствии был убит. «В самом деле, в походе на Сыгнак 1446 г. Ваккас был вместе с ханом и получил от него в управление Узгенд, а в конфликте с тимуридом Абдуллой 1451 г. он уже не упоминался»[699]. В ходе дальнейших событий мангыты выступают против потомков Абулхаира. Скорее всего, претензии Абулхаира на центральную власть в левом крыле улуса Джучи не отвечали интересам мангытов. Среди прочих племён улуса Джучи мангыты первыми стали вести самостоятельную политику. Естественно, что любое укрепление традиционной власти чингизидов никак не отвечало их интересам.

Вообще возросшее влияние семьи Едигея и её постоянные интриги вокруг кандидатур различных ханов отражает происходившие перемены в монгольской политической традиции. Практика назначения подставных ханов из числа чингизидов была широко распространена в период кризиса монгольской традиции управления по всей территории бывших монгольских государств. Однако в улусе Джучи статус хана-чингизида всё ещё обладал самостоятельной легитимностью. Поэтому Едигею и его потомкам не удавалось надёжно контролировать собственных подставных ханов, как это делали Мамай или Тимур. Периодически им приходилось вести борьбу с назначенными ими же самими подставными ханами, которые очень часто начинали вести самостоятельную политику.

С другой стороны, влияние семьи Едигея после его смерти не только не снизилось, его сыновья и внуки продолжали пользоваться влиянием и потенциалом для того, чтобы продолжать влиять на выбор ханов. Скорее всего, это было связано не столько с наследством Едигея, сколько с тем, что деятельность этого влиятельного политика была связана с начинавшимся в улусе Джучи процессом выделения из общей массы отдельных племён. Эти племена ещё находились в рамках монгольской традиции, но уже были готовы выйти из-под её обломков и начать играть самостоятельную роль. Естественно, что в условиях общего политического хаоса в улусе Джучи консолидация племени или группы племён вокруг авторитетного лидера и его семьи обеспечивала определённое преимущество в конкурентной политической борьбе. Особенно в ситуации, когда центральные институты власти были разрушены и государство уже не могло выполнять свои функции. В данном случае племенная солидарность — наиболее удобная форма самоидентификации и политической ориентации. Едигей и его семья оказались во главе процесса формирования племенной идентичности в самый ответственный момент кризиса прежней государственной традиции.

В то же время монгольская политическая традиция на открытых степных пространствах была более устойчива, чем в оседлых районах. У монгольских племён в Иране или Средней Азии устойчивость положения зависела от контролируемых ими оседлых территорий. В условиях открытых степных пространств у племён не было такой возможности. Соответственно, племена стремились к восстановлению государства монгольского типа, которое способно удовлетворить их потребности. Отсюда, собственно, и сохранение роли чингизидов, которые напрямую ассоциировались с такой государственной традицией. Даже если они были подставными фигурами, уровень их легитимности всё равно был чрезвычайно высок. Поэтому любые попытки вчерашних «марионеток» вести самостоятельную политику всегда находили поддержку среди различных племён. В этой ситуации семья Едигея опиралась не только на авторитет своего основателя, но и на сплочённость и племенную солидарность своего племени мангытов. Однако подставные чингизиды всегда могли противопоставить мангытам другие племена, недовольные их чрезмерным усилением.

Так, например, сыновья Едигея Газы и Науруз, поддержавшие в 1428 году Кичи-Мухаммеда, в следующем году поссорились с ним. Газы направился к шибаниду Джумадуку в восточную часть улуса Джучи, а Науруз к Улуг-Мухаммеду в Сарай. Вместе с ними ушли и войска из мангытов. Причём Газы был вскоре убит приближёнными Джумадука[700]. В 1432 году начался новый этап борьбы между Кичи-Мухаммедом и Улуг-Мухаммедом. В результате они договорились о разделе сфер влияния. Улуг-Мухаммед получил Крым и северное Причерноморье, а Кичи-Мухаммед — Поволжье. Одновременно в Крыму ханом стал внук Тохтамыша, ещё один тука-тимурид Сайид-Ахмад. В 1437 году Улуг-Мухаммед был разбит Кичи-Мухаммедом и бежал. В том же году он разбил в битве под Белевым армию Московского княжества и укрепился в Среднем Поволжье. В 1445 году он ещё раз разбил в битве у Спасо-Ефимьевского монастыря московскую армию во главе с великим князем Василием, который попал в плен. С этого момента начинается история самостоятельного Казанского ханства.

В результате всех этих событий к середине XV века улус Джучи окончательно потерял территории левого крыла. От него также отделилось Среднее Поволжье, исторический район Булгар, где обосновался Улуг-Мухаммед и его потомки. Примерно с 1449 года начинает своё существование самостоятельное Крымское ханство во главе с тука-тимуридом Хаджи-Гиреем.

Резко ослабевший в военном плане улус Джучи уже не мог диктовать условия стратегически важным для себя русским территориям, что моментально сказалось на поступлении средств. Более того, богатое Московское княжество с его централизованной властью становится все более привлекательным местом для службы представителей военного сословия улуса Джучи. Многие чингизиды и их воины начинают переходить под юрисдикцию Москвы. Самый характерный пример: история сыновей Улуг-Мухаммеда Касима и Якуба. В 1446 году после мятежа своего брата Махмуда (Махмутека), который убил их отца, они вынуждены были бежать в Москву. Здесь Касиму выделили самостоятельное княжество, получившее затем название Касимовское ханство, а Якуб находился на военной службе у московского князя[701]. Практика привлечения на московскую службу воинов из улуса Джучи становится особенно распространённой не только в результате усиления Москвы, но и по мере того, как в джучидском государстве развивался кризис монгольской традиции управления. В этой ситуации служба в Москве становится действенной альтернативой для представителей военного сословия улуса Джучи.

Последняя попытка исправить ситуацию, как известно, была предпринята в 1480 году при сыне Кичи-Мухаммеда хане Ахмеде, во время очередного похода на русские земли. Однако военные силы Ахмеда при враждебном отношении к нему Крыма, Казани, а также части поволжских улусов, возглавляемых потомками Едигея, были явно недостаточны для ведения эффективной войны против усилившегося Московского княжества. В результате противостояние Ахмеда с московскими войсками под командованием великого князя Ивана III на реке Угре закончилось ничем. В следующем 1481 году Ахмед был убит в результате нападения объединённых сил правителя Тюмени шибанида Ибака (Ибрагима) и внуков Едигея Абасса, Мусы и Ямгурчи. В 1502 году крымская армия разгромила ставку последнего формального хана улуса Джучи и тем самым прекратила его легитимное существование. «Именно к 1502 году и относится, видимо, образование Астраханского ханства — наследника разгромленной объединёнными усилиями Менгли-Гирея и Ивана III Большой Орды»[702]. Фактически улус Джучи оказался замкнут в пределах Нижнего Поволжья вокруг Астрахани. Все остальные территории оказались в распоряжении сравнительно большого числа его преемников.

Среди последних выделялось по своим срокам длительное правление Абулхаира с 1428 по 1468 год, что было беспрецедентным для указанного периода истории улуса Джучи. Именно во время этого правления происходит окончательное исчезновение традиции существования левого крыла данного монгольского улуса. Не случайно возглавляемое Абулхаиром объединение племён получило впоследствии название «государство кочевых узбеков». Фактически изменение названия отражало перемены, происходившие в монгольской традиции. Это была своего рода переходная форма от прежней монгольской государственности к новым историческим условиям. Следующим шагом стало выделение из-под её развалин различных племён, которые затем вследствие дальнейшего развития в Степи политических процессов стали играть все более самостоятельную роль, что в конечном итоге привело к образованию новых этносов.

При этом очевидно, что между воинами многочисленных «тысяч» джучидской армии, расположенных от границ с Литвой до Сырдарьи, не существовало никакой принципиальной разницы — ни этнической, ни культурной, ни религиозной, ни языковой. Ориентация на тех или иных чингизидов была для них главным идентификационным фактором, то есть носила ярко выраженный политический характер.