История степей: феномен государства Чингисхана в истории Евразии

10. Средняя Азия и Улус Чагатая

Становление монгольской государственности в регионе Средней Азии и прилегающих степных территориях заметно отличалось от ситуации в других государствах, образовавшихся на месте распавшейся Монгольской империи. Основная причина этого заключалась в том, что вплоть до начала XIV века здесь фактически было двоевластие. Семьи Угедея и Чагатая делили между собой власть в регионе. При этом их ставки находились недалеко друг от друга, примерно в бассейнах рек Иртыш и Или и их основным противником была монгольская империя Юань.

В этой ситуации оседлые районы Средней Азии обеспечивали потребности одновременно улусов и Чагатая и Угедея. Причём сегодня практически невозможно определить, каким именно образом данные улусы распределяли между собой контроль над среднеазиатскими территориями. Известно, что в начале XIV века произошло столкновение между «царевичами домов Угедея и Чагатая между Самаркандом и Ходжентом»[517]. Кроме того, интересную информацию можно получить также из высказываний главы улуса Угедея Кайду, приведённых у Рашид ад-дина. Примерно в 1270 году Кайду обратился к своим военачальникам: «Несколько лет Борак высасывает соки из наших владений. Мы скушали золота на том, чтобы он правил своим владением, а мы своим. Мы послали гонцов, чтобы они доставили налоги с наших владений и после того много раз посылали гонцов с требованием денег, но им не дали и их побили»[518]. Соответственно, можно предположить, что хотя интересы улуса Угедея были широко представлены во внутренних оседлых районах Средней Азии, но Кайду и его люди в связи с доминированием здесь Чагатаидов сталкивались со сложностями в получении доходов со своих среднеазиатских владений.

Ситуация изменилась в 1270 году, когда Барак потерпел серьёзное поражение во время своего похода в Иран. Кайду не преминул этим воспользоваться и в результате дом Угедея на тридцать с лишним лет занял доминирующее положение в регионе Средней Азии. Причём иранский поход Барака провалился во многом из-за разногласий с входившими в состав его войска чингизидами из улуса Угедея, которые закончились военными столкновениями. Об этом очень подробно рассказал Рашид ад-дин. По возвращении Барака в Среднюю Азию ему пришлось столкнуться с войсками Кайду. В самый разгар похода Кайду против его владений Барак умер. После его смерти Чагатаиды решили признать власть Кайду. Некие чингизиды из улуса Чагатая, Мубарекшах, Чопай и Капан, обратились к Кайду со следующими словами: «Отныне Кайду-ага наш господин, всему, что он прикажет, мы повинуемся и покоряемся». На что Кайду ответил: «Раз вы меня желаете, то я тоже исполню то, что относится на счёт сострадания и отдам вам ваше добро и ваши владения»[519]. В результате Чагатаиды сохранили свои владения в Средней Азии, но, судя по всему, вынуждены были занять подчинённое положение по отношению к улусу Угедея.

Во главе улуса Чагатая после смерти Барака встал его сын Дува. В состав данного улуса формально входили большая часть Средней Азии без Хорезма и присырдарьинских городов, включая часть Восточного Туркестана на востоке и прилегающие к иранскому Хорасану территории современного Афганистана на западе. Однако возможности центральной власти были весьма ограниченны. С одной стороны, Чагатаиды находились в некоторой степени в зависимости от Кайду, вплоть до смерти последнего. С другой — на всей территории Средней Азии шли постоянные войны.

В частности, в 1273 году войска Абага-хана из улуса Хулагу разорили Бухару. «После этого Бухара в течение семи лет (вероятно, 1275–1282 гг.) не существовала вовсе»[520]. Территория Средней Азии географически была легко доступна для нападений со всех сторон, в частности со стороны Ирана и Китая. Это самым серьёзным образом мешало становлению государственности. В связи с тем, что не было возможности наладить стабильно действующую администрацию, способную обеспечить регулярную эксплуатацию оседлых территорий. Но самое главное — отсутствие стабильности и соответствующего административного аппарата не давали возможности интегрировать монгольские «тысячи» и местное оседлое население в рамках одной государственной системы. В то же время природно-географические условия в Средней Азии были очень похожи на аналогичные условия в Иране и Закавказье. Они также позволяли размещать монгольские «тысячи» на степных пространствах, расположенных в непосредственном соседстве с оседлыми территориями. Здесь они могли сохранять кочевой образ жизни, как и «тысячи» в соседнем Иране. Это имело далекоидущие последствия.

В Иране при Хулагуидах существовал центральный аппарат управления, который был способен контролировать монгольские «тысячи», расположенные по всей его территории, включая их в единую государственную систему. Взамен государство обеспечивало «тысячам» большую часть их потребностей, ограничивая в то же время их произвол по отношению к оседлому населению. Напротив, в улусе Чагатая до начала XIV века не было единого стабильного авторитетного государственного аппарата управления, заинтересованного в регулярном налогообложении и способного проявлять минимально необходимую заботу о налогоплательщиках. В результате монгольские «тысячи», ведущие кочевой образ жизни, абсолютно доминировали над соседними с ними оседлыми территориями, а это зачастую приводило к угнетению там хозяйственной деятельности.

Для ведущих постоянные войны чингизидов неважно, были ли это потомки Чагатая и Угедея, гораздо большую ценность представляли лояльные им войсковые формирования, нежели податное население с оседлых территорий. В трудных ситуациях они позволяли своим воинам удовлетворять свои потребности за счёт грабежа и военной добычи. «С этими междоусобиями персидский историк Вассаф связывает полный упадок земледелия и торговли в Мавераннахре и Туркестане. В Мавераннахре культурные традиции были настолько продолжительны, что о полном исчезновении городов и земледельческих посёлков не могло быть и речи, но в более северных областях постепенно установилось то положение, о котором говорил арабский автор Омари, писавший со слов человека, бывшего в Туркестане. «В Туркестане теперь можно найти только развалины, более или менее хорошо сохранившиеся. Издали видишь хорошо построенное селение, окрестности которого покрыты цветущей зеленью. Приближаешься к нему в надежде встретить жителей, но находишь дома совершенно пустыми. Все жители страны — кочевники и нисколько не занимаются земледелием»»[521]. Особенно сильно пострадала городская и оседлая жизнь в бассейне реки Или в Семиречье.

Не самым ответственным было также отношение к зависимым от них оседлым территориям со стороны чингизидов. «Из рассказа анонимного историка XV века можно заключить, что грабежи проводились не только войсками врагов, но и войсками самого чагатайского хана. По этому рассказу, Эсен-Бука и Кебек выступили со своими войсками против врагов, вторгшихся со стороны Кара-Ходжа: Эсен-Бука шёл из Кашгара, Кебек — из Алмалыка. Первый опустошал всё на своём пути, в расчёте, что таким образом врагу ничего не достанется, а в случае победы можно будет легко восстановить культуру»[522]. Выше по тексту приводились слова чагатаида Барака, который в 1268 году говорил своим соратникам, что «царство за нами не удержится. Поэтому самое лучшее сейчас — разорить грабежом эти цветущие края и начнём с Самарканда»[523]. Разорение земель было одной из причин невозможности сформировать единую систему управления. В то же время отсутствие системы управления государством не давало возможности остановить разорение и упадок оседлых земель. А то, что в одном пространстве находилось сразу два политических центра, улусов Угедея и Чагатая, только усугубляло ситуацию.

Однако примерно в 1301 году ситуация изменилась. В этом году войска империи Юань нанесли тяжёлое поражение одновременно войскам и Кайду и Дувы. «В Западной Монголии, в горах Цзеганшань воины, которыми командовал кипчак Чжанур, почти полностью истребили войско Дувы. Будущий юаньский император Хайсан, наблюдавший за этим сражением, сказал: «О таких жестоких битвах я не имел представления»»[524]. В том же году умер глава улуса Угедея Кайду и власть перешла к семье Чагатая. Сначала потомков Угедея возглавил сын Кайду Чапар, но затем в ходе возникшей междоусобицы между улусами Угедея и Чагатая Чапар потерпел поражение и в итоге покорился Дуве. В 1306 году последний умер, ханом стал его сын Кебек, который в 1309-м в ходе курултая, закрепившего окончательную победу Чагатаидов, уступил место хана улуса своему брату Эсен-Буке. Затем после его смерти, в 1318 году, ханом снова стал Кебек и был им до 1326 года.

Таким образом, в результате борьбы между монгольскими улусами в данном регионе остался только один политический центр, а улус Угедея сошёл с политической сцены. И в этот момент в улусе Чагатая начались попытки наладить процессы государственного строительства. Не случайно, что как раз при Кебеке и начали чеканить серебряные монеты с именем хана. Эти монеты можно «рассматривать как первые общегосударственные монеты чагатайской династии чингизидов»[525]. Для сравнения можно вспомнить приведённые выше данные, что первые самостоятельные монеты улуса Джучи начали чеканиться на территории Булгара в 1260-х годах, затем в Крыму — в 1270-м, в Хорезме — в 1279-м и в Сарае — в 1282 году. Собственные деньги с именем хана — это не только важный элемент государственного строительства, но и необходимое условие для налаживания денежного обращения в стране. В свою очередь, денежное обращение было важно не только для развития экономики в целом и торговли в частности, но и для функционирования системы налогообложения в интересах центральной ханской власти. В противном случае экономические отношения и сбор налогов основываются в основном на натуральном обмене, а это естественным образом ослабляет позиции центральной власти в процессе перераспределения средств в государстве.

Всё это автоматически усиливало позиции тех структурных единиц, из которых состоит государство. В нашем случае это монгольские улусы и «тысячи». Поэтому тот факт, что к чеканке собственных денег приступил только хан Кебек, после того как Чагатаиды остались единственной силой в среднеазиатском регионе, говорит о том, что они начали процессы государственного строительства значительно позже остальных чингизидов и в значительно более худших условиях. Последнее касалось не только факта значительного разорения в ходе длительных войн подконтрольных оседлых территорий Средней Азии, но и отношений с собственной армией.

Надо отметить, что длительные войны и отсутствие стабильного правления не могли не оказать серьёзного влияния на структуру организации улуса Чагатая. В его состав, как и в остальных монгольских государствах, входили улусы отдельных чингизидов. Последние, в свою очередь, состояли из отдельных «тысяч». Они были разбросаны по огромной территории от гор Алтая до границ Хорасана, занимая все пространства, пригодные для кочевого образа жизни. Но так как в улусе Чагатая на первом этапе его существования, скорее всего, не было единого центра сбора и перераспределения налогов, то большая часть потребностей «тысяч» монгольской армии удовлетворялась на местах за счёт прямой эксплуатации зависимого оседлого населения.

Соответственно влияние хана основывалось почти исключительно на монгольской политической традиции. У него в распоряжении не было эффективной бюрократической организации, которая контролировала бы денежные и товарные потоки в стране и обеспечивала дополнительные каналы воздействия на местные власти. В связи с этим неизбежно ослабевали связи не только между отдельными улусами и даже отдельными «тысячами», но и между всеми ними и ханской властью. Большинство из улусов и «тысяч» могли удовлетворять свои потребности самостоятельно. В первую очередь это касалось тех «тысяч», которые размещались внутри территории Средней Азии, на степных пространствах в непосредственной близости от её крупных оседлых центров.

Такие степные участки, где можно было вести кочевой образ жизни, находились практически везде — рядом с Самаркандом, недалеко от Бухары, в Вахшской долине и т.д. «Тысячи» монгольской армии, которые занимали эти участки, выполняли полицейские функции по отношению к оседлому населению. Они также занимались сбором налогов в пользу хана, по его требованию выставляли воинов в походы. Но соседство с оседлым населением и необходимость обеспечивать контроль над ними отличали их от тех аналогичных «тысяч» монгольской армии, которые базировались на открытых степных пространствах. В частности, на территории современного Казахстана, в Семиречье и в бассейне реки Иртыш. Последние в большей степени зависели от ханской власти, нежели те «тысячи», которые находились внутри оседлой территории Средней Азии. Это сыграло свою роль в дальнейших событиях.

Чагатаидские ханы, очевидно, вполне осознавали суть проблемы. Помимо налаживания денежного обращения в государстве они стремились также усилить свой непосредственный контроль над главной частью своих владений в Средней Азии. Данная территория могла обеспечивать государству наибольшие доходы. Хан Кебек был первым правителем улуса Чагатая, который перенёс свою ставку из Алмалыка, расположенного в долине реки Или, в Мавераннахр. Он «построил для себя дворец на расстоянии двух с половиной фарсахов от города Нахшеба, по нижнему течению Кашка-Дарьи. В смысле дворец монголами даже в Монголии употреблялось слово «карши». По этому названию город Нахшеб получил название Карши, сохранённое им до сих пор»[526]. Переселение хана Кебека во внутреннюю часть Средней Азии, поближе к основным оседлым владениям этого региона, скорее всего, было связано с его стремлением взять под контроль деятельность проживавших здесь «тысяч» своего войска. В первую очередь его должны были беспокоить вопросы сбора местных налогов.

В целом уровень централизации власти в чагатайском государстве в тот период времени был весьма невысок. Кебек приступил к государственному строительству в сложных условиях. Судя по всему, в начале XIV века уже были практически самостоятельны никудерейцы, формально входившие в улус Чагатая. Они находились на территории современного Афганистана, в основном в его западной горной части. В 1316 году враждебный Кебеку чагатайский царевич Ясавур, который опирался на никудерейцев, разорил Мавераннахр в Средней Азии и увёл людей в город Газни на юге Афганистана. Впоследствии Кебек вернул их в Балх, расположенный к северу от гор Гиндукуша[527]. В 1318–1319 годах тот же Ясавур вёл самостоятельную войну против монгольского государства в Иране, совершая нападения с территории Афганистана на провинции Хорасан и Мазандаран[528]. В 1319 году Ясавур был разбит войсками под командованием будущего хана чагатайского государства Ильчигидая.

Но главная проблема Чагатайского улуса заключалась в том, что уже при Кебеке стало очевидно, что произошёл рост самостоятельности отдельных «тысяч» монгольской армии. Постепенно они стали трансформироваться в отдельные племена. Характерный показатель связан с тем, что как раз в этот период времени в истории Средней Азии начинают снова фигурировать названия племён. Они всё чаще выступают как активные участники политического процесса, что фиксируется источниками. Процесс появления племён из-под руин прежней улусной системы являлся общей тенденцией для монгольских государств. Он был тесно связан с кризисом монгольской политической традиции. Поэтому появление названий племён в качестве самостоятельных участников политического процесса может служить косвенным показателем кризиса монгольской традиции. Быстрее всего это процесс происходил там, где у племён была возможность получить контроль над экономическими ресурсами зависимых от них оседлых территорий.

Этот процесс и вынудил Кебека провести реформу в государстве. «Вместо прежней удельной системы, при которой уделы назначались представителям ханского рода, по реформе Кебек-хана территория всей страны была поделена на мелкие административные и податные округа — Тюмени (собственно «десять тысяч») во главе с кочевой тюрко-монгольской знатью»[529]. Фактически вместо прежних улусов чингизидов власть на местах перешла к армейским «тысячам», которые стали идентифицировать себя как качественно новые племенные образования. Ликвидация лишнего управленческого звена в виде чингизидов, возглавлявших отдельные улусы, должна была усилить центральную государственную власть, но, с другой стороны, вела к её неуклонному ослаблению. Реформа Кебека просто зафиксировала накопленные за предшествующие годы в монгольской системе управления изменения. Возросшая самостоятельность «тысяч» постепенно трансформировалась в самостоятельность племён. Причём в большей степени она была обусловлена способностью той или иной «тысячи» обеспечивать свои потребности, и в первую очередь в ремесленной и земледельческой продукции. Естественно, что «тысячам», расположенным по соседству с оседлыми центрами Средней Азии, это было сделать проще, чем тем, кто проживал на открытых степных пространствах. Соответственно и восстановление племенных структур внутри Среднеазиатского региона происходило быстрее и эффективнее, чем в степи.

Наиболее крупные, влиятельные и одновременно хорошо известные историкам племена улуса Чагатая этого времени все проживали во внутренних районах Средней Азии. «Главных родов было четыре: барлас, джалаир, арлат и каучин. Естественно, они получили уделы первыми и в лучших районах их распределения: для барласов были пожалованы долины Кашка-Дарьи, с главным городом Шахрисябзом, джалаиров — бассейн Сыр-Дарьи, с главным городом Ходжентом, арлатов — Северный Афганистан, каучинов — бассейн верховьев Аму-Дарьи. Уделы-тюмени в западных владениях державы Чагатаидов получили и представители других родов, пришедших в Мавераннахр с ханом»[530]. Однако маловероятно, что указанные четыре крупных племени заняли данные земли согласно воле хана Кебека. Скорее можно предположить, что сделанное им пожалование зафиксировало уже сложившуюся расстановку сил и указанные выше племена занимали свои территории задолго до его реформы. Напротив, их величина и влияние в государстве как раз и были обусловлены тем, что они контролировали богатые оседлые территории. В частности, с более раннего периода времени осуществляли там полицейские функции, когда они ещё не были известны под своими племенными названиями, а являлись просто «тысячами» монгольской армии. А в условиях отсутствия в государстве эффективного центрального аппарата управления полицейские функции легко могли дополняться функциями обеспечения сбора налогов с зависимого населения. В связи с тем, что налоги в значительной степени собирались в натуральном виде, то часть из них вполне могла оставаться в распоряжении «тысяч».

Поэтому переселение Кебека в Мавераннахр наверняка было связано с необходимостью усиления ханской власти, в том числе и в вопросе сбора налогов. Возможно также, что выбор района Кашка-Дарьи для переселения хана был не случайным. Именно здесь проживали барласы, которые, судя, в том числе, и по последующей истории, были крупнейшим из самостоятельных племён внутренних районов Средней Азии. Позднее, в середине XIV века, именно выходцы из числа барласов разрушили единство чагатайского государства. Именно из этого племени происходил Тимур. Очевидно, что и во время Кебека, за примерно тридцать лет до распада улуса Чагатая, барласы были серьёзной силой, с которой чагатайские ханы должны были считаться и стараться их контролировать.

Интересно также, что в приведённой выше цитате В. Бартольд упоминает среди крупнейших племён улуса Чагатая тех, кто проживал во внутренних районах Средней Азии. При этом он не называет другие племена данного улуса, которые хорошо известны по последующим событиям. В частности, это касается дуглатов, из которых затем вышел знаменитый историк Мирза Хайдар Дулати. И это несмотря на то, что все они в этот исторический момент входили в состав одного государства и имели равный статус. Разница заключалась в том, что указанные в работе Бартольда арлаты, барласы, каучины и джалаиры находились в Средней Азии, а остальные размещались главным образом за её пределами. То есть проживание в непосредственной близости с оседлыми территориями и контроль над ними были напрямую связаны с доступом к ресурсам, что вело к повышению статуса и значения той или иной монгольской армейской «тысячи». И это находило своё отражение в источниках и работах историков.

Здесь стоит ещё раз напомнить, как именно формировались «тысячи» монгольской армии. Выше говорилось, что данные «тысячи» формировались из различных людей, которые соответствовали двум важнейшим критериям. Первый — они в основном должны были быть выходцами из кочевых племён. Это было связано с тем, что кочевой образ жизни был наиболее удобной формой организации монгольской армии, так как позволял обеспечивать большую часть её потребностей за счёт кочевого хозяйства. Второй — максимальная лояльность системе, которая достигалась тем, что у различных кочевников, вошедших в состав армии Монгольской империи, не должно было быть какой-либо альтернативы в виде существования того или иного традиционного племени.

В результате «тысячи» комплектовались выходцами из различных кочевых племён, в основном тюркского происхождения, а во главе них ставились надёжные люди, которые должны были пройти школу гвардейцев-кешиктенов. Главным образом они были уроженцами Монголии и принадлежали к самым разным племенам, в основном небольшим, в лояльности которых у семьи Чингисхана не было сомнений. Поэтому среди тысячников монгольской армии, указанных в источниках, было больше всего джалаиров, хунгиратов, урудов, мангутов и других, но очень мало представителей крупных племён Монголии — найманов, кереитов, татар и других, представители которых наиболее упорно сопротивлялись установлению власти семьи Чингисхана. Соответственно, логично предположить, что составленные в основном из тюркских кочевников новые «тысячи», которые возглавляли тысячники из числа барласов, джалаиров, аргынов, хунгиратов и других выходцев из степной Монголии, получали своё название по племенной принадлежности последних.

Такая версия позволяет объяснить, откуда в Средней Азии, Иране и Золотой Орде оказалось такое большое количество названий монгольских племён, при том, что столь массовое переселение уроженцев Монголии в процессе их завоеваний всегда вызывало сомнение у сторонних наблюдателей. Хотя, например, академик Бартольд считал, что «большое количество названий монгольских народностей, встречающихся среди названий кочевых родов в Средней Азии в XIV веке, заставляет полагать, что впоследствии в Туркестан пришло более значительное количество монголов»[531]. Но всё же гораздо логичнее предположить, что монгольские названия племён связаны с эволюцией монгольской армии и государственности.

В связи с тем, что при образовании Монгольской империи разрушение организационной структуры прежних традиционных племён как монгольского, так и тюркского происхождения носило тотальный характер, то в момент её кризиса происходило образование принципиально новых племён. И образовывались они на базе прежних «тысяч» монгольской армии. Такими племенами как раз и были указанные выше барласы, арлаты, каучины, джалаиры, как, впрочем, и многие другие.

Характерно использование термина «каучин» в качестве племенного названия — так назывались привилегированные части армии Монгольской империи — лишний раз подтверждает, что новые племена стали результатом эволюции её воинской структуры. По мере развития кризиса монгольской политической традиции кочевники, составлявшие военное сословие чингизидских государств, естественным образом переходили к привычным формам организации. И происходило это под новыми племенными названиями. Данные названия оказались в Средней Азии не в результате миграции монгольских племён, а вследствие того, что командный состав монгольской армии составили представители различных исторических племён Монголии.

Кебек умер в 1326 году. Вслед за ним ханами Чагатайского улуса последовательно были его братья Ильчигидай и Дурра-Тимур. После смерти Дурра-Тимура, примерно в 1331 году, ханом стал ещё один брат Кебека Тармаширин. Он был первым чагатаидом, который официально принял ислам. Тармаширин был убит в 1334 году в ходе восстания, которое возглавил его племянник Бузан, сын хана Дурра-Тимура. Бузана, в свою очередь, около 1335–1336 годов свергли восставшие эмиры. Ханом стал некий Халил, сын чагатаида Ясавура. Следующим ханом стал некий Джанкши, который перенёс ставку из Мавераннахра обратно в Алмалык. В 1338 году Джанкши был убит своим братом Ийсун-Тимуром. Его низложили в следующем 1339 году. Ханом стал потомок Угедея Али-Султан, затем чагатаид Мухаммад-хан и, наконец, брат Халила, сын Ясавура Казан[532]. Примерно в 1346–1347 годах он погиб в борьбе с восставшими эмирами, которых возглавлял эмир племени каучин Казаган[533]. После этого основной улус Чагатая раскололся на две части. В одной, западной, власть перешла в руки знати отдельных племён, в другой, восточной, образовался новый улус, эмиры которого избрали себе ханом некоего Туглук-Тимура. Была ещё и третья часть наследства улуса Чагатая — это Никудерейская Орда, занимавшая центральные районы современного Афганистана на границе с входившим в состав иранского государства Хулагуидов Хорасаном. Каждая из трёх частей имела свою собственную историческую судьбу. Однако все они стали результатом эволюции монгольской традиции управления в специфичных географических и политических условиях того региона, в котором они находились.

Существует чрезвычайно интересный вопрос, который имеет прямое отношение к теме нашей работы, о том, по каким критериям произошёл распад чагатайского государства на две и даже три части, если считать ещё и никудерейцев. Можно предположить, что распад улуса в первую очередь был обусловлен кризисом монгольской государственности, составной частью которой была армия, представлявшая собой его военное сословие.

Выше указывалось, что в развитых оседлых районах крупные племена, расположенные с ними по соседству, осуществляли не только полицейские функции в интересах государства, но в той или иной степени контролировали также и сбор налогов. По мере ослабления ханской власти роль племён в налогообложении оседлых территорий начинала расти. Уже во времена Кебека этот процесс, судя по всему, зашёл очень далеко. Его попытки взять под свой контроль племена, расположенные в оседлых районах Средней Азии, дали лишь кратковременный эффект. В конечном итоге ему пришлось узаконить пребывание племён, в первую очередь барласов, джалаиров, каучинов и арлатов, на занятых ими территориях. Хотя весь улус Чагатая при Кебеке был поделён на тюмени, новые административные единицы, связанные с племенами, понятно, что качество территорий, оказавшихся под непосредственным контролем последних, оказалось неодинаковым. Одни племена проживали рядом с оседлыми центрами, другие на открытых степных пространствах. У одних была возможность самостоятельно получать доходы от близлежащих территорий, другие обеспечивали себя главным образом за счёт кочевого хозяйства. При этом недостающие потребности последних удовлетворялись за счёт перераспределения ресурсов с помощью государства.

В условиях кризиса центральной власти проживавшие в Мавераннахре племена барласов, джалаиров и других имели несомненное экономическое преимущество перед теми племенами, которые проживали в том же Семиречье, в бассейнах рек Или и Иртыш. Естественно также, что племена Мавераннахра воспринимали племена Семиречья как нежелательных конкурентов в борьбе за контроль над ресурсами оседлых территорий, таких как тот же Самарканд, Ходжент, Шахрисябз и другие. Более того, по мере ослабления ханской власти последние Чагатаиды, скорее всего, также стали восприниматься племенами Мавераннахра в качестве реальных и опасных конкурентов в борьбе за контроль над подконтрольными им ресурсами.

В итоге в условиях постоянной нестабильности в последние годы существования чагатайского государства элита племён, проживавших во внутренних оседлых районах Средней Азии, решила взять власть в свои руки. Они перестали испытывать необходимость в одном из ключевых элементов монгольской традиции управления — семье Чингисхана, сохранив формальное уважение к бывшей правящей династии. И в результате находившиеся в Средней Азии племена, после убийства в 1346 году чагатаида Казана, стали самостоятельно управлять своими владениями.

Однако в следующем 1347 году инициативу проявляют те племена, которые проживали в восточной части бывшего улуса Чагатая. Эмир Пуладчи из крупного племени дуглат провозгласил новым ханом чингизида Туглук-Тимура, объявив его внуком чагатайского хана Дувы. Таким образом восточные племена выразили недовольство ситуацией, когда живущие в Средней Азии племена взяли под свой контроль все оседлые районы с податным населением. Для тех же дуглатов и других восточных племён из Семиречья самостоятельность западных племён подразумевала полное прекращение поступления необходимых им ресурсов из оседлых районов Средней Азии.

Характерно, что в этот момент для восточных племён Чагатайского улуса ханская власть Чагатаидов носила такой же формальный характер, как и для племён западных. В этом смысле западный эмир Казаган ничем не отличался от восточного эмира Пуладчи. Это лишний раз подтверждает сомнительная история происхождения Туглук-Тимура[534], объявленного восточными племенами новым ханом. Самостоятельность племён восточной части Чагатайского улуса была одного порядка с самостоятельностью его западных племён. Она являлась прямым следствием кризиса в этом государстве монгольской политической традиции. Разница заключалась в том, что западные племена не испытывали острой нужды в государстве. Они предпочитали самостоятельно эксплуатировать ресурсы зависимых от них территорий. В то время как восточные племена, потеряв доступ к ресурсам Средней Азии, напротив, заявили о своём намерении восстановить монгольскую государственность.

После этого история двух частей бывшего улуса Чагатая, вернее, двух частей его военного сословия, пошла разными путями, и у них была разная историческая судьба. Среднеазиатские племена получили общее название — чагатаи, из их среды впоследствии вышел знаменитый эмир Тимур, а племена Семиречья и Прииртышья стали называться моголы, а образованное ими государство затем приобрело название Моголистан. «Восточная часть этого удела (улуса Чагатая. — Прим. авт.) состояла из собственно Моголистана («страны монголов»), который в исторических хрониках конца XIV–XV веков на персидском языке именуется Джете, то есть страной разбойничьей вольницы. В территориальном отношении этот обширный регион был ограничен Сыр-Дарьей, Сарысу, Балхашем, Иртышом и южными склонами Центрального Тянь-Шаня»[535]. Что характерно, указанная территория практически полностью занята открытыми степными пространствами.

Показательно, что и среди моголов (восточные племена), и среди чагатаев (западные племена) можно было встретить названия одних и тех же племён. Например, одно из главных чагатайских племён барласы, а также джалаиры, встречались и среди моголов. В то же время одно из главных могольских племён — дуглаты — было представлено и среди чагатаев. Например, «из этого рода (дуглатов. — Прим. авт.) происходил пользовавшийся полным доверием Тимура эмир Давуд, муж его сестры Кутлуг-Туркан»[536]. Это лишний раз подтверждает высказанный ранее тезис о том, что распределение тех или иных племён и их названий по территории ранних монгольских государств носило случайный характер. В это время они являлись структурными подразделениями единого целого — монгольской армии улуса Чагатая.

В результате отделения западных племён восточные племена бывшего улуса Чагатая, которые затем получили название моголы, оказались отрезанными от ресурсов Средней Азии. Их положение осложнялось тем, что вследствие длительных войн между улусом Чагатая и империей Юань сильно пострадали оседлые территории Восточного Туркестана. После отделения Средней Азии восточнотуркестанские оазисы остались единственным возможным источником поступления земледельческой и ремесленной продукции для нужд племён восточной части улуса Чагатая.

Примерно до конца XIV века оазисы Восточного Туркестана входили в состав империи Юань. «Идикутское княжество (государство уйгуров со столицей в Бешбалыке. — Прим. авт.) постоянно отражало набеги кочевников Хайду-хана и тем самым выполняло роль военного оплота юаньской династии, которая таким образом реализовывала свои планы по обеспечению безопасности и мира в северо-западных пограничных землях юаньского Китая. Войска Хайду — Дува во время своих набегов доходили до Илийского края, а династия Юань, выдвинув свои войска вплоть до передовых опорных баз в районе Алмалыка, рассчитывала целиком и полностью усмирить население Восточного Туркестана»[537]. Военные действия носили крайне ожесточённый характер, территории переходили из рук в руки и подвергались разорению. Однако «в 1286 году Хайду захватил Бешбалык, который являлся опорной военной крепостью монгольских войск империи Юань в Восточном Туркестане»[538]. Затем уйгурские идикуты вместе с юаньскими войсками были вынуждены оставить другие города и удалиться на территорию северо-восточного Китая, в провинцию Ганьсу.

Соответственно, оазисы Восточного Туркестана остались в распоряжении улуса Хайду, а затем Дувы и других Чагатаидов. Однако ценность этих территорий для монгольского государства была невысокой в связи с их значительным разорением. «Илийский край, где в домонгольское время существовали многочисленные населённые пункты, после XIV века перестал существовать как центр развитой оседло-земледельческой культуры»[539]. Безусловно, разорение не носило абсолютного характера, оседлые центры здесь продолжали существовать и в этот период. Другое дело, что Восточный Туркестан не мог в полной мере обеспечить потребности кочевых племён, проживавших на обширных степных территориях бывшей восточной части Чагатайского улуса. По крайней мере, по своему экономическому потенциалу Восточный Туркестан не был равноценен Средней Азии.

Стоит отметить, что объявление в 1347 году дуглатами во главе с эмиром Пуладчи чагатаида Туглук-Тимура ханом делало его такой же номинальной фигурой, как и последующее провозглашение подставных ханов элитой чагатаев. Но дальнейшее развитие чагатаев и моголов привело впоследствии к восстановлению авторитета ханской власти чингизидов в Моголистане и одновременно к её полному исчезновению в государстве Тимура и его потомков, Тимуридов. Чрезвычайно интересно, почему всё произошло именно так и какое это имеет отношение к монгольской традиции управления?

Скорее всего, дело в том, что монгольская традиция, включающая в качестве ключевого элемента признание власти чингизидов, была в наибольшей степени востребована именно на открытых степных пространствах. Проживавшие в степи кочевые племена, произошедшие из бывших «тысяч» монгольской армии, нуждались в монгольской традиции и чингизидах в первую очередь для сохранения государственности. Последняя была им необходима для обеспечения их потребностей. Государство, возглавляемое чингизидами, приобретало дополнительный легитимный статус и могло претендовать на власть над оседлыми обществами. А такая власть была необходима для обеспечения регулярного поступления в кочевые общества ремесленной и земледельческой продукции в виде налогов или военной добычи. В конечном итоге именно чингизидское государство обеспечивало консолидацию усилий различных племён во имя их общих интересов. Отсутствие такой политической надстройки неизбежно вело к кризису отношений между отдельными племенами и автоматически снижало их военный и политический потенциал по отношению к оседлым территориям.

В то же время на территории Средней Азии и Ирана, где бывшие монгольские армейские «тысячи» проживали в непосредственной близости от оседлых центров, было вполне естественным восстановление классических традиций мусульманской государственности. Племена здесь гораздо в меньшей мере, чем их аналоги на открытых степных пространствах, нуждались во власти государства, представленной чингизидами. Они были вполне способны самостоятельно обеспечивать эксплуатацию зависимых оседлых территорий.

Здесь надо отметить, что восстановление мусульманской государственности происходило с очевидной «монгольской» государственной спецификой. Прямым наследием монгольской традиции было сохранение племени в качестве субъекта политических и экономических отношений. Напомним, что в домонгольский период мигрировавшее на оседлые территории кочевое племя со временем неизбежно теряло свою организационную структуру. Поддерживать племенную организацию в условиях мусульманского государства было довольно сложно. С практической точки зрения это было возможно только на степной периферии.

Элита кочевых племён быстро адаптировалась к новым условиям, получала земли в условное или безусловное владение. Источником доходов для неё становилось податное население. Соответственно, племена постепенно деградировали, их воспринимали как чуждый государственным традициям элемент. Однако в монгольский период племена сохраняли свою организационную структуру. Они целиком интегрировались в местную мусульманскую государственность в качестве привилегированного военного сословия, местной политической элиты. И что важно, в этих условиях племенная элита не теряла связи со своим племенем. В отношениях с внешним миром она выступала от его имени. Этим она серьёзно отличалась от классической элиты мусульманских обществ домонгольского периода.

В 1360 году Туглук-Тимур совершил свой первый поход на запад в Среднюю Азию, в Мавераннахр. Со времени провозглашения его ханом в 1347 году прошло довольно много времени. Скорее всего, это время было использовано на укрепление легитимности правления нового хана, чьё происхождение было весьма сомнительным. По крайней мере, дуглаты наверняка должны были убедить остальные племена в восточной части бывшего Чагатайского улуса признать нового хана. Согласно указанию Хайдара Дулати именно в это время происходит и принятие Туглук-Тимуром ислама. Причём Дулати подчёркивает, что первым, кто вместе с ханом принял ислам, был его предок, глава рода дуглат некий эмир Тулак. Более того, Дулати упоминает, что Тулак принял ислам на три года раньше хана[540]. Несомненно, принятие ислама ханом было частью процесса его признания племенами, а упоминание лидера дуглатов в этом контексте было призвано подчеркнуть, что государственное строительство проходило под контролем этого крупного племени.

Однако маловероятно, что при недостаточной легитимности нового хана усилий одних дуглатов было достаточно, чтобы объединить все восточные племена. Более важным было выдвижение политической программы, способной отвечать интересам большинства племён. Такой программой, очевидно, и стала идея восстановления контроля государства над Средней Азией. Ради этой цели восточные племена, собственно, и объединили свои усилия.

Появление в 1360 году в Средней Азии объединённой армии восточных племён во главе с новым ханом-чингизидом поставило западные племена в сложное положение. В отличие от своих восточных соседей моголов, западные племена, впоследствии получившие название чагатаи, не были объединены в единое целое. Хотя формально старшим эмиром считался некий Хусайн из племени каучин, тем не менее каждое владение было самостоятельным. Более того, в регионе постоянно шли военные действия. В «Зафар-наме» по этому поводу сообщалось: «Поскольку в Чагатаевом улусе каждый был себе главой, по той причине страна была расстроена, а народ был в замешательстве»[541]. В этой ситуации появление в Средней Азии армии Туглук-Тимура, сформированной из племён восточной части улуса Чагатая, вызвало замешательство среди местных племён. Часть из них примкнула к Туглук-Тимуру. Так, некий Баязид Джелаир присоединился к восточночагатайской армии, а другой эмир Хаджи Барлас предпочёл бежать в сторону Хорасана[542]. Но серьёзного сопротивления Туглук-Тимуру в Средней Азии никто не оказал.

Фактически Средняя Азия досталась Туглук-Тимуру без боя. Большинство местных племён практически сразу покорились новому хану. Среди них были и часть барласов, возглавляемых молодым эмиром Тимуром. Но ситуация для Туглук-Тимура наверняка не была слишком простой. Уже в следующем 1361 году ему пришлось снова совершать поход в Мавераннахр. И опять местные племена признали его власть. Однако на этот раз при возвращении на восток в 1362 году Туглук-Тимур оставил в Средней Азии контингент войск из числа восточных племён во главе со своим сыном Илйас-ходжой. Фактически эти войска должны были выполнять полицейские функции, на постоянной основе обеспечивая лояльность местных племён.

Для Туглук-Тимура и его сына ситуация осложнялась тем, что для восточных племён, моголов, главной целью похода в Мавераннахр было приобретение доходов. В связи с тем, что политическая программа объединения восточных племён как раз и опиралась на идею получить доступ к ресурсам оседлых территорий Средней Азии, то прямой задачей хана было обеспечение доходов войска. Одним из самых простых способов достижения этой цели была военная добыча. Соответственно, выходцы из восточных племён вели себя в Мавераннахре, как на оккупированной территории. В то же время выражение лояльности хану представителями западных племён означало, что Туглук-Тимур должен был включить их в государственную систему управления, в том числе избавить подконтрольные им территории от разграбления. Однако новый хан улуса Чагатая был скорее номинальным военным вождём, полностью зависящим от возглавляемых им восточных племён. В результате появление Туглук-Тимура в Мавераннахре привело не к восстановлению чагатайского государства, а к фактической оккупации бывших его западных областей войсками из областей восточных со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Войска из числа восточных племён не просто обеспечивали интересы хана, но и осуществляли эксплуатацию оседлых территорий, подконтрольных западным племенам, в том числе и путём грабежей. В той же «Зафар-наме» есть любопытный отрывок. «Эмир Бекчик (старший над оставшимся в Мавераннахре войском моголов при чингизиде Илйас-ходже. — Прим. авт.), вопреки воле хана начал причинять притеснения и гнёт»[543]. Протимуридский автор явно стремится отделить друг от друга политику хана и действия его войска. В конечном итоге присутствие в регионе войск и чиновников Туглук-Тимура, их действия по сбору налогов в пользу хана и восточных племён вызвали острое недовольство среди западных племён, чагатаев. Уже в 1363 году между ними началась война, в которой объединённые силы чагатаев нанесли поражение войскам моголов у местечка Пул-и Сангин. В этом же году умер Туглук-Тимур и ханом моголов стал его сын Илйас-ходжа.

В целом неудачная попытка восстановления единства ханства и возникший в ходе неё конфликт интересов между западными и восточными племенами и привели к окончательному разделению бывшего Чагатайского улуса на две части, чагатаев и моголов. Интересно, что после разгрома моголов элита чагатаев первым делом решила избрать номинального хана из числа чингизидов. «В присутствии всех ноянов устроили курултай и возвели в ханство Кабул-шаха Оглана, который был из потомков Дурджи ибн Элчикдай ибн Дува-хан. Сей Кабул-хан велением времени ходил в рубищах дервиша-скитальца. Но ему улыбнулось счастье, и он стал ханом»[544]. Фактически чагатаи хотели избежать повторения ситуации, когда появление хана Туглук-Тимура в Мавераннахре в 1360 году застало их врасплох. С тем чтобы повысить свою легитимность, они стремились противопоставить моголам собственного номинального хана из числа прямых потомков чагатаидского хана Дувы.

Скорее всего, именно походы Туглук-Тимура и угроза со стороны своих восточных соседей, которые претендовали на доходы с контролируемых ими территорий, заставили западные племена консолидироваться. В то же время выбор хана, пусть даже весьма номинальной фигуры, позволил им сформулировать концепцию собственной идентичности. Это было ещё не государство и не этническая общность, но кочевые чагатаи уже понимали своё отличие от других кочевых соседей — моголов, а впоследствии и от узбеков Дешт-и-Кипчака. Следующим шагом стало превращение неустойчивой конфедерации чагатайских племён в новое государство. Это процесс возглавил эмир Тимур.

Нельзя не упомянуть и об ещё одной группе племён, входивших в состав чагатайского государства и получивших название никудерейцы, а впоследствии хазарейцы. Эти представители прежнего улуса Чагатая в специфических условиях проживания в Центральном Афганистане не просто сохранили свою особую идентичность в условиях проживания среди иранского населения, но и превратились в самостоятельный этнос, существующий и в наши дни.

В отличие от говоривших по-тюркски племён, которые стали потом называться чагатаи и моголы, никудерейцы использовали фарси. «Смешанные в этническом отношении орды монгольских царевичей и феодалов оказались в таджикском окружении: они смешивались с таджиками, подвергались влиянию персидско-таджикской культуры и постепенно принимали язык таджиков, отсюда и таджикская речь хазарейцев»[545]. В то же время никудерейцы (потом хазарейцы) не ассимилировались среди своего таджикского окружения, сохранили свою идентичность и происхождение от одной из частей монгольской армии.

В 1365 году восточные племена — моголы под руководством нового хана Илйас-ходжи, сына Туглук-Тимура, сделали попытку в очередной раз захватить Мавераннахр. В так называемой «Грязевой битве» в районе Ташкента войска западных племён — чагатаев, возглавляемых эмирами Хусайном каучином и Тимуром барласом, были разбиты моголами. После поражения эмиры чагатаев решили переправить свои племена через Аму-Дарью. Главный из них эмир Хусайн, по сведениям «Зафар-наме», вообще собирался уйти в Индию[546]. Мобильность кочевых племён чагатаев, составлявших привилегированное военное сословие в Средней Азии, была достаточно высока. Поражение от прямых конкурентов моголов означало, что племенам, входившим в состав чагатаев, возможно, придётся уступить победителям подконтрольные территории. Но войска Илйас-ходжи не смогли захватить Самарканд, где началось выступление местного движения сарбадаров.

В 1365–1366 годах выступление сарбадаров в Самарканде не позволило армии Илйас-ходжи воспользоваться плодами своей победы в «Грязевой битве». Моголы не смогли взять Самарканд, понесли потери и покинули Среднюю Азию. «Такая лёгкая победа досталась горожанам над армией, которую не одолели бы и цари. Однако некоторые из них, кто имел силу, затем возгордились от этой победы»[547]. По возвращении чагатаев обратно в свои владения, их власть как военного сословия была восстановлена.

Неудачный поход Илйас-ходжи 1365–1366 годов был последней попыткой завоевания моголами Мавераннахра. Кочевые чагатаи выиграли у родственных им кочевых моголов конкурентную борьбу за ресурсы этого богатейшего региона. Они начали процессы собственного государственного строительства, результатом которых стало образование империи Тимура. Моголы же отступили в свои степные владения, в результате чего на контролируемых ими территориях произошло автоматическое снижение уровня государственности монгольского типа. Наиболее ярким проявлением этого было убийство хана Илйас-ходжи эмиром дуглатов Камар аддином. Очевидно, что в связи с невыполнением политической программы завоевания Средней Азии у моголов в целом и у дуглатов в частности исчезла потребность в авторитетной ханской власти.

Более того, элита племени дуглат, которая, собственно, и поставила Туглук-Тимура на ханство под вполне конкретную политическую программу, несомненно, видела в ханской власти опасного конкурента на контроль над единственной оставшейся у моголов подконтрольной территорией с оседлым населением — Восточным Туркестаном. Выходец из дуглатов Мирза Хайдар Дулати, обосновывая право на владение этим племенем данным регионом, приводит явно мифическую историю о том, что он был предоставлен им ещё ханом Чагатаем. «Когда Чагатай-хан разделил свои владения, то он отдал Манглай Субе, что означает «солнечная сторона», Уртубу, деду эмира Буладжи (Пуладчи. — Прим. авт.). В то время в этих краях было несколько городов. Самыми крупными из них были Кашгар, Хотан, Йаркенд, Кашан, Ахсикет, Андижан, Аксу»[548]. Безусловно, данная история носит заведомо легендарный характер и призвана обосновать права племени дуглат на все вышеперечисленные города. Для нас она интересна тем, что фиксирует те территории, которые на тот момент находились под контролем эмиров племени дуглат. Это в основном земли Восточного Туркестана, в частности его крупнейшие оазисы — Кашгар, Хотан, Яркенд. Понятно, что после провала попытки захвата богатого Мавераннахра сильная ханская власть стала не нужна в первую очередь дуглатам, потому что она неизбежно предъявила бы свои претензии на долю в эксплуатации ресурсов Восточного Туркестана.

Тот же Хайдар Дулати очень дипломатично пытался объяснить факт убийства хана Илйас-ходжи Камар ад-дином. «Среди моголов ходит и такая молва, что в один день он (Камар ад-дин. — Прим. авт.) будто бы убил восемнадцатилетнего хана, присвоил себе титул хана и дела Моголистана расстроились»[549]. Естественно, что власть эмира дуглатов не могла иметь такую легитимность в глазах остальных племён моголов, как власть чингизида. Соответственно, крайне низок был и уровень централизации власти в Моголистане. Скорее моголы при Камар ад-дине представляли собой союз племён с доминированием дуглатов, власть которых обеспечивалась в том числе и благодаря контролю над ресурсами оседлых территорий Восточного Туркестана.

Таким образом, в процессе эволюции монгольской традиции управления на территории бывшего улуса Чагатая образовались три отдельные группы племён, сформировавшиеся из бывших армейских «тысяч» монгольской армии. Впоследствии первая получила общее название моголы, вторых стали называть чагатаи, а третьих — никудерейцы (хазарейцы). Первые две группы говорили на тюркском языке и исповедовали ислам суннитского толка. Третья группа — никудерейцы — говорила на фарси и исповедовала шиитское направление ислама.

Процесс их образования был тесно связан с условиями существования данных отдельных частей монгольской армии в конкретных условиях занимаемых ими территорий. Чагатаи, проживавшие среди оазисов Средней Азии, составляли военное сословие, которое доминировало над местным оседлым населением, как тюрко-, так и ираноязычным. Моголы составляли аналогичное военное сословие по отношению к оседлому населению Восточного Туркестана. Одновременно значительное число моголов проживало в степных районах современного Семиречья. Собственно, именно конкуренция за чагатайское наследство привела к разделению бывшей чагатаидской армии, или военного сословия улуса Чагатая, на моголов и чагатаев. В свою очередь, никудерейцы подвергались длительному влиянию иранской культурной традиции. Это предопределило их языковое и религиозное отличие от других частей бывшей чагатайской армии.