История степей: феномен государства Чингисхана в истории Евразии

14. Ойраты, монголы, маньчжуры

С момента падения империи Юань в середине XIV века и примерно до начала XVII века в отношениях между Монголией и Китаем наблюдалось относительное равновесие сил сторон. Отступившие на север в Монголию армия и чиновники империи Юань постепенно приспособились к новым условиям существования. Они даже смогли удержать под своим контролем степи южнее Гоби. Однако они были не в состоянии снова вернуться в Китай. В то же время китайская империя Мин не имела возможности одержать окончательную победу над монголами. В случае поражения монголы всегда могли отступить в Монголию за пустыню Гоби, которая к этому периоду стала называться Халха. Соответственно, в очередной раз в истории сказалось стратегически выгодное положение территории Монголии, недоступной для ударов со стороны Китая.

Безусловно, что поддерживать прежнюю имперскую государственность в степях Монголии без регулярных поступлений доходов из Китая было практически невозможно. А периодические военные действия против империи Мин не приносили действенного результата, в частности военной добычи. В результате начался процесс постепенного падения уровня государственности по сравнению с тем, который был во время империи Юань. На первый план стали выходить племена в качестве основной структурной единицы монгольского общества. Причём в этот процесс были вовлечены и солдаты бывшей империи Юань немонгольского происхождения. Выше приводился пример о том, как из них образовывались новые монгольские племена, такие как асуд (асы), сартагул (мусульмане) и другие. Племена начали играть важную роль в новой монгольской истории. Они постепенно становились основными субъектами политического процесса. Одновременно с ростом значения племён происходило снижение влияния организационной традиции, связанной с семьёй Чингисхана.

Процесс появления на базе прежней монгольской армии отдельных племён был типичен для государств монгольского типа, таких как улусы Джучи, Чагатая и Хулагу. Везде кризис прежней традиции приводил к становлению новой племенной структуры организации кочевого общества. Но точно так же, как и в указанных государствах, в Монголии на политической сцене появлялись совершенно другие племена. Они отличались от тех, которые существовали до начала строительства Чингисханом Монгольской империи. Структура размещения племён по территории Монголии в XV–XVI вв. и в последующие века не соответствовала тому, что существовало в XII веке. Даже в том случае, если отдельные племенные названия и совпадали. И это неудивительно, так как монгольские племена так же, как и тюркские и прочие, прошли через серьёзную трансформацию в рамках монгольской политической традиции. Их активно использовали для формирования армии государства Чингисхана и его преемников. Поэтому после гибели данного государства стали образовываться принципиально новые племена на базе прежних армейских подразделений бывшей монгольской армии.

В целом установившееся между монголами и Китаем при династии Мин равновесие сил сторон диктовало новую тактику взаимодействия между ними. Главным способом получения монголами земледельческих продуктов и товаров ремесленного производства в этот период стала торговля. Со своей стороны, минское правительство стремилось регулировать данную торговлю, с тем чтобы иметь возможность оказывать давление на своих кочевых соседей и контролировать их действия. «Правительство империи Мин, закрыв приграничную торговлю, проводило политику экономического давления на Монголию»[846]. Несомненно, это могло происходить в периоды, когда монгольские племена не представляли угрозы Китаю. В иных случаях взаимодействие носило принципиально иной характер.

Так, например, в Мин Ши рассказывается про переговоры китайского посла с правителем ойратов ханом Эсеном. «Китайский посол Ян-шань говорил Эсену: «Вы, тайши, посылали по два раза в год посольство с данью: число посланцев ваших доходило до трёх тысяч человек, и все они награждаемы несметным количеством золота и шелковых материй: каким же образом вы могли выказать столь чёрную неблагодарность?». Эсен на это ответил: «Зачем же вы уменьшили цены на лошадей и зачем часто отпускали негодный, порченный шёлк?». Отстаивая свою позицию, Ян-шань сказал: «Не мы виноваты в том, что приходилось отдавать вам менее, чем следовало, за лошадей, а вы же сами, так как с каждым годом вы приводили их всё больше и больше. Мы не желали отклонять ваших приношений, но не имели возможности уплачивать за всё полностью, а потому поневоле вынуждены были уменьшить цену»»[847]. В данном случае налицо пример неэквивалентной торговли ойратов с Китаем, когда китайцы в виде подарков фактически выплачивали им дань. Естественно, что это могло иметь место только в той ситуации, когда у кочевников, в данном случае ойратов, было военное преимущество. Тогда они могли представлять реальную угрозу интересам Китая.

Племенной союз ойратов стал доминировать в степях к северу от Китая в начале XV века. «Третий или четвёртый преемник Тогусы-Тэмура Элбэк-хан был убит ойратским предводителем Угэчи-Хашагою в 1399 году, каковой год можно считать временем утраты ханами восточных монголов своей самостоятельности и началом ойратской гегемонии»[848]. В обстановке хаоса в степях Монголии после гибели империи Юань у ойратов было некоторое преимущество в связи с сохранением ими традиционной племенной организации. Во времена создания Чингисханом монгольского государства ойраты относились к числу так называемых «лесных» племён и проживали в верховьях Енисея. Частично они были вовлечены в процесс формирования армии и её распространение по пределам империи. В частности, «тысячи» ойратов были отмечены в государстве Хулагуидов в Иране. С учётом рассматриваемой выше специфики формирования монгольской армии наличие ойратских «тысяч» в Иране не означало переселения ойратов в эту страну из лесов около Енисея. Скорее можно сказать, что некоторые из них, как и выходцы из урянхайцев, киргизов и других «лесных племён», служили на разных должностях в монгольской армии, включая командные. Отсюда, возможно, и широкое распространение термина «ойрат», как и прочих названий незначительных монгольских племён XIII века по всей территории Монгольской империи.

Однако значительная часть ойратов осталась на прежних местах проживания в лесных районах и тем самым выпала из общих процессов формирования армии. В то же время, находясь на периферии владений империи и сохраняя племенную структуру организации, ойраты постепенно перешли от преимущественно лесного хозяйства к занятиям кочевым скотоводством. «В конце XIV и начале XV в. мы застаём ойратов на новых местах, там, где их не было в век Монгольской империи. Из своих родных лесов они выходят в степь и начинают кочевать по Алтаю и по прилегающим к нему степям и горным пространствам. Они, следовательно, пережили крупное изменение в хозяйственном быту: из народа «лесного», полуохотничьего, полукочевого они превратились в настоящих степных номадов»[849]. Напомним, что такой же путь проделали многие из тех монголоязычных племён, которые в X–XI веках осуществили свой переход из Маньчжурии в Монголию и которые впоследствии вошли в империю Чингисхана.

Несмотря на языковую близость с монголами, ойраты обладали собственной идентичностью, опиравшуюся на племенную структуру. Что характерно, монголоязычные ойраты в этот период времени не рассматривались как составная часть монгольского народа. «Из шести туманов, которые уцелели от сорока, будто бывших до разгрома, сопровождавшего падение монгольской династии в Китае, три тумана относились к левому крылу, а три — к правому. Ойраты в числе четырёх туманов к числу этому не относились, почему весь монгольский народ делился на две части: шесть туманов монголов и четыре тумана ойратов. В ту пору, а по традиции и позднее так говорили: «сорок и четыре», то есть «все монголы и ойраты»»[850]. На момент гибели империи Юань ойраты не были связаны с ней общей судьбой, традицией и организацией. Поэтому, очевидно, они и рассматривались отдельно от монгольского народа, в отличие, например, от тех представителей сэму, которые отступили на север и затем ассимилировались в состав новых монгольских племён.

Характерно, что лидеры ойратов Тогон и его сын Эсен формально не были ханами, первоначально занимая позицию первого министра при хане-чингизиде. Однако они «фактически все более оттесняли ханов, превращая их в номинальных правителей Монголии»[851]. Это также напоминает ситуацию в других монгольских государствах, когда в них выделялись племена или группы племён, лидеры которых начинают широко использовать чингизидов в качестве подставных ханов. При этом они не могут полностью от них отказаться, потому что легитимность политической традиции осуществления власти чингизидами ещё весьма высока. В связи с этим можно вспомнить примеры использования подставных ханов Тимуром из племени барлас в Средней Азии, Едигеем из мангытов в улусе Джучи, Пуладчи из дуглатов в Моголистане. Данная практика была одним из наиболее характерных проявлений кризиса монгольской традиции управления.

К середине XV века ойраты подчинили себе всю Монголию, в 1449 году Эсен совершил нападение на Китай. Именно в период максимального могущества ойратов состоялся и известный поход Уз-Тимур-тайши на Среднюю Азию в 1457-м, во время которого им был разбит глава государства кочевых узбеков хан Абулхаир. Ещё раз ойраты появляются здесь в 1472 году, когда под руководством Амасанджи-тайши они наносят поражение на реке Или могольскому Юнус-хану и вынуждают его бежать в направлении Ташкента.

Однако в 1470 году ханом Монголии стал Бату-Мунке Даян-хан. При нём ойраты подчинились монголам[852]. Соответственно их возможности проводить самостоятельную политику резко снизились. В то же время для монголов со стратегической точки зрения более важное значение имели отношения с Китаем. Соответственно прекращается экспансия ойратов в западном направлении, которая была составной частью их политики в более ранний период. В результате они начинают терять здесь влиянием территории.

В 1513 году правитель Турфана могольский хан Мансур, внук Юнус-хана и сын Султан-Ахмед-хана, захватывает оазис Хами, вытесняя оттуда ойратов. В 1530 году он наносит поражение ойратам и вынуждает их уйти в Кукунор[853]. В свою очередь, собственно монголы вплотную приближаются к китайским владениям, оттесняя из приграничных районов независимых ойратов. «В начале XVI века монголы прочно обосновались в степях к югу от Гоби, в приграничье с империей Мин. В середине века восточно-монгольские феодалы стали хозяевами Ордоса, откуда туметский Алтан-хан проник в Кукунор»[854]. В 1552 году монгольское племя туметов ведёт борьбу с ойратами за контроль над районом Ганьсу-Кукунор. В 1562 году правнук Даян-хана Хутухтай-Сэцэн-хунтайджи напал на торгоутов и преследовал их до Иртыша. В 1574 году правитель Ордоса двоюродный брат Хутухтай-Сэцэн-хунтайджи Баян-Батур-хунтайджи разбил Эсельбенхя, правившего хойтами[855].

Хорошо заметно, что в тех или иных политических конфликтах XVI века ойратские племена выступают каждое по отдельности, уровень централизации власти у них крайне низок. При этом они регулярно терпят поражения от своих соседей как с запада, так и с востока. Но самое главное, у них нет доступа к земледельческим районам для осуществления торговли или получения доходов на основе регулярной эксплуатации. На востоке доступ к Китаю закрыт для них монгольскими племенами. На юге оазисы Восточного Туркестана находятся под контролем враждебно настроенных к ойратам моголов, на западе дорога к Средней Азии перекрыта казахами.

Именно к этому периоду относится известное сообщение посла казахского хана Тауекеля к московскому царю Борису Годунову Кул-Мухаммеда находившемуся при московском дворе казахскому султану Ораз-Мухаммеду о том, что «ныне дядя твой Тевкель царевич царь учинился на Казатцкой Орде, а брата своего Шах-Маметя царевича посадил на Калмакех, а кочуют все поблиску и все в соединении»[856]. Тюркоязычные народы использовали в отношении ойратов название калмыки. Вполне вероятно, что часть ойратских племён в конце XVI века могла находиться в зависимости от казахского хана.

К концу XVI века ойраты оказались серьёзно политически ослаблены и не представляли собой единого целого. Часть подчинилась монголам, другие — казахам, третьи находились между ними, располагаясь на территории степной Джунгарии. Одной из причин такой ситуации была невозможность для них получить доступ ни к одному земледельческому району для удовлетворения потребностей в продуктах земледелия и ремесленных товарах. Фактически в связи с этим у ойратов не было условий для объединения, как не имелось и соответствующей программы политических действий. Каждое племя выживало самостоятельно.

В то же время общая тенденция заключалась в том, что монголы медленно, но верно оттесняли своих прямых конкурентов ойратов на запад, подальше от богатых рынков Китая. «Рассматривая всю цепь конфликтов между ойратами и восточными монголами в конце XVI — начале XVII вв., мы замечаем одну общую тенденцию — стремление восточномонгольских феодалов оттеснить ойратские кочевья возможно дальше на запад, за Алтайские горы»[857]. В свою очередь, оттесняемые от территории Китая ойраты должны были оказывать давление на своих западных соседей казахов и моголов Восточного Туркестана. Однако весь XVI век и казахам и моголам удавалось без особого труда останавливать ойратскую экспансию и иногда переходить в наступление. Во многом это как раз и было связано с тем, что ойратские племена действовали разрозненно без координации усилий. Это было связано с невозможностью в данных конкретных условиях добиться успеха ни на одном из возможных стратегических направлений.

Таким образом, к началу XVII века в восточной части степной Евразии между проживавшими здесь кочевыми народами был установлен определённый баланс сил. На востоке различные монгольские племена, проживавшие как в Халхе за пустыней Гоби, так и южнее её, обладали монополией на взаимодействие и торговлю с Китаем. На западе доминировали казахские племена, которые в конце XVI века, заняли часть её территории, включая все присырдарьинские города, Ташкент и частично Фергану. Это произошло после смены правящей династии у узбекских племён Средней Азии. В Восточном Туркестане правили две могольские династии из Яркенда и Турфана. Одновременно политически разрозненные ойратские племена располагались между всеми ними в основном на территории Джунгарии, частично находясь в зависимости или от казахов, или от монголов.

Из всех указанных кочевых народов только ойраты не имели доступа к земледельческим районам, чтобы либо путём прямой эксплуатации, как казахи и моголы, либо с помощью торговли, как монголы и те же казахи, обеспечивать свои потребности в продуктах земледелия и ремесленной продукции. Но в начале XVII века указанный баланс сил оказался нарушен. Это произошло в связи с появлением нового претендента на гегемонию на приграничных с Китаем территориях. Им стало политическое объединение маньчжуров.

Маньчжуры принадлежали к числу тунгусоязычных племён, проживавших в современной Маньчжурии, главным образом в её лесной части. Во времена империи Мин китайцы называли все племена к востоку от провинции Ляодуна нюйчженями, то есть чжурчженями[858]. Несомненно, что племена, получившие впоследствии название маньчжоу (маньчжуры) по имени племени, к которому принадлежал основатель маньчжурского государства Нурхаци, были родственны чжурчженям. Последние в XII веке основали в Северном Китае империю Цзинь.

Племя маньчжоу во главе с Нурхаци начало свою экспансию в 1583 году с завоевания соседних родственных тунгусоязычных племён. Они были или завоёваны маньчжурами, или добровольно поступили к ним на службу. В любом случае к началу XVII в. маньчжуры объединили вокруг себя значительное число племён. Это дало возможность Нурхаци в 1616 году провозгласить себя правителем династии Поздняя Цзинь[859]. Название династии явно было им выбрано по аналогии с чжурчженьской империей Цзинь. После объединения родственных племён маньчжуры начинают наступление на минский Китай. 28 мая 1618 года Нурхаци впервые атакует китайские укрепления в провинции Ляодун[860]. Война маньчжуров с империей Мин продолжается несколько лет, в результате им удаётся полностью занять эту провинцию.

В то же время наступление маньчжуров на империю Мин приводит к конфликту их интересов с монголами. «Вступление маньчжурского государства в военную борьбу против Минской империи означало для монгольских феодалов появление соперника в сфере отношений с Китаем, приносивших им немалые материальные выгоды от торговли и подарков, которые вынуждены были делать воинственным монгольским феодалам китайские власти»[861]. В этот период монгольские племена обладали монополией на отношения с Китаем. Маньчжуры были восприняты ими как нежелательные конкуренты. Тем более что, проводя переговоры с правительством империи Мин, маньчжуры претендовали на солидные выплаты в свой адрес.

Фактически они требовали от китайцев выплаты дани, замаскированной под обмен подарками. Так, в ходе переговоров в 1627 году «маньчжурская сторона предлагала ежегодно предоставлять Китаю 10 жемчужин, 1 тыс. шкурок соболей и 1 тыс. цзиней женьшеня в обмен на 10 тыс. лянов золота, 100 тыс. лянов серебра, 100 тыс. кусков шелковых тканей и 300 тыс. кусков простой ткани»[862]. Налицо очередная формула неэквивалентного обмена. Естественно, что для монголов появление нового претендента на эксплуатацию отношений с Китаем было нежелательно.

Характерно, что правитель племени чахаров чингизид Лигдэн-хан, являвшийся номинальным общемонгольским ханом и обладавший яшмовой печатью империи Юань, требовал от Нурхаци не совершать более военных набегов на империю Мин[863]. Этот пример наглядно демонстрирует стремление монголов сохранить монополию в отношениях с Китаем. В 1619 году, когда маньчжуры овладели китайским городом Телинчэном, на них напало монгольское войско. В этом выступлении принимали участие воины почти из всех княжеств Южной Монголии[864]. Однако монголы были разбиты.

Для маньчжуров урегулирование политических отношений с монголами было важной задачей. В случае продолжения маньчжурского наступления на Китай монгольские племена могли угрожать им с фланга. Кроме того, и империя Мин в принципе могла использовать монголов для участия в борьбе с маньчжурами. В этой ситуации маньчжуры предпочли решить данную проблему параллельно с ведением войны против Китая. Для них главной задачей было обезопасить свой фланг со стороны северных степей и одновременно привлечь ополчения монголов для ведения войны с Китаем. В итоге к 1634 году вся Южная Монголия южнее Гоби была занята маньчжурами. На их сторону перешли практически все проживавшие здесь племена. Последними после смерти Лигдэн-хана капитулировали чахары[865]. При этом всех сдавшихся и добровольно перешедших на их сторону монголов маньчжуры распределили по своим войскам, разделённым на знамёна. «Знамённая система, сочетавшая функции военной и гражданской систем управления, позволяла маньчжурскому правительству, сохраняя видимость некоторой внутриполитической самостоятельности феодалов Южной Монголии, держать их в постоянной зависимости от центральной власти и под постоянным контролем»[866]. Эта практика маньчжуров очень похожа на меры, которые предпринимал Чингисхан, с тем чтобы ослабить возможности отдельных племён проводить самостоятельную политику. Для этого людей из покорённых племён распределяли по различным воинским подразделениям. Это имело отношение и к завоёванным маньчжурами выходцам из тунгусоязычных племён, и к монголам.

Присоединив Южную Монголию, маньчжуры заняли все приграничные с Китаем степи южнее пустыни Гоби. Таким образом они добились стратегического окружения владений империи Мин. Одновременно они получили в своё распоряжение ополчения южных монгольских племён, что наверняка способствовало усилению их армии в ходе войны с Мин. В то же время присоединение южных монголов дало основание маньчжурам претендовать на имперский статус. Особенно большое значение имела гибель Лигдэн-хана, формально являвшегося всемонгольским ханом и хранителем печати империи Юань. «5 мая 1636 года Абахай принял государственную печать и новый титул, который в китайских источниках записан как Вэньхуанди (милосердный император), дал название своей династии Дай Цин и своему правлению Чун-дэ»[867]. При этом показательно, что Абахай изменил название династии с Поздняя Цзинь на Цин.

Очень похоже, что это как раз и было связано с присоединением монголов к маньчжурскому государству. Прежнее название Цзинь напрямую ассоциировалось с исторической чжурчженьской империей XII века. Понятно, что для целей объединения тунгусоязычных племён Маньчжурии это был естественный выбор. Однако для монголов историческая империя Цзинь в первую очередь была врагом. С ней длительное время воевал Чингисхан, она была им разрушена. Естественно, что память об этом была ещё жива, так же как и уважение к государственной традиции, связанной с именем основателя Монгольской империи. При этом очевидно, что маньчжуры старались заручиться лояльностью монголов, им нужны были их войска.

Кроме того, оставалась ещё и Внешняя Монголия, или Халха, расположенная за пустыней Гоби. В ситуации продолжающейся войны с Мин маньчжурам были необходимы хорошие отношения с халхаскими монголами. В этой связи характерно, что принятие Абахаем нового названия династии в мае 1636 года произошло практически сразу же после его провозглашения в апреле того же года всемонгольским ханом. «В апреле 1636 года 46 южномонгольских князей признали Абахая всемонгольским богдоханом вместо Лигдэн-хана, в руки Абахая попала яшмовая печать династии Юань»[868]. Налицо стремление маньчжуров подчеркнуть преемственность с империей Юань. Это вполне могло быть частью компромисса между ними и монголами с целью объединения усилий ради ведения завоевательной войны против Китая. Соответственно, можно предположить, что смена названия с Цзинь на Цин отражает сложившуюся к этому моменту политическую конъюнктуру. Маньчжурам были нужны монгольские войска для войны в Китае и спокойствие на границах с Халхой.

В то же время правители княжеств Халхи поддерживали с маньчжурами дипломатические отношения, к ним периодически приезжали посольства. «То обстоятельство, что непременным компонентом всех халхаских подношений был скот, позволяет предполагать, что одной из главных, если не главной целью халхаских посольств в этот период был обмен скота на товары китайского производства, особенно на ткани и чай, в которых нуждались кочевники»[869]. По крайней мере, весь период ведения маньчжурами войны в Китае у них не было военных столкновений с Халхой. Ситуация изменилась после того, как в 1644 году маньчжуры получили решающее преимущество в войне на китайском направлении. В этот момент в империи Мин начались крестьянские восстания. Один из лидеров восставших Ли Цзы-чен занял столицу Пекин. В связи с этим к маньчжурскому регенту Доргоню в 1644 году прибыл посланник от китайского военачальника У Сань-гуя. Он пригласил маньчжуров войти во Внутренний Китай для подавления восстания[870]. Поддержка У Сань-гуя и других китайских военачальников помогла не только подавить восстание, но и начать планомерное завоевание Китая.

Успехи в Китае создали условия для начала военных действий против Монголии, расположенной за пустыней Гоби. Уже в 1646 году маньчжуры начинают войну против Халхи, воспользовавшись в качестве повода бегством из Южной Монголии на север главы племени сунит Тингиса[871]. В 1655 году халхаские монголы признают зависимость от империи Цин, взамен они приобретают возможность вести с ней торговлю. В императорском указе, посланном Тушэту-хану, говорилось: «Вы сможете произнести клятву о союзе и каждый год предоставлять дань в установленном размере, а также вести торговлю»[872]. В дальнейшем монголы из Халхи терпят ряд поражений от ойратов, что, в конце концов, вынуждает их полностью подчиниться империи Цин. В 1691 году в районе озера Доллонор состоялся съезд, на котором присутствовал император Канси. Здесь был опубликован указ, согласно которому в Халхе была введена знамённая система[873]. На этом закончилась политическая самостоятельность монголов Халхи. Инициатива перешла к ойратам.

В самом начале XVII века, когда начиналась экспансия маньчжуров, ойратские племена оставались в сложном положении. Монголы по-прежнему оказывали на них давление с востока, вынуждая отступать на запад, одновременно они вели в целом неудачные войны с казахами. «В 1607 году в Тару прибыло второе посольство от Далая (предводителя племени дербет), повторившее прежнюю просьбу от князей разрешить им кочевать «вверх по Иртишу к соляным озерам и по Камышлову, и от Алтына-царя и от Казацкие орды велели их оберегати»»[874]. В 1619 году, затем в 1623 году ойраты потерпели поражения в войнах с казахами во главе с ханом Есимом и с монголами, возглавляемыми Алтын-ханом[875]. Однако уже в 1620-х годах начинается усиление ойратского племени чорос во главе с Хара-Хулой. Это приводит к конфликту чоросов с другими племенами, вследствие чего племя торгоутов во главе с Хо-Урлюком вместе с частью дербетов начинает своё движение на запад. В 1613 и 1619 годах торгоуты Хо-Урлюка уже совершали набеги на Ногайскую Орду с целью получения добычи, но всегда возвращались обратно на восток[876]. В 1628 году торгоуты форсировали Яик и приблизились к Волге[877].

Часть ногаев, спасаясь от ойратов, переправилась на правый берег Волги, часть оказалась под их властью. «Союзниками тайшей оказались улусы потомков Шейх-Мамая — Алтыулов, которые кочевали по соседству или вперемежку с калмыками»[878]. При этом «захваченные калмыками ногайцы и не думали возвращаться, объясняя это тем, что якобы в «калмыках кочевья пространные и вольные, где хотят тут и кочуют, а под Астраханью им кочевать негде»»[879]. Таким образом, ойраты проникли далеко на запад, разгромили здесь Ногайскую Орду и обосновались в междуречье Яика и Волги, подчинив себе часть ногайцев.

Успех ойратов наверняка был связан с предшествующим политическим ослаблением Ногайской Орды. Во многом это было вызвано завоеванием Московским государством в середине XVI века Казани и Астрахани и установлением контроля над всем течением Волги. Ногаи лишились поступления доходов от данных городов. Они потеряли также контроль над торговыми путями, а кроме того, ещё и доступ к свободной переправе через Волгу. В итоге они потеряли и политическую гегемонию на территориях бывшего улуса Джучи. Следствием этого стало снижение имевшегося у них ранее уровня государственности. В результате обострились отношения среди ногайских племён, которые часто интриговали друг с другом ради поддержки Москвы. Это ослабляло их единство и в том числе способность противостоять новому врагу — ойратам-калмыкам. То есть к моменту прихода калмыков их противниками оказалось не целостное военно-политическое объединение, а зачастую враждующие друг с другом разрозненные ногайские племена.

В то время когда Хо-Урлюк одерживал победы над ногаями, племя чоросов продолжало последовательно укреплять свою власть среди оставшихся на востоке ойратов. В 1635 году сын Хара-Хулы Батур был провозглашён ханом нового государства, которое стало называться Джунгарским ханством[880]. Объединение сил ойратских племён привело к усилению их возможностей. Даже периодически возникающие внутренние конфликты не оказали особого влияния на этот процесс. Так, например, между 1636 и 1638 годами произошёл конфликт между Батур-хунтайджи и частью племени хошоутов, возглавляемых Туру-Байху, впоследствии известным под именем Гуши-хан. Туру-Байху откочевал в Кукунор, где образовалось самостоятельное государство хошоутов[881]. С учётом ухода на Волгу части торгоутов и дербэтов всё это способствовало сокращению военного потенциала ойратских племён. Однако политическая обстановка объективно благоприятствовала их усилению.

^{Центральная Евразия XV–XVIII вв.}

Дело в том, что установление в Северном Китае гегемонии маньчжуров и подчинение ими южных монголов способствовало изменению стратегической обстановки в данном регионе. Маньчжуры в отличие от империи Мин были в состоянии вести в отношении монголов в Халхе политику с позиции силы. Это распространялось и на торговлю с Китаем, которая была важным источником удовлетворения основных потребностей монголов. В том числе это касалось и обеспечения их политического влияния в предшествующий период. Завоевав южных монголов, империя Цин фактически воссоздала в степях южнее Гоби барьер против любой экспансии с севера. В то же время монгольские племена Халхи потеряли возможность проводить самостоятельную политику, как в военном плане, так и в вопросе обеспечения торговли.

Здесь надо отметить, что в предшествующие столетия взаимоотношения империи Мин и монголов в первую очередь базировались на торговле. На этом основывалось некоторое равновесие сил сторон. Китай при династии Мин не мог взять под свой контроль степи южнее Гоби. Это подразумевало относительную слабость китайской позиции. Сильные империи на территории Китая стремились вести активную и наступательную и оборонительную политику в отношении северных кочевников. Одним из вариантов такой политики было использование зависимых кочевников из степей южнее Гоби. Однако при Мин у Китая не было такой возможности. В результате в Монголии, как южнее, так и севернее Гоби, было сравнительно большое число самостоятельных племенных владений. Среди них были довольно крупные, но при этом не было сильной центральной власти.

В конкретной политической ситуации XVI века в этом просто не было необходимости. Когда же появились маньчжуры, каждому монгольскому княжеству или племени пришлось самостоятельно воевать с ним, что во многом предопределило их поражение. Что же касается племён Халхи, то их позиции явно ослабли после установления власти маньчжуров над Южной Монголией и изменения условий для ведения торговли с Китаем.

В результате объединение ойратских племён, расположенных сравнительно далеко от Китая, совпало по времени с ослаблением их исторических противников монголов. Соответственно, ойраты теперь могли претендовать на то, чтобы занять их место во взаимодействии с Китаем, в том числе и торговом. У ойратов появилась возможность реализовать политическую программу выхода к земледельческим и ремесленным центрам. Они не могли этого сделать, когда доступ к ним контролировали монголы с востока, моголы — со стороны Восточного Туркестана и казахи — со стороны Средней Азии. Возможность достижения этой цели оправдывала объединение усилий различных ойратских племён. Характерно, что общее ослабление монголов вследствие весьма эффективной маньчжурской политики в степях к северу от Китая как раз и создало условия для успеха ойратов. В 1667 году брат Батура-хунтайджи чоросский Сенгэ-хан разгромил последнего Алтын-хана Лубсан-тайджи[882]. В то же время резкое ослабление Ногайской Орды вследствие укрепления власти Московского государства в Поволжье помогло торгоутам и дербетам Хо-Урлюка укрепиться в междуречье Яика и Волги. Кроме того, в 1678 году брат Сенгэ хан Галдан занял Восточный Туркестан, ликвидировав тем самым здесь власть моголов. В 1688 году он же разбил монголов Халхи во главе с Тушету-ханом[883]. При Галдане ойраты добились максимума успехов на восточном направлении, они заняли Халху и даже совершили вторжение в Южную Монголию. Таким образом, ойраты добились серьёзных успехов на всех направлениях, где раньше им мешали их прямые конкуренты, и заняли огромную территорию от Волги до Хуанхэ.

Между тем в 1690 году в войну за Халху вмешалась империя Цин. В июле 1690 года Галдан в битве на реке Урхуй разбил маньчжуро-монгольскую армию. Однако 3 сентября того же года он потерпел поражение в сражении в местности Улан-Бутун, в 350 километрах от Пекина[884]. Военные успехи Галдана оказались кратковременными. Разгромленные им монголы из Халхи на Доллонорском съезде признали власть империи Цин и вошли в её военную структуру. Кроме того, война с халха-монголами и Цин подорвала торговлю ойратов с Китаем. «Из-за войны прекратились торговые связи ойратов с Китаем, и это ухудшило их положение. Вероятно, поэтому Галдан обратился к Канси за помощью. «Со времени беспорядков в Халхе торговля не велась. Прошу проявить милосердие и пожаловать серебро, чтобы прокормить народ»»[885]. В свою очередь, Канси писал Галдану: «Если по-прежнему будешь упорствовать и не раскаешься, а также пожелаешь обманывать, в таком случае навеки прекращу торговлю с твоими посланцами»[886]. Характерно, что обеспечение торговли с Китаем было одной из целей приближения ойратов к границам империи Цин. Соответственно торговля и особенно условия её введения были одним из способов политического торга ойратов с маньчжурами. Галдан стремился привлечь на свою сторону монголов. Однако они, оказавшись между ойратами и маньчжурами, предпочли ориентироваться на последних. Сотрудничество с империей Цин было для них предпочтительнее, чем перспектива вести безнадёжную войну с ней под знамёнами их старых соперников ойратов.

В 1696 году Галдан был разбит маньчжурскими войсками на территории Халхи, в 1697 году он покончил жизнь самоубийством[887]. Ойратская экспансия на восток была остановлена. Захвативший власть в Джунгарском ханстве после смерти Галдана Цэван-Рабдан изменил главный вектор своей внешней политики. В 1698 году он начал войну против казахов. В первую очередь это было вызвано невозможностью для ойратов вести войну с Цин. В том числе и отсутствием перспективы получения свободного доступа к рынкам Китая. В этой ситуации наступление на запад было для них наиболее логичным шагом. «Одной из причин ойрато-казахских войн было стремление ойратских феодалов пробиться к сырдарьинским городам, а через них к среднеазиатским рынкам, нужда в которых была тем более острой, чем большим было поголовье скота у ойратов и чем труднее становился доступ к рынкам Китая»[888]. К этому моменту из всех крупных кочевых народов, столетием раньше активно действующих и конкурирующих друг с другом на пространствах степной Евразии, свои позиции сохранили только казахи.

Монголы Халхи и Южной Монголии вошли в состав империи Цин и потеряли свою самостоятельность. Моголы в Восточном Туркестане окончательно сошли с политической сцены. Ногаи сначала были ослаблены потерей Поволжья, которое перешло под контроль Московского государства, а затем были разгромлены ойратскими племенами торгоут и дербет. В этой ситуации основная борьба за степное пространство Евразии, все более сокращающееся в результате экспансии Московского государства с запада и империи Цин с востока, развернулась между казахами и ойратами.

При этом впервые в истории крупные централизованные государства, Россия и цинский Китай, взяли под свой контроль соседние с ними степные территории — Поволжье и Монголию. Эти районы были стратегически важны для любой кочевой государственности. Время крупных кочевых империй заканчивалось. Ожесточённая борьба казахов и ойратов в начале и середине XVIII века была последней агонией прежней традиции степной имперской государственности.