История степей: феномен государства Чингисхана в истории Евразии

Древний Китай

Первая династия на территории Китая, о которой, правда, сохранились только легендарные сведения, называлась Ся и существовала она с 2205 до 1766 г. до н.э. Следующая, более реальная династия — Шан — просуществовала с 1765 до 1123 г. до н.э.[43] Примерно в 1122 году её сменило государство Чжоу. «Самый ранний, так называемый период Западной Чжоу продолжался с момента свержения Шан в 1122 до 771 г. до н.э., следующий, с 771 по 464 г. до н.э., получил название «Весны и Осени». И, наконец, последний период, длившийся с 463 по 222 г. до н.э., — это период борющихся царств»[44]. В 771 году в истории Чжоу имел место острый политический кризис, который был вызван поражением чжоуского вана в войне с западными племенами некитайского происхождения. «Племена цюаньжунов из числа западных жунов совместно с Шэнь-хоу напали на Чжоу и убили Ю-вана у горы Лишань»[45]. При этом «гибель вана послужила сигналом к расширению междоусобицы. Местные владетели и бывшие вассалы из числа «варваров», воспользовавшись смутным временем, стали присваивать территории, находившиеся до этого во владениях западночжоуского дома. В смуту, продолжавшуюся два десятилетия, было вовлечено большинство центральнокитайских правителей и множество жунских вождей»[46]. После чего столица Чжоу была перенесена на восток Китая и начался период Восточного Чжоу. «Перенос столицы при Пин-ване на восток страны, в г. Цзяжу или, согласно другой версии, в г. Лои (Чэнчжоу), был вызван тем, что земли западночжоуского домена вместе с их древними столичными городами в результате смуты оказались во власти «варваров»»[47]. «Варварами» в Древнем Китае называли многочисленные племена различного этнического происхождения, которые проживали как на периферии чжоуского мира, так и внутри него, но при этом не смешивались с ним, сохраняя свою идентичность и целостность структуры организации. «На границах западночжоуской державы и внутри её, как и в эпоху Шан, имелись многочисленные этнополитические образования, которые отказывались признавать западночжоускую систему властвования. Согласно традиции создателей всех этих этнополитических образований считали «варварами», отличными по языку и культуре от шанцев, чжоусцев и других «истинно китайских» племён. Тех «противников» западночжоуской государственности, районы обитания которых находились в непосредственной близости к домену западночжоуских ванов в долине реки Вэй, разновременные источники обычно именуют жунами. Несомненно, что это условное обозначение, служившее элементом древнекитайской картины мира, не было передачей какого-либо определённого этнонима. Когда древнекитайские авторы стремились уточнить ситуацию, складывавшуюся на «варварской» периферии чжоуского домена, они различали отдельные группы жунов с помощью дополнительных обозначений, содержащих топонимы, названия правящих родов и т.д.»[48]. Среди тех, кого древняя китайская традиция называла жунами, были как оседлые племена, так и кочевые, приходившие с запада. При этом они, возможно, различались по этническому происхождению и говорили на разных языках. Поэтому определение «жуны», скорее всего, не имело этнического смысла и не относилось к тому или иному конкретному племени. Это фактически был идентификационный признак всех некитайских племён.

Указанные выше жуны были только одним из применяемых древними китайцами определений в отношении соседних с ними племён. «Слово «жун» поначалу, очевидно, имело значение «военный» и лишь потом стало использоваться по отношению к народу»[49]. Причём термин явно носил обобщающий характер. Он мог, например, отражать особые военные характеристики тех племён, с которыми чжоусцам приходилось иметь дело, или туугрозу, которую они представляли. То есть жунами называли все племена, жившие с определённого географического направления, в данном случае западного или северо-западного. С другой стороны, свои обобщающие определения имелись и для племён, проживавших рядом с древними китайцами и с прочих географических направлений. «Со временем китайцы стали употреблять эти термины в «условной» манере; так, «Ли Цзи» сообщает, что «и — это некитайские обитатели востока, мань — юга, жуны — запада, а ди — севера». Уже в начале периода «Весен и Осеней» варваров в целом обозначали такими сочетаниями, как жуны-ди и мань-и»[50]. Стоит обратить внимание на упомянутое в данной цитате одновременное использование сразу двух обобщающих названий в комбинированном виде — жуны-ди и мань-и. Очень похоже, что таким образом древние китайцы отражали своё восприятие взаимодействия или контактов, которые наверняка происходили между племенами, проживавшими вокруг Китая в пограничных зонах по соседству друг с другом.

Например, это могло быть связано с объединением усилий разных племён для достижения тех или иных политических целей или их смешанное проживание на одной определённой территории. Такое проживание могло быть результатом переселений. Чжоусцы наверняка фиксировали все эти перемены. Со своей стороны, с помощью использования комбинированных названий они как раз и могли отражать произошедшие у соседей перемены. По крайней мере, это могло продолжаться какое-то время, по истечении которого данные комбинированные названия, скорее всего, уступали место одному из обобщающих терминов. В дальнейшем, по крайней мере при рассмотрении одной конкретной ситуации, имеющей отношение к нашему исследованию, снова необходимо будет обратиться к данной китайской практике двойственного определения своих соседей.

Перенос столицы после поражения от жунов на восток вызвал серьёзные изменения в структуре организации государства Чжоу. Главным здесь стало резкое снижение роли чжоуского вана как главы государства. Его личные владения сократились до крайне незначительных размеров. «Количество земель и населения, находившихся в собственности сына неба, было сведено к минимуму»[51]. На этом фоне резко возросло значение отдельных самостоятельных владений. «С ослаблением дома вана он был уже не в состоянии содержать прежний чиновничий аппарат. Поэтому чиновники и ремесленники непрерывно рассеивались по княжествам»[52]. Одновременно с падением Западного Чжоу произошло усиление некитайских племён, которые вступили в острую конкурентную борьбу с многочисленными самостоятельными чжоускими владениями. Здесь важно отметить, что различные племена и собственно древнекитайские владения часто были расположены чересполосно. Это представляло большую проблему для чжоуского Китая.

Дело в том, что по своей организации древнекитайское общество в эпоху Чжоу ещё не обладало над племенами особым системным преимуществом. В этой связи был весьма показателен сам факт длительного проживания большого числа нечжоуских племён как внутри древнекитайского общества, так и по соседству с ним, при одновременном сохранении ими не только политической и экономической самостоятельности, но и племенной идентичности. В эпоху Чжоу только превосходства китайской культуры и её несомненного обаяния было недостаточно для интеграции всех этих племён в одно древнекитайское общество.

В любом случае в этот период у древних китайцев не было организационного преимущества над «варварскими» племенами. Когда же произошло ослабление власти чжоуского вана, то отдельным владениям или княжествам пришлось вести с ними конкурентную борьбу, каждому по отдельности. При этом чжоуские владения состояли из китайских родовых кланов, которые являлись прямым результатом эволюции исторической родоплеменной общины, прошедшей период разделения труда и связанной с ним общественной стратификации.

Обычно развитие государства и связанных с ним институтов тесно сопряжено с эволюцией первоначальной родоплеменной общины, которая, в свою очередь, являлась результатом развития традиционных больших семей-кланов. То есть оседлые общины постепенно двигались от раннего племени к протогосударству, в рамках которого происходили поэтапная специализация в организации труда и соответствующее социальное разделение. В самом общем смысле, с одной стороны, выделялись те, кто производил материальные ресурсы, с другой — те, кто контролировал их распределение и осуществлял управление ими. К задачам последних, их часто называли аристократией, относились в том числе и функции обеспечения защиты от внешней угрозы.

Однако прежняя связь между кланом и аристократией, восходящая к племенным отношениям, в рамках такого большого клана или нового протогосударства ещё не была нарушена. Она обеспечивала ему определённую устойчивость, так как аристократия могла рассчитывать на былую племенную солидарность или, по крайней мере, на сохранившуюся инерцию. Поэтому и государство на Древнем Востоке зачастую состояло из набора некоторого количества организационных единиц, которые происходили из прежних племён, сохранявших свою самостоятельность. Особенно благоприятные условия для этого обычно существовали там, где география и природный ландшафт позволяли отдельным общинам сохранять самостоятельность. Например, такие условия были в городах-государствах Месопотамии, среди оазисов Средней Азии, в Древней Греции. Там же, где таких условий не было, например в Египте, территория которого практически находилась в одной природно-географической зоне, централизация государственной власти происходила более быстрыми темпами.

Соответственно и в Древнем Китае в эпоху Чжоу государство состояло из множества мелких владений… Каждое было результатом эволюции прежней племенной системы организации древнекитайского общества, то есть имело корни в родовом обществе. В Древнем Китае «кровный род располагал землями, определённым правопорядком (правом убивать людей), войском, служилыми людьми, свободными крестьянами — «нунминь» (из числа соплеменников, занимавшихся земледелием), крепостными — нунну (из крестьян, не принадлежащих к данному роду). Человек, который по поручению главы рода ведал делами всего рода, назывался «цзай» или «цзунлао» (старейшина рода). Существовали также и другие должностные лица: «чжу» и «ши», занимавшиеся жертвоприношениями; «сыма», ведавший военными вопросами; «гунжэн», ведавший ремеслом, «гунжэн», ведавший торговлей. Такой сильный род представлял собой фактически своеобразное маленькое государство»[53]. Такие рода или владения в определённой степени обеспечивали их персональную устойчивость во взаимодействии с внешним миром, который состоял из таких же владений и очень близких к ним по организационной структуре племён.

В то же время по отдельности каждое из таких древнекитайских владений уступало некитайским племенам. Скорее всего, это как раз и было связано с уже произошедшим в структуре китайского общества разделением труда и, соответственно, выполняемых отдельными его членами функций. Такое разделение позволяло резко повысить количество и уровень производимых древнекитайским родом материальных богатств, но снижало его возможности противостоять внешнему давлению. Одновременно жёсткая конкуренция имела место и среди отдельных древнекитайских родов-кланов. В результате практически на всей территории Древнего Китая в конкурентном взаимодействии друг с другом участвовало большое количество структурных единиц, как древнекитайских, так и «варварских». Причём конкуренция носила заведомо неравный характер, потому что по отдельности каждый китайский род уступал в военной организации и сплочённости своим соседям из «варварских» племён.

В период Восточного Чжоу Китай «являл собой совокупность сравнительно немногих (полтора-два десятка) больших и средних царств, включая домен вана, нескольких десятков небольших княжеств, а также великого множества мелких протогосударственных образований, то есть племенных структурированных общностей, в основном нечжоуского происхождения»[54]. Причём практически каждое царство состояло из уделов, «являвших собой некую социально политическую общность, внутренне структурированную проникавшими повсюду клановыми узами. Это был удел-клан — цзун-цзу (букв.: клан-племя)»[55]. При такой форме организации китайское общество не имело особых отличий от множества соседних с ним племенных образований. Естественно, что не являвшиеся чжоускими племена могли сравнительно легко конкурировать с древнекитайскими кланами как в политическом, так и в организационном плане. Но, самое главное, они могли сохранять свою племенную идентичность и обособленность, даже находясь в чжоуской среде. Естественно, это приводило к определённой политической неустойчивости древнекитайских царств, структурно состоявших из самостоятельных кланов и близких к ним по организации «варварских» племен.

Несомненно, что древнекитайский род, или клан, для составлявших его жителей имел безусловный приоритет, это справедливо и для представителей «варварских» племён. По большому счёту, ориентация жителей на свой клан, которая во многом происходила от прежней племенной солидарности, и формировала условия для автономного существования многочисленных чжоуских государственных образований, число которых в эпоху начала Восточного Чжоу достигало двухсот. А это приводило к их противостоянию любой попытке создания централизованного государства. «Кланы с постоянным стремлением к сепаратизму, опиравшиеся на клановые земли и выставлявшиеся ими военные отряды, в период Чуньцю превратились в грозного соперника центральной власти»[56]. В то же время сами древнекитайские кланы не обладали достаточным потенциалом для борьбы с проживавшими по соседству с ними некитайскими племенами и соответственно защиты собственной идентичности.

Кроме того, наличие большого числа нечжоуских племён, как внутри Китая, так и по соседству с ним, также серьёзно влияло на процессы развития единой китайской государственности. Племена не только оказывали внешнее воздействие, они зачастую создавали на территории Китая собственные государственные образования. Так, в период Восточного Чжоу «древнекитайская историческая традиция называет по крайней мере четырёх правителей «варварских» царств: северо-западного жунского царства Цинь, южных маньских царств Чу и У и самого южного из них этнически неоднородного царства Юэ. Из них только Цинь номинально признавало власть восточночжоуского вана»[57]. При этом княжество Цинь «не участвовало в сборах и союзах владетельных князей из срединных владений. Они относились к Цинь как к племенам и и ди (пренебрежительно)»[58]. Противоречия между древнекитайским обществом с его культурной традицией и организованными по племенам «варварами», естественно, были весьма велики.

Однако, не обладая организационным преимуществом над племенами, древние китайцы фактически были вынуждены бороться за стабильность культурной границы, разделяющей их общество и многочисленных живущих по соседству с ними «варваров». Таким образом, они подвергали постоянному риску неизменность собственной культурно-исторической традиции, которая непрерывно находилась под угрозой внешнего воздействия. При этом древние китайцы, несомненно, уже могли противопоставить различным племенам обаяние своей развитой к этому времени культуры, но только не преимущество в организации.

В принципе это был очень серьёзный вызов для древнекитайского общества. Во многом именно в качестве реакции на данную угрозу в Китае и стали появляться концепции становления централизованного государства. Например, по мнению Харли Крила, «вопрос, и весьма серьёзный, в том, могла ли такая система удерживать в подчинении у чжоуского дома многочисленных удельных князей, если бы последние не сталкивались постоянно с угрозой, а нередко и реальностью варварских вторжений. А потому не столь надуманным выглядит предположение, что варвары, естественно, сами мало то сознавая, стали тем «скрепляющим фактором», что позволил молодому государству сохранить единство и развиваться»[59]. Хотя на данную ситуацию можно посмотреть и под несколько иным углом. Угроза со стороны племён заставила древнекитайское общество изменить принципы своей организации. После этого новое единое китайское государство было создано на совершенно других основах. Скорее всего, это не было «сохранением единства», это была коренная перестройка всей системы, произошедшая в ответ на внешнюю угрозу. Причём главные перемены происходили на местах, в отдельных княжествах, где собственно и происходила основная борьба с племенами. Поэтому последовавшая затем смена Чжоу на Цинь не являлась обычной китайской практикой перемены династий. Это был революционный процесс, фактически произошла смена принципов организации древнекитайского общества, оно стало другим.

Отдельные княжества находились на своего рода переднем фронте борьбы с племенами, естественно, что именно в них происходил интенсивный поиск способов борьбы и методов повышения её эффективности. Одним из таких способов было укрепление центральной власти за счёт отдельных кланов. Княжества стремились напрямую контролировать рядовых общинников, в обход традиционных кланов, они стремились разрушить связывающую их с кланом общинную солидарность. Это были первые шаги к централизации государственной власти. Например, в одном из чжоуских княжеств Чжэн в 543 г. до н.э. по инициативе известного государственного деятеля Цзы Чаня «ввели на полях границы, обозначенные канавами, а хижины с колодцами объединили в пятидворки. Этим актом, очевидно, окончательно оформлялась определённая индивидуализация крестьянского надела и переход от общины как некоего производственно-экономического целого к общине, представляющей собой сумму налогоплатящих единиц»[60]. В конечном итоге различные государства эпохи Чжоу стремились к тому, чтобы разрушить общинную, клановую солидарность в пользу централизованной власти. Это было необходимо для того, чтобы сосредоточить ресурсы в руках государства для борьбы с внешней угрозой, в данном случае с некитайскими племенами.

Если в организационном плане централизация в Древнем Китае была направлена на преодоление самостоятельности отдельных кланов, то в вопросах идеологии речь шла о создании общей древнекитайской идентичности. Поэтому предпринимались попытки противопоставить общую идентичность всего древнекитайского общества традиционной местной клановой солидарности. Одной из таких попыток было формирование представления о гожэнь. «Под гожэнь подразумевались жители страны — го, то есть центральной зоны ойкумены, которая согласно древнекитайским представлениям о структуре пространства, рассматривалась как средоточие мира людей»[61]. Естественно, что в первую очередь гожэнь противопоставлялись нечжоуским племенам, считавшимся «варварскими», которые не входили в го и были ему враждебны. В то же время концепция гожэнь противопоставлялась также и кланам, из которых в тот момент состояло древнекитайское общество, и формируемой ими клановой идентичности. «Следует сказать, что противопоставление гожэнь кланам весьма отчётливо выступает в тех немногих летописных рассказах, где упоминают о совместных действиях этих двух социально-политических сил. Отсюда следует, что гожэнь необходимо рассматривать как социальное образование, стоявшее вне клановой организации»[62]. Таким образом, решение проблемы самостоятельности отдельных кланов было главным условием обеспечения централизации государств. В свою очередь, это должно было помочь противостоять возникающим угрозам древнекитайской идентичности.

В результате в чжоуском Китае появилось сразу несколько идеологических концепций, в основе которых находилась идея усиления роли государства. Наиболее значительную роль сыграли представители двух крупнейших философских школ — конфуцианцы и легисты, последнее название происходит от латинского lex (закон). Выдающийся философ Конфуций и его ученики разработали морально-этическую систему принципов и норм поведения, которым должны были следовать все жители Китая. Данная система регулировала жизнь общества на основе традиций и соответствия неким моральным нормам. Причём им должны были соответствовать и правители, только в этом случае они могли рассчитывать на поддержку населения. За соблюдением данных норм должны были следить образованные по-конфуциански советники.

Напротив, легисты выступали за жёсткую регламентацию жизни общества во имя практической цели — усиления мощи централизованного государства. Причём речь шла как о внешней мощи, заключавшейся в способности вести завоевательные войны, так и о внутренней — принуждении общества к выполнению законов и правил. Деятельность легистов была направлена на разрушение самостоятельности отдельных общин, а также повышение доли изъятия ресурсов из общества и концентрации их в распоряжении политического центра власти. Естественно, что это не могло не импонировать китайским правителям различных царств эпохи Чжоу. Благодаря деятельности легистов они получали в свои руки инструмент, который позволял им добиться превосходства над своими противниками.

Одним из выдающихся легистов был выходец из царства Вэй некий Шан Ян, который поступил на службу в царство Цинь. Примерно в 356 году до н.э. он провёл в этом царстве реформы. «Согласно им весь народ должен был разделиться на пятёрки и десятки со взаимной ответственностью в рамках группы за проступки соседей, были отрегулированы подати и налоги и введена единая система мер веса и длины, создана система рангов с соответствующими привилегиями (всего рангов было 20), сформированы уезды во главе с назначенными чиновниками — линами и чэнами»[63]. Одним из ключевых моментов реформ Шан Яна было введение в Цинь строго налаженной переписи населения и основных ресурсов. «Могущественное государство знает тринадцать видов подсчёта, числа едоков в стране; числа взрослых мужчин и женщин; старых и слабых, чиновников и воинских начальников; тех, кто добывает себе пропитание речами; богатых; поголовья лошадей и быков; количество сена и соломы. Если тот, кто хочет сделать свою страну сильной, не знает ничего об этих тринадцати видах подсчёта, то его государство, несмотря на благоприятные природные условия и многочисленность населения, будет всё слабее и слабее, и в конце концов будет расчленено»[64]. Серьёзное внимание Шан Ян уделил также искусственному раздроблению больших семей, состоящих из нескольких поколений родственников. Это было сделано как для того, чтобы в общих интересах государства увеличить количество налогооблагаемых единиц, в качестве которых выступала отдельная семья, так и разрушить семейную солидарность, которая лежала в основе солидарности клановой.

Главная цель реформ Шан Яна заключалась в усилении мощи государства. Основным условием для этого было укрепление центральной власти, её превосходство над любыми общественными структурами, при этом она должна была опираться на строгое соблюдение законов. «В древности навести порядок в Поднебесной мог лишь тот, кто прежде всего мог навести порядок в собственной стране; мог одолеть сильного врага лишь тот, кто прежде победил свой собственный народ. Поэтому основа подчинения народа — наведение порядка в народе»[65]. Несомненно, что идея тотального подчинения общества центральной власти государства, сосредоточение в его руках всех ресурсов была популярна среди многих древнекитайских княжеств. Однако именно Цинь, где работал Шан Ян, оказалось тем государством, которое в полной мере смогло воспользоваться результатами легистских реформ.

Естественно, что идеи Шан Яна не могли быть популярны среди политической аристократии в княжестве Цинь. Снижение роли и могущества кланов и требования к соблюдению законности всем населением, включая и представителей аристократии, напрямую задевали их интересы. «Когда умер Сяо-гун (поддержавший Шан Яна князь Цинь. — Прим. авт.) и его старший сын встал у власти, Шан Ян из ненависти к нему царских родичей бежал. Его объявили бунтовщиком и он погиб, разорванный колесницами (а труп его возили по всему государству Цинь)»[66]. Однако проведённые им реформы в княжестве Цинь принесли свои результаты и впоследствии помогли ему уже при правителе Ин Чжэне добиться политического доминирования в Китае и образовать первую общекитайскую империю. Власть здесь опиралась на сильное государство с развитой бюрократической системой, которое стояло над всеми его подданными, невзирая на их клановую принадлежность. Хотя важно отметить, что княжество Цинь было не единственным, которое искало способы повышения эффективности деятельности государства. Творческий поиск шёл по всем китайским княжествам. Этому способствовала также постоянная практика переезда чиновников и учёных из одного княжества в другое, где они поступали на государственную службу. Напомним, что сам Шан Ян, своими реформами заложивший основу могущества княжества Цинь, был выходцем из княжества Вэй.

Возможно, что доминирование западного княжества Цинь, которое ранее считалось «варварским», как раз связано с тем, что, столкнувшись после падения Западного Чжоу с серьёзной угрозой со стороны племён жунов и ди, оно оказалось в наибольшей степени восприимчивым к поиску новых способов усиления эффективности своих действий. Реформы Шан Яна стали одним из таких способов. В результате Цинь смогло не только победить, но и инкорпорировать в свой состав многочисленных жунов и ди и усилить таким образом свою армию. Это обеспечило именно данному княжеству окончательную победу над своими соперниками в масштабах всего Китая.

Прямым следствием повышения эффективности организации государственной власти в отдельных древнекитайских княжествах стало изменение их отношений с некитайскими племенами. Последние начинают проигрывать конкурентную борьбу, они не могли больше сохранять свою самостоятельность. Так, «государственные образования племён жунди на территории княжества Цзинь были одно за другим уничтожены; всего было уничтожено более 20 владений»[67]. Одновременно «племена южных маньи были объединены государством Чу. Восточные и постепенно поглощались княжествами Ци, Лу, Чу. Более ста различных жунских племён, живших в долинах рек на северо-западе, были постепенно покорены княжеством Цинь, так как сами не сумели объединиться»[68]. Главная причина произошедшего как раз и заключается в том, что новая система организации обеспечивала древнекитайским государствам не только культурное, но и организационное преимущество над конкурирующими с ними племенами. Теперь у них не было больше возможности сохранять свою племенную идентичность при проживании на внутренних территориях Китая среди древнекитайских обществ. «Многие племена жунжи и маньи восприняли культуру Китая»[69]. Новый Древний Китай приобрёл способность ассимилировать некитайские племена.

После окончательной победы княжества Цинь его лидер Ин Чжэн в 221 году до н.э. принял титул Цинь Шихуанди (первый циньский император). В результате реформ «старые методы, основанные на вассально-сеньориальных и удельно-клановых связях, на традициях преданности господину и даже на практике возвышения амбициозных авантюристов, пользовавшихся доверием своих высокопоставленных хозяев, — всё это уходило в прошлое бесповоротно. В новых условиях действовала принципиально иная структура. Общество отчётливо делилось на правителя и подданных, а правитель по своей воле и своему вкусу подбирал себе аппарат администрации из числа наиболее подходящих для этого подданных»[70]. Создание строгой системы учёта и контроля и тесно с ней связанной бюрократической системы было ключевым элементом произведённых в Китае масштабных реформ. Реформаторы также предусмотрели широкую формализацию требований как к обществу, так и к самой бюрократической машине управления. В результате в Китае оформилась развитая система бюрократии, которая с высокой долей эффективности управляла китайским обществом. Доступ в данную систему был весьма затруднён с помощью системы экзаменов, она была чрезвычайно зарегулирована множеством формальных правил и требований, которые обеспечивали общую эффективность управления. Это стало действительно уникальным случаем для мировой истории древности.

Во многом это и было причиной потрясающей гибкости китайской государственной традиции. Никто из последующих многочисленных правителей Китая, включая и завоевателей из числа различных северных кочевников, не мог обойтись без китайской бюрократии. Только она была способна обеспечить эффективную эксплуатацию ресурсов Китая и последующую их концентрацию в распоряжении политического центра власти. Это не могло не привлекать всех тех, кто время от времени (например с помощью завоеваний) оказывался наверху китайской политической лестницы. Особенно показателен случай с указанными выше завоевателями из числа кочевников: все они со временем просто растворялись в китайской государственной традиции. Причём влияние бюрократической системы управления как части организационной системы государства в этом вопросе играло гораздо большую роль, нежели, например, обаяние великой китайской культуры.

Очевидно, что колоссальная концентрация ресурсов в распоряжении государства сыграла огромную роль в политических успехах империи Цинь. Большое значение имела также строгая дисциплина в армии и государстве, где всё было подчинено чётко сформулированной главной идее — ведению войн с целью завоевания всех конкурирующих царств и объединения Китая.

Таким образом, проведённые в княжестве Цинь легистские реформы обеспечили ему успех в борьбе за власть во всём Китае. Однако после завершения войны и создания колоссального, по меркам Древнего мира, государства остро встал вопрос с определением для него новой стратегической цели. Существование такой цели было принципиально важно для империи, сосредоточившей в своих руках практически все ресурсы большого Китая. При этом размер доходов, получаемых государством при помощи отлаженной системы сбора налогов с только что объединённой огромной страны, наверняка был весьма значительным. Их масштаб требовал появления соответствующей по размеру общегосударственной задачи. Причём она, по крайней мере, не должна была уступать по своему размаху предыдущей масштабной идее объединения всего Китая в рамках одного государства.

Причём характерно, что власти Цинь, в силу всё той же жёсткой логики легистского подхода к государственному устройству, не могли после победы ослабить давление на общество, например, снизить налоги и уменьшить тем самым размер изъятия из общества материальных ресурсов. Они должны были поддерживать уровень напряжения в обществе в рамках известного тезиса «ослабления народа». Например, упомянутый выше Шан Ян утверждал: «когда народ силён, армия вдвое слабее; когда народ слаб, армия вдвое сильнее»[71]. Кроме того, он высказывал мнение, что «в стране, добившейся владычества (в Поднебесной), на каждые девять наказаний приходится одна награда; в сильной стране на каждые семь наказаний приходится три награды; в стране, обречённой на гибель, на каждые пять наказаний приходится пять наград»[72]. Естественно, что во вновь созданной общекитайской империи Цинь, только что завоевавшей другие княжества, жёсткая централизация власти, включая практику преобладания наказаний над поощрениями, была составной частью политики управления государством. Тем более что большинство населения империи составляли не слишком лояльные к ней жители бывших самостоятельных княжеств.

В этой ситуации в империи Цинь и появляется идея построить Великую Китайскую стену для защиты от нападений северных кочевников, перестроив для этого старые стены пограничных царств. Она казалась достойной заменой уже выполненной к этому времени задаче объединения всего Китая. Новая цель была грандиозной и требовала соответствующего напряжения всех средств государства и общества и концентрации необходимых для строительства огромных ресурсов. И самое главное, она позволяла не отказываться от проведения той политики, которая принесла Цинь успех в борьбе за гегемонию в Китае.

Однако в итоге давление на общество оказалось слишком сильным. После смерти Цинь Шихуанди в 210 году до н.э. в стране начались восстания, которые закончились с провозглашением в 202 году одним из лидеров восставших Лю Баном новой династии Хань. Однако при новой династии практически вся система бюрократии времён Цинь, все результаты реформ Шан Яна и прочих легистов остались без изменений. «Ханьские императоры, перед которыми встала необходимость управлять огромной и многоликой империей, вынуждены были заимствовать государственную машину циньской династии и использовать на службе армию чиновников, прежде служивших Цинь»[73]. Хотя на первом этапе своего правления Лю Бан раздавал земли во владение своим соратникам и родственникам, что привело к росту сепаратизма и внутренним войнам, но после окончательного их подавления в 154 году до н.э. и завершения этого процесса при императоре У-ди[74] централизованная система власти в Китае была восстановлена. Во времена У-ди «стало абсолютно ясно, что без системы легистских идей и институтов империю, как нечто целостное и централизованное, как достаточно крепкую административную структуру, способную держать удары извне и изнутри и возрождаться при благоприятных обстоятельствах, нельзя было бы создать. Но ещё более очевидным стало понимание, что официальной идеологией прочной империи не могут быть доктрины, не ставящие во главу угла конфуцианские традиции с их моральным стандартом, культом предков и старших, патерналистской заботой администрации о нормальном существовании населения»[75]. В результате объединения сильных сторон двух концепций — практической легистской и идеологической конфуцианской — при империи Хань окончательно сформировалось организационное основание китайской государственности, которое в той или иной мере продолжает существовать до сих пор.

Совершенно очевидно, что происходящие в Древнем Китае в эпоху Цинь и Хань процессы и глобальные изменения не могли не иметь последствий для его отношений с северными кочевниками. Символический временной рубеж, с которого можно начать отсчёт новой истории в отношениях Древнего Китая и кочевых народов, населяющих прилегающие непосредственно к нему северные степные пространства, тесно связан с постройкой Великой Китайской стены. Стена стала тем символом, который окончательно отделил мир китайской государственности и тесно связанной с ней культуры Древнего Китая от степных кочевников, которые, в свою очередь, через Великую степь активно взаимодействовали с внешним миром. И хотя линия прохождения Стены неоднократно преодолевалась в обоих направлениях, как собственно китайцами, так и кочевниками, а политическое и культурное взаимодействие между ними было весьма значительно, однако свою роль в системном разделении Китая и Степи она, несомненно, сыграла.

В то же время централизованная государственность, опирающаяся в качестве идеологии на конфуцианские и легистские ценности, обеспечила резкое организационное и культурное превосходство над теми племенами, которые остались внутри границ Великой Китайской стены. В рамках единой системы с чёткими административными границами не было места самостоятельности не только отдельных царств и клановых владений, но также и оставшихся с периода Чжоу различных племён. Соответственно, древнекитайская культурная традиция получала мощную поддержку в лице организованного государства. В этой ситуации древнекитайское государство и общество приобрели по отношению к чуждым им племенам значительный ассимиляционный потенциал.

Кроме того, оба этих события — объединение Китая и постройка Стены — резко снизили возможности для оказания военного давления на Китай из северных степей. По крайней мере, очевидно, что сравнительно небольшие разрозненные племена северных кочевников были на это теперь не способны.

Причём при централизованном государстве уже не было возможностей для кочевников из разных племён поступать на службу в различные китайские царства для участия в их междоусобных войнах, что часто имело место в период Чжоу. Так, «в 317 году пять княжеств Хан, Чжао, Вэй, Янь и Ци в союзе с племенами сюнну напали на Цинь»[76]. После объединения Китая самостоятельная политика племён на китайском направлении стала невозможной. Соответственно, северные кочевники лишились определённой части доходов и тех продуктов, которые они получали из китайских царств в предшествующие годы, например, в виде платы за службу и военной добычи. Отсюда можно сделать предположение, что именно масштабные перемены в Китае стали одним из внешних стимулов к объединению отдельных, прежде разрозненных северных кочевых племён. Их целью было оказание более эффективного давления на южного соседа для обеспечения своих интересов. В результате на политическую арену выходит государство Хунну.