История степей: феномен государства Чингисхана в истории Евразии

2. Степной мир

Племена, которые были известны древним китайцам под разными обобщающими названиями, такими как жуны, ди, и, мань, отличались значительным языковым и культурным многообразием. Среди них были предки народов, говоривших позднее на тюркских, монгольских, тунгусо-маньчжурских, иранских, тибето-бирманских языках. Одни из них занимались кочевым скотоводством, другие — земледелием, охотой и рыболовством. В любом случае имевшееся племенное разнообразие наверняка было весьма значительным. Это во многом объясняется тем, что в эпоху Чжоу богатый и относительно слабый Китай притягивал к себе разные племена и предоставлял им большие возможности для удовлетворения их потребностей. При этом в связи со слабостью Китая, отсутствием в нём централизованной власти племенам не нужно было консолидировать свои силы для достижения локального успеха, что также способствовало этническому разнообразию. Особенно значительные различия среди племён наблюдались с северо-западного и северного направлений, которые были открыты для влияния со стороны всей остальной Евразии. В частности, именно здесь было много европеоидных племён, например, они составляли определённую часть населения собственно Монголии.

В III–II тыс. до н.э. «в конце эпохи неолита — и начала энеолита на востоке Монголии обитали племена монголоидного типа, занимавшиеся примитивным земледелием и собирательством, в то время как на западе существовала культура афанасьевского типа, сходная с южносибирской и алтайской материальной культурой, оставленная протоевропеоидным населением»[77]. В эпоху бронзы, с середины II тыс. в степях Евразии происходит революционный переход к пастушескому скотоводству. Этот период в Монголии тесно связан с так называемой карасукской культурой. Данная культура была широко распространена в Южной Сибири, нынешнем Восточном Туркестане, Западной и Северной Монголии и заходила на территорию Северного Китая, была она также связана с населением Казахстана и Средней Азии. «В карасукское время на территории, расположенной в Гоби и южнее её, расселялись племена, отличавшиеся от монголоидных китайцев»[78]. Происхождение карасукской культуры остаётся предметом обширной дискуссии.

Однако можно отметить, что она появилась на территории, где прежде существовала андроновская культура и впоследствии на её месте появилась тесно связанная с ней сакская культура Алтая, Южного Казахстана, Киргизии, Памира и Монголии[79]. При этом известно, что обширные степные районы Евразии в этот период были населены главным образом ираноязычными племенами. К последним с большей долей вероятности можно отнести и «андроновцев» и практически наверняка саков. Поэтому можно предположить, что племена Западной Монголии и части Северного Китая, скорее всего, относились к европеоидному ираноязычному населению. Соответственно, они вполне могли активно участвовать и в политических процессах на китайской территории в эпоху Чжоу. Существует предположение, что как раз карасукцы выступали в китайских летописях под именем динлины[80]. В любом случае очевидно, что ираноязычные племена были составной частью племенного многообразия «варварского» мира по соседству с Древним Китаем.

В то же время весьма характерно, что на протяжении длительного периода времени на территории Монголии можно было наблюдать условную границу, разделявшую монголоидное и европеоидное население. В частности, в I тыс. до н.э. здесь существовали «два типа культур скифского круга. Один тип представлен культурой плиточных могил, второй — курганами с каменной наброской»[81]. Граница между двумя данными типами могил одной культурной линии проходила по западным склонам Хангайских гор в Монголии. «В тех редких плиточных могилах, где сохранились костяки, похоронены монголоиды северной (палеосибирской ветви) этой расы, а в курганах европеоиды»[82]. Культура плиточных могил обычно ассоциируется с древним монголоидным населением Восточной Монголии. А захоронения в курганах характерны для древнего европеоидного населения Западной Монголии. С большей долей вероятности последнее относилось к ираноязычным племенам, принадлежащим к так называемому скифскому миру, широко раскинувшемуся в степной Евразии от монгольских степей до Причерноморья. При этом несомненно, что представители культуры плиточных могил из Восточной Монголии, так же как и их соседи из Западной Монголии, имели возможность взаимодействовать с Китаем. В том числе они участвовали в политических процессах на его территории.

Однако вопрос, на каком языке говорили представители культуры плиточных могил, остаётся открытым. Существует мнение, что в языковом плане данные монголоидные племена в основном принадлежали к общей пратюркомонгольской языковой общности. Данная общность, начиная примерно с середины I тыс. до н.э., постепенно делится на прототюркские и протомонгольские языковые группы. «Причём племена — носители протомонгольских языков консолидировались в Северной Маньчжурии и Северо-Восточной Монголии, а племена — носители прототюркских языков расселялись главным образом в Центральной и Внутренней Монголии, от Байкала до Ордоса»[83]. Хотя высказывалось также мнение, что неправомерно говорить об единой тюрко-монгольской языковой общности в рамках так называемой алтайской семьи языков. Скорее, можно говорить о продолжавшемся длительный период времени активном взаимодействии между носителями тюркских и монгольских языков, что обусловило взаимные значительные заимствования. В любом случае, обладал ли древний прототюркский язык общими корнями с древнемонгольским языком или он только соседствовал с ним, его носители располагались между теми, кто, с одной стороны, говорил на иранских языках, а с другой — теми, кто использовал протомонгольские языки. Следовательно, логично предположить, что население Восточной Монголии, расположенной между Западной Монголией и Маньчжурией, как раз и являлось носителем прототюркских языков.

Очень важно отметить, что та линия, которая условно разделяла в Монголии монголоидное и европеоидное, а также очень похоже, что и ирано- и прототюркоязычное население, начиная с эпохи неолита оставалась неизменной вплоть до середины I тыс. до н.э. Даже переход к кочевому скотоводству, который существенно повлиял на мобильность племён, не оказывал существенного влияния на расположение населения на территории Монголии в течение более чем тысячи лет. Это косвенно подтверждает, что в степях Монголии не было активных политических процессов, которые могли бы привести к значительным перемещениям населения.

Известно, что в степях к северу от Китая вплоть до создания государства Хунну не было отмечено появления крупных объединений, стремящихся к гегемонии над всей Степью. Более «того разные племена смогли сформировать между собой чёткую географическую границу. Соответственно существовало определённое равновесие сил, скорее всего, обусловленное отсутствием необходимости у различных племён конкурировать между собой. Причём это справедливо не только по отношению к конкуренции за всегда необходимые для ведения кочевого хозяйства свободные пастбища, но и к политической конкуренции за доминирование в Степи и эксплуатацию отношений с оседлым Китаем. Другими словами, племенам не нужно было бороться друг с другом за занимаемое ими в Степи место, столетиями их вполне устраивало имеющееся распределение территорий. Им также не стоило опасаться того, что кто-то один сможет попытаться установить политическую монополию на критически важные для кочевого хозяйства отношения с оседлыми соседями, в данном случае с Китаем.

Очевидно, что относительная организационная слабость Китая в период существования государства Чжоу, зависимость его многочисленных царств от военной поддержки кочевых соседей, которые активно участвовали в постоянных войнах между китайскими царствами, создавали условия для того, чтобы различные племена могли самостоятельно выстраивать свою политику в отношении оседлого соседа. Фактически, племена имели возможность сохранять собственную племенную структуру организации. Даже в том случае, когда они проникали на собственно китайские территории и оставались там на постоянное местожительство. Это создавало угрозу постепенной «варваризации» Китая. Тем более что до начала легистских реформ Шан Яна китайское общество не имело существенного организационного преимущества над своими организованными по племенам соседями. Таким образом, относительная слабость Китая облегчала отдельным племенам проведение в отношении него самостоятельной политики. Соответственно, от них не требовалось значительного напряжения сил. Им не нужно было консолидировать возможности нескольких племён для успешного ведения наступательной политики на китайском направлении. У них не было необходимости вести борьбу за контроль над пастбищными ресурсами, в связи с тем что излишнее население всегда могло уйти на юг, на территорию Китая. Очевидно, что именно это и стало причиной относительной стабильности расположения европеоидных и монголоидных кочевников в Монголии, столь нехарактерного для последующих временных эпох.

Однако всё изменилось в III веке до н.э. Вместо разнообразия самостоятельных кочевых племён на политической сцене появляется государство Хунну, которое начинает доминировать над всеми степными пространствами, охватывающими Китай с северо-запада и северо-востока. Причём характерно, что приход к власти шаньюя Модэ, который считается основателем государства Хунну и при котором закладывались основы его противостояния с Китаем, произошёл примерно в 209 году до н.э. Всего через год после смерти первого циньского императора Цинь Шихуанди и начала внутренних беспорядков в Китае. При этом ожесточённая борьба за власть здесь продолжалась примерно до 202 года до н.э., когда победитель Лю Бан провозгласил новую империю Хань. Именно этой китайской империи пришлось вести длительные войны с хуннами.

Возможно, что такое совпадение во времени далеко не случайно. Без всякого сомнения, объединение Китая под властью империи Цинь, и особенно строительство Великой Китайской стены, резко изменили ситуацию для северных кочевых племён. К тому же образование единого китайского государства с колоссальной концентрацией военных ресурсов и материальных ценностей резко ограничивало возможности отдельных племён. Теперь они были не в состоянии вести какую-либо более или менее эффективную самостоятельную политику в отношении Китая. Для этого они были слишком слабы. Поэтому появление идеи концентрации военных ресурсов степных кочевников для борьбы против Китая было вполне естественным. Можно предположить, что это было своего рода системной реакцией на произошедшее ранее объединение Китая.

По большому счёту, хунны во главе с шаньюем Модэ эту идею, собственно, и реализовали. Свою роль в этом, с одной стороны, наверняка сыграли субъективные обстоятельства — личные качества самого Модэ и возможности возглавляемого им племенного объединения хуннов. С другой стороны, сказалось объективное обстоятельство — стратегически выгодное месторасположение нового государства в Монголии. Если предположить, что именно объединение Китая и строительство Стены стало одной из существенных причин для появления в северных степях сильного государства кочевников, тогда в качестве реакции на военное усиление Китая автоматически резко возрастало стратегическое значение Монголии. Занимаемая хуннами позиция в Монголии, за пустыней Гоби, позволяла им оказывать давление на южного соседа, не опасаясь ответных ударов китайских войск. Одновременно эта позиция находилась в непосредственной близости от Китая. Следовательно, хунны обладали преимуществом в получении материальных ресурсов из Китая, что исторически было одной из потребностей проживавших к северу от него кочевых племён. В свою очередь, получение ресурсов из Китая и контроль над их дальнейшим распределением среди степных племён было одним из факторов усиления государственности тех же хуннов, а также всех тех кочевых племён, которые после них господствовали в прилегающих к Китаю северных степях.

При этом вопрос о происхождении хуннов и их языковой принадлежности остаётся открытым. Обычно считается, что хунны говорили на древнетюркском языке и именно с их продвижением на запад связано первое распространение по степным просторам Евразии тюркских племён, которое затем приобрело массовый характер. В то же время известно, что во времена Модэ соседями хуннов в Монголии с запада были племена юэчжей, а с востока — дунху (иначе — восточные ху). Под обобщающим названием юэчжи выступало ираноязычное население Западной Монголии, название дунху использовалось в отношении монголоязычного населения Северо-Восточной Монголии и Маньчжурии. Можно также предположить, что до того момента пока хунны не установили свою гегемонию в степях к северу от Китая, они первоначально базировались на территории Восточной Монголии, к востоку от Хангайских гор. Напомним, что именно здесь длительное время проживали древние прототюркоязычные племена, скорее всего, принадлежащие к археологической культуре плиточных могил.

На первый взгляд это подтверждает версию о тюркском происхождении хуннов. Однако некоторые исследователи на основании изучения сохранившихся хуннских слов утверждают, что хунны не были тюркоязычны. Так, например, Герхард Дерфер считает: «…можно с уверенностью сказать, что язык сюнну не был ни тюркским, ни монгольским. Вероятно, речь идёт о вымершем изолированном языке»[84]. При этом он полагает, тот факт, что «в тюркских языках и языке сюнну есть общие слова, не продвигает нас ни на шаг дальше, потому что эти общие слова первоначально являются именно гуннскими, а в тюркских языках они вторичны, заимствованы»[85]. Эдвин Пуллиблэнк пришёл к выводу, что хуннский язык, вероятно, относится к енисейской языковой семье, последними представителями которой вплоть до XIX века являлись выходцы из проживавшей на Енисее ныне вымершей этнической группы кетов. «Некоторые титулы сюнну, а также слова со значением «небо», «кислое молоко», «кумыс» позднее прослеживаются в монгольском или тюркском или обоих. Самое простое объяснение этих фактов состоит в том, что сюнну говорили на языке енисейской семьи, и монголы и тюрки, которые после них стали хозяевами восточных степей, унаследовали от них элементы культуры и политической организации вместе с соответствующей лексикой»[86]. Представленная точка зрения весьма любопытна. Хотя несомненно, что сразу возникают сложные вопросы.

Почему тогда после ухода хуннов с политической сцены в Монголии осталось в основном тюркоязычное население, которое заняло территории, населённые ранее ираноязычными юэчжами и монголоязычными дунху? Почему начало распространения тюркоязычных племён по степной Евразии также обычно связывается именно с хуннами? В принципе это легко объяснить, если согласиться с мнением, что основу населения государства хуннов составляли прототюркоязычные племена из Восточной Монголии, которые под руководством Модэ и его преемников вытеснили юэчжей и дунху с территории всей Монголии, установив здесь свою политическую гегемонию.

В то же время и версии Дерфера и Пуллиблэнка могут быть объяснены тем, что, возможно, хунны возглавляли политический союз прототюркоязычных племён, которые исторически проживали на части территории Монголии. Сами они при этом теоретически могли принадлежать и к другой языковой семье. При этом показательно, что собственно хунны под руководством отца Модэ шаньюя Туманя появились в Монголии примерно в 214 году до н.э. Они были вынуждены откочевать из приграничных с Китаем степей на север через пустыню Гоби под давлением полководца империи Цинь Мэнь Тяня[87]. До этого момента они проживали в степях к югу от Гоби и активно участвовали, как и другие приграничные племена, в политических процессах на территории Китая.

Естественно, что объединение Китая в рамках единой империи Цинь резко осложнило положение кочевых племён в китайском приграничье. В тот момент, когда шаньюй Тумань со своими людьми переходили пустыню Гоби, в Северном Китае как раз активно строилась Великая Китайская стена. Здесь концентрировались огромные военные силы империи Цинь, только что объединившей всю страну. Напомним, что легистская политическая концепция предусматривала максимально возможное изъятие ресурсов из общества и концентрацию усилий государства на решении масштабных задач. Сначала такой задачей была война за объединение Китая, затем строительство Великой Китайской стены. С точки зрения легистов война позволяла поддерживать высокий уровень мобилизации общества и таким образом обеспечивать в нём порядок. Естественно, что против сил всего Китая приграничные племена не могли устоять, часть из них была вынуждена покориться, другие под давлением китайских войск — отойти на север, среди последних, очевидно, были и хунны.

Выше говорилось об этническом многообразии различных племён, проживавших в предшествующий период непосредственно в Китае и по соседству с ним. Среди них могли быть в том числе и племена, говорившие на языках енисейской семьи. Например, во время карасукской культуры эпохи энеолита были весьма интенсивные контакты между Северным Китаем и Сибирью, в частности долиной Енисея[88]. Естественно, можно предположить, что хунны вполне могли быть выходцами из Сибири, одними из тех, кто стремился к богатствам Китая и активно участвовал в политических процессах на его территории. Соответственно, теоретически они могли говорить и на енисейских языках. Затем в результате объединения Китая хунны были одними из тех, кто под давлением войск империи Цинь отступил на север, за пустыню Гоби, на территорию Монголии. Причём первоначально они, скорее всего, прибыли в восточную её часть, населённую прототюркоязычными племенами.

Такой вывод можно сделать на основании того, что с ираноязычными юэчжами, населявшими Западную Монголию, у хуннов сразу установились сложные отношения. Можно вспомнить известную историю про то, как сам Модэ в юные годы находился в заложниках у юэчжей. В Восточной же Монголии они застали монголоидные племена, занимавшиеся кочевым скотоводством, однако не имевшие какого-либо уровня политической консолидации. Скорее всего, это как раз и были прототюрки. В сравнении с ними у хуннов было несомненное организационное преимущество, связанное с тем, что до своего прихода в Монголию они активно участвовали в политических процессах на территории Китая. Их племенной союз имел более высокий уровень политической консолидации, что было обусловлено существовавшей ранее необходимостью ведения борьбы сначала с отдельными китайскими царствами, а затем и с объединившей Китай империей Цинь. Поэтому хунны сравнительно легко смогли установить контроль нац разрозненными прототюркоязычными племенами Восточной Монголии. Хотя, с другой стороны, между ними могли быть и родственные связи. Выше высказывалось предположение, что в период ослабления Китая лишнее население из той же Монголии в случае необходимости всегда могло направиться к китайским границам.

Очевидно, что именно утверждение политически активного объединения хуннов в Монголии стало основной причиной нарушения здесь многовекового баланса сил. Юэчжи с запада, дунху с востока вынуждены были начать консолидировать свои усилия в борьбе против хуннов, которые, в свою очередь, стремились к установлению гегемонии в степях к северу от Китая. В этой борьбе соседи хуннов проиграли. Главная причина, скорее всего, заключалась именно в том, что хунны пришли из Китая более сплочённым политическим объединением по сравнению с любым достаточно аморфным объединением северных степных племён. Кроме того, возглавив проживавшие здесь прототюркоязычные племена, они резко увеличили свои возможности.

Так что тот факт, что хунны первоначально проживали в китайском приграничье в степях южнее Гоби и отступили на север под давлением циньских войск, является более важным, чем конкретная языковая принадлежность хуннов. В принципе они могли говорить на енисейских языках, могли быть монголоязычны, как, впрочем, и тюркоязычны. Однако главное заключается в том, что в любом случае они были пришельцами в Восточной Монголии, где возглавили союз местных прототюркоязычных племён.

Первыми хунны разгромили своих восточных соседей дунху. Последние «на стыке династий Цинь (221–207 гг. до н.э.) и Западная Хань (206 до н.э. — 7 г. н.э.) были разбиты сюнну, после чего часть их осела у горы Сяньби, от которой и приняла своё название»[89]. В ходе серии войн между 174 и 165 годами до н.э. хунны также одержали победу и над своими западными соседями — ираноязычными племенами юэчжей. «После 165 г. до н.э. начался великий исход большей части юэчжей на запад»[90]. При этом основная масса юэчжей направилась в Среднюю Азию, где они пересекли Сыр-Дарью и столкнулись с Греко-Бактрийским царством[91]. Впоследствии их потомки создали здесь государство кушанов.

Первые победы над соседями обеспечили хуннам усиление их армии за счёт ополчений покорённых племён, видное место среди которых наверняка как раз и занимали прототюрки, потомки древнего населения Восточной Монголии. Когда же в Китае после смерти в 210 году до н.э. императора Цинь Шихуанди начались волнения и гражданская война, усилившиеся хунны под руководством Модэ сразу же атаковали китайскую территорию. На этот раз хунны имели стратегически выгодную позицию в Монголии за пустыней Гоби и армию, заметно выросшую в размерах за счёт ополчений покорённых племён. В то время как Китай был ослаблен волнениями, связанными с падением империи Цинь.

Гибель империи Цинь и возникший в Китае хаос привлекли внимание хуннов и обеспечили им первые материальные ресурсы в виде военной добычи. Это, в свою очередь, позволило им добиться окончательной победы над западными кочевыми соседями — юэчжами. Первые успехи хуннов в Китае, очевидно, привлекли к ним различные племена, которые после строительства Стены не имели перспектив ведения самостоятельной политики в отношении Китая. Среди тех, кто признал власть хуннов, наверняка частично были также юэчжи и дунху. Кроме того, образовавшаяся монополия хуннов на получение китайских товаров и, главное, эффективность действий по их приобретению в результате первых весьма успешных военных действий во многом обеспечили их доминирование в Степи.

В результате здесь появилась новая форма кочевой государственности. Это был уже не просто племенной союз близких в этническом и языковом отношении племён и родов. В состав государства хуннов входили племена различного этнического происхождения, разной языковой принадлежности, они пополняли их армию своими ополчениями и тем самым помогали вести на равных борьбу с объединённым Китаем. Хунны, в свою очередь, наверняка обеспечивали распределение среди них части получаемых китайских товаров.

Результатом произошедших событий стало изменение существовавшей столетия расстановки сил в степях к северу от Китая. Хунны установили здесь политическую гегемонию, а её следствием стало начало масштабного передвижения враждебного им кочевого населения. Следует отметить, что в указанный период, который по времени включал в себя буквально несколько десятилетий, фактически произошло изменение основного направления движения кочевников на территориях к северу от Китая. До этого времени они двигались в основном с запада на восток, в направлении китайских земель. Напомним, что империя Чжоу в 770 году до н.э. именно под напором западных кочевников была вынуждена перенести свою столицу на восток, оставив свои земли в районе реки Вэйхэ[92]. Это главным образом было связано с тем, что кочевники традиционно стремились к развитым оседлым центрам, туда был направлен основной вектор их движения. Так было, например, в Месопотамии, в Средней Азии.

Однако с завершением реформ в Китае и установлением в северных степях господства хуннов основное направление движения кочевых племён в данном регионе меняется, теперь оно, наоборот, направлено с востока на запад. В связи с этим можно сделать предположение, что если раньше слабый Китай, разделённый на множество владений, притягивал к себе внимание различных кочевников, которые приходили на прилегающие к нему степные территории с запада, то примерно со II века до н.э. ситуация резко изменилась. По большому счёту, сильное китайское государство, наоборот, стало выталкивать их на запад.

Несомненно, что усиление Китая делало его грозным противником для небольших кочевых племён. Соответственно, для достижения результата в сложной системе взаимодействия кочевых обществ с Китаем им необходимо было найти способ объединить усилия отдельных самостоятельных племён. Их объединение в китайском приграничье и запустило механизм образования крупной кочевой государственности, начало которому положило государство Хунну.

Естественно, что любые возможные претенденты на власть в Степи, а значит, и на право эксплуатировать отношения с Китаем должны были иметь соответствующий организационный уровень, способный обеспечивать ту или иную форму консолидации племенных ополчений. Ожесточённая борьба за власть между такими объединениями приводила к периодическим поражениям кого-то одного из них. В свою очередь, поражение не оставляло им другого выхода, кроме как покинуть оспариваемые конкурентами степные территории по соседству с Китаем. При этом кочевой образ жизни обеспечивал им необходимую мобильность для перемещений на большие расстояния. В то же время имеющийся у них уровень политической организации, достигнутый в противостоянии такому серьёзному противнику, как Китай, несомненно, обеспечивал преимущество перед другими кочевыми племенами. С ними им приходилось сталкиваться в процессе миграции на обширных степных пространствах Евразии.

Таким образом, на смену продолжавшемуся тысячелетия неизменному расположению населения в центральной степной Евразии приходит энергичное движение кочевых племён по направлению из Монголии на запад. В результате фактически формируется постоянный вектор движения кочевых племён в западном направлении, что приводит к масштабным переменам. Хорошо организованные племена вследствие политических событий периодически покидали степи на границе с Китаем. В итоге они создали принципиально иную этническую историю и кардинально изменили на огромных пространствах языковую среду. Сначала хунны вытеснили на запад ираноязычных юэчжей, затем различные тюркоязычные племена вообще заменили собой иранских кочевников на всех просторах степной Евразии.

Хотелось бы ещё раз отметить, что в основу этого процесса легли конфуцианско-легистские реформы в Китае. В свою очередь, они были реакцией на слабость китайского общества в эпоху Чжоу, его неспособность противостоять внешнему воздействию, что напрямую угрожало китайской идентичности. Произошедшее в результате указанных реформ усиление китайской государственности привело к формированию имперской кочевой государственности к северу от границ Китая. А возросший в новых условиях масштаб военных столкновений между Китаем и кочевыми государствами привёл в действие механизм, который стал выталкивать всё новых и новых кочевников после их поражений в конкурентной борьбе на степные просторы Евразии. Первыми, но далеко не последними из них были юэчжи.

Хунны на долгие годы стали серьёзным противником империи Хань. Длительная борьба между ними требовала напряжения сил обеих сторон. При этом военные действия сменялись периодами мира, которые сопровождались соответствующими договорами, предусматривающими выплаты хуннам замаскированной дани в виде подарков. Это было прямым следствием эффективности политики военного давления со стороны хуннов. При этом все выплаты со стороны Китая оказывались в распоряжении политической элиты собственно хуннских племён, что способствовало усилению их власти среди всех прочих племён от Маньчжурии до Алтая. Последние оказывались на периферии хуннского государства, сохраняя свою собственную племенную организацию и идентичность. В то же время для обеспечения их лояльности хуннские лидеры обязаны были поддерживать необходимый уровень удовлетворения их потребностей в китайских продуктах земледелия и ремёсел. А это было одним из стимулов, вынуждавших хуннов к периодическому ведению войны с Китаем с целью поддержания практики выплаты подарков или открытия рынков для торговли.

Впервые в истории противостояния Китая и кочевых племён власть хуннов стала распространяться практически на все степи к северу от Китая. При этом ядром владений хуннов была территория Монголии, за пустыней Гоби. Во многом это было обусловлено мощью противостоящего им Китая, который после краткого периода хаоса после падения империи Цинь был вновь объединён империей Хань. Однако и Хань также впервые в истории Китая вынуждена была воевать с объединёнными силами всех северных кочевников. Именно во время длительных войн хуннов и Хань и сформировались главные принципы взаимодействия между Китаем и северными кочевниками, которые с небольшими изменениями просуществовали вплоть до конца эпохи крупных кочевых государств. Практически во всех случаях территория Монголии имела стратегически важное значение для противостояния Китая и соседних с ним кочевых государств.

Хотя были и исключения из данного правила. Обычно это происходило тогда, когда в Китае периодически начинался период политической нестабильности. Тогда кочевые государства переносили свою деятельность либо внутрь Китая — так было при его завоеваниях, либо передислоцировались ближе к его территории, занимая степные пространства между пустыней Гоби с севера и Великой Китайской стеной с юга. В результате территория Монголии теряла прежнее значение для кочевых государств. Однако Китай с его опытом организации и системой управления обществом всегда был способен адаптировать под свои требования любых внешних завоевателей. После восстановления его мощи прежняя система отношений со Степью сразу же восстанавливалась. Это снова приводило к возрастанию стратегического значения Монголии для новых кочевых объединений, которые сменяли друг друга. Но в любом случае существовал определённый цикл во взаимоотношениях Китая и кочевых государств, который напрямую сказывался на значении Монголии.

В то же время кочевое государство вроде того, что было создано хуннами, не было слишком устойчивым. Главным принципом его организации была иерархия племён при доминирующей роли какого-то одного племени или группы племён, остальные занимали на иерархической лестнице подчинённое положение. При этом самоуправляющиеся племена являлись в таком государстве основными структурными единицами. Здесь важно отметить, что любое расширение кочевого государства происходило без нарушения организационной структуры тех кочевых племён, которые входили в его состав. Они признавали власть сильного, в данном случае власть доминирующего племени или группы племён и обязаны были выставлять по первому требованию ополчение. Тем не менее они сохраняли свою организационную целостность, что позволяло им сравнительно безболезненно переходить из одной кочевой государственной системы в другую, без потери идентичности и принципов организации.

В основе политической организации кочевого государства лежала его военная организация, которая опиралась на ополчение племён. Все кочевники являлись воинами, и это позволяло поддерживать высокий уровень боеготовности при минимальных издержках на содержание армии. Это также позволяло обходиться без разветвлённого государственного и чиновного аппарата. Но были и серьёзные издержки такой системы для любого кочевого государственного объединения.

Во-первых, существовала зависимость от особенностей хозяйственной деятельности кочевого хозяйства. Например, цикличность ведения боевых действий в зависимости от времени года. Во-вторых, сам принцип организации войска того или иного государства из племенных ополчений делал его зависимым от лояльности племён. Следовательно, и организационная целостность государства напрямую зависела от его способности контролировать племена и обеспечивать их политическую лояльность.

Фактически любое кочевое государство строилось по принципу мозаики. Присоединение к нему какого-либо племени означало установление той или иной степени зависимости от доминирующего в данном государстве рода или племени. Это увеличивало число структурных единиц, признававших власть данного государства, вернее, того племени или группы родственных ему племён, которые находились в центре его политической системы. Все остальные находились в разной степени удалённости от данного центра. Можно привести в качестве примера ситуацию в Уйгурском каганате, который доминировал в степях Монголии в VIII–IX вв. н.э. «Следуя старой тюркской традиции, уйгуры, сами представлявшие собой кочевое объединение, поставили в вассально-данническую зависимость ряд других (карлуков, теленгутов, татар, киданей, кыргызов и других). Социально-политическая организация последних практически не была существенно изменена. По сведениям китайских источников, уйгуры посылали специальных чиновников к своим кочевым вассалам, чтобы следить за поступлением ежегодной дани. Но часть подчинённых племён (например, басмылы и восточные карлуки) считалась юридически равноправными»[93]. То есть, сохраняя свою внутреннюю организационную структуру, басмылы и карлуки были в большей степени, чем другие племена, приближены к политическому центру уйгурского государства, будучи интегрированы в клановую систему уйгурского племенного союза. «В VIII веке при кагане Пэло уйгуры и подчинённые им басмылы и карлуки составили в государстве уйгуров 11 було — 9 кланов уйгуров плюс бу «гостей», басмылов и карлуков»[94]. Статус «гостей» фактически означал максимально высокую степень интеграции зависимых племён и их приближённости к господствующему племени, что наверняка было связано с уровнем их лояльности в отличие от остальных зависимых племён. Налицо своеобразная иерархия племён, их ранжирования по степени лояльности и обстоятельствам присоединения к государству.

Аналогичная ситуация была и в существовавшем несколько ранее Тюркском каганате. «Подчинив киданей, тюрки послали тутука «управлять ими», покорёнными тюрками шивэй управляли три тутука. Таким образом, тутук являлся наместником кагана, посланным управлять покорёнными народами и государствами и собирать с них налоги в пользу кагана»[95]. Но важно отметить, что и в этом и в любых других случаях организационная структура племён сохраняла свою неизменность.

Можно вспомнить также ситуацию с державой Хунну. «В 203–202 гг. шаньюй Модэ вёл войну на северной границе, где подчинил владения: хуньюй — племени родственного хуннам, кюише — кипчаков (динлинского племени, обитавшего на севере от Алтая), их восточных соседей динлинов, живших на северных склонах Саян, гэгунь-кыргызов, занимавших территорию Западной Монголии, и неизвестного народа цайли»[96]. Заметим, что подчинение в данном случае не означает присоединения как такового. Все остаются на своих местах. Максимум, на что идёт победитель, это меняет по своему желанию лидера покорённого племени. Так, другой хуннский шаньюй Цзюйдихэу отдал своему пленнику китайскому полководцу Ли Лину в управление область и племя хагасов[97]. И позже, в 90 году до н.э., во время войны против Китая Ли Лин во главе хагасов выступает в поход по требованию хуннского шаньюя. Несение военной службы является главным требованием, которое государство выдвигает подчинённым ему племенам.

Но такая система организации государства не выглядит устойчивой. В случае военного поражения или ослабления государства по тем или иным причинам, то есть при любом изменении политической конъюнктуры, происходит его моментальный распад на составляющие части. Государство разделяется на отдельные племена или рода. Так в конечном итоге случилось и с хуннами. «Летом 71 г. до н.э. усуни с запада, ухуани с востока, а восставшие динлины с севера ворвались в хуннские земли и без устали рубили ослабевших и деморализованных хуннов. Но самое страшное заключалось в том, что от Хунну отделились все подвластные владения и даже собственно хуннские рода, например Сижу»[98]. Подобная ситуация была типична для многих государств, образованных кочевниками в домонгольскую эпоху. Например, когда произошло ослабление империи Ляо, созданной кочевыми племенами киданей, первыми от них ушли племена, занимавшие подчинённое положение. «Цзиньский губернатор Ань Чжун-жун представил цзиньскому императору челобитную, в которой говорил, что туюйхуни, восточные и западные туцзюэ, хуни, циби и шато выражают желание изъявить покорность Китаю. Правитель дансянов и правители других государств также сдали грамоты о назначении на престол, полученные ими от киданей, и все они говорили, что государство Ляо угнетает их»[99]. Отсутствие политической устойчивости было главной характерной чертой всех государств, созданных кочевыми племенами в эпоху до появления государства Чингисхана.

Однако для нас самым важным является то, что до начала эпохи Чингисхана племена или рода были основными структурными единицами, из которых состояло любое кочевое государственное объединение. Надо отметить, что, несмотря на всю политическую неустойчивость, такая система выглядела очень органичной и обеспечивала преемственность и непрерывность развития любых линий, связанных с конкретными племенами, в том числе и линии этногенеза. Потому что кочевые государства или объединения племён могли образовываться и исчезать, племена чаще всего сохранялись на прежних местах. За исключением, конечно, периодов глобальных потрясений, вызывавших масштабные перемещения племён в географическом пространстве.

Здесь есть ещё одна интересная деталь, касающаяся названий тех или иных племён. Надо отметить, что смена их названий или самоназваний была очень распространена в Степи. Очень часто подчинение тому или иному государству, образованному тем или иным племенем или союзом племён, вело к принятию подчинённым племенем его названия. В одних случаях это был акт политической лояльности, в других — обеспечивал преимущества в статусе.

Так, в том же киданьском государстве Ляо принадлежность представителей других племён к киданям означала получение ими серьёзных преимуществ. «Между р. Оршунь и оз. Хулун обитало татарское племя тэрат, а в районе между Орщунь и Халхин-Голом кочевали унгираты. Оба эти народа были включены в число собственно киданьских (внутренних — по терминологии Ляоши), то есть причислены к киданям, что давало им преимущества по сравнению с племенами, не входившими в состав киданей»[100]. В то же время участие ополчений различных племён в военных действиях всегда проходило под политическими знамёнами кочевого государства и соответственно под названием племени, которое играло в данном государстве доминирующую роль. «(Полководец из династии Сун в Южном Китае) Цзинь-ван встретил вождя племени си Тунэя с пятью тысячами всадников, которые окружили его. Тогда (другой сунский полководец) Ли Сы-чжао ударил во фланг киданям, после чего они отошли»[101]. Здесь мы видим тождество терминов. С одной стороны, сунские полководцы воюют с ополчением племени си, подчинённым киданям, с другой — они называют воинов племени си киданями, так как последние входят в состав киданьской армии. Естественно, что подчинённые племена, входившие в состав того или иного государственного объединения, на страницах истории часто выступали под именем доминирующего племени. Другое дело, что они сохраняли свою организационную самостоятельность. Соответственно племенные границы служили серьёзным препятствием на пути их интеграции в состав господствующего племени.

В любом случае устойчивость государств, созданных кочевниками, как, впрочем, и неизменность племенных названий, была весьма условным понятием. Степень их зависимости от политической конъюнктуры того или иного исторического момента была очень высока. По большому счёту, неизменными были только образ жизни и отношения с оседлым населением, в данном случае с Китаем.

Со своей стороны, Китай при империи Хань после долгой борьбы с хуннами также постепенно выработал свою тактику действий по отношению к северным кочевникам, которая впоследствии активно использовалась другими китайскими государствами. Её характерной особенностью стало привлечение части кочевников на службу, при этом для их размещения активно использовались близлежащие к Китаю степи между пустыней Гоби и Великой Китайской стеной. Это позволяло государству в Китае получать в своё распоряжение зависимые воинские подразделения из кочевников. Они были способны не только представлять собой буфер в отношениях со степными государственными объединениями, но и совершать походы за пустыню Гоби в Монголию. Кроме того, это давало возможность ослабить любого потенциального противника, претендующего на объединение кочевых племён ради реализации программы войны с Китаем. Такой возможный претендент смог бы рассчитывать на меньшее количество племенных ополчений.

Так и империя Хань, следуя указанной выше тактике, смогла, в конце концов, расколоть тех же противостоящих ей хуннов на южных и северных. В 48 году н.э. часть хуннов откочевала в Китай и оказалась под китайским протекторатом на степных территориях между Гоби и Великой Китайской стеной. Это автоматически ослабило военно-политические возможности тех хуннов, которые остались собственно в Монголии. Одним из последствий ослабления хуннского государства и снижения военного потенциала стала потеря им в 58 году Маньчжурии, где племена сяньби и ухуаней заключили собственные договора с Китаем[102]. В результате хуннам в Монголии пришлось воевать и со своими южными соотечественниками, и с монголоязычными племенами сяньби и ухуаней, а также северными динлинами. Показательно, что отпадение целого ряда ранее зависимых племён не только снижало численность армии, но и автоматически увеличивало число противников. Один раз начавшийся процесс распада хуннского государства на составные части было уже невозможно остановить. В 93 году хунны вынуждены были покинуть Монголию, которую заняли их противники — сяньби. Характерно, что при этом многие из ранее зависимых от хуннов племён Монголии остались на месте. «Оставшиеся рода сюнну, которые всё ещё насчитывали свыше 100 тыс. юрт, стали называть себя сяньбийцами, подчинились сяньбийцам, и с этого времени началось постепенное усиление сяньбийцев»[103]. Подчинение данных племён наверняка происходило без нарушения их организационной структуры, а принятие названия господствующего племени можно считать символическим актом признания подчинённости.

На примере хуннов фактически можно наблюдать, как происходил процесс становления, а затем и распада кочевой государственности имперского образца. Все те факторы, которые играли в пользу хуннов в период их успехов в борьбе против Китая в эпоху становления империи Хань, стали играть против них в условиях укрепления её мощи. Если при Модэ и его преемниках хуннский племенной союз стоял во главе государства, объединявшего военные силы всех северных кочевых племён ради принуждения Китая к выплатам дани, то при последних шаньюях необходимые продукты земледелия и ремёсел уже можно было получить через прямое подчинение Китаю или союзнические отношения с ним.

В этих условиях отдельные племена могли проводить самостоятельную политику в отношениях с Китаем и южные хунны подали этому пример. Теперь каждое из крупных племён как субъектов степной политики старалось самостоятельно договориться с китайской стороной, например, с помощью оказания ей услуг, в частности в борьбе против тех же хуннов. Соответственно, распад политической системы хуннского государства стал неизбежен. Оно могло существовать только на условиях полного доминирования во всех северных степях. Со своей стороны, Китай поддерживал процесс поэтапного отделения разных племён от единого кочевого государства, что постепенно сокращало военную и политическую мощь последнего. В итоге пределы такого государства ограничивались почти исключительно его центральным ядром, в роли которого обычно выступали этнически близкие друг другу племена.

Однако даже после решения проблемы существования государства хуннов Китай всё равно был не в состоянии контролировать территорию Монголии за пустыней Гоби. Поэтому империя Хань предпочитала управлять процессами в Степи с помощью воинских сил зависимых от неё и подконтрольных ей кочевников, проживавших в степях южнее Гоби. Они составляли своего рода защитный пояс, предназначенный для отражения нападений с севера. В свою очередь, занявшие территорию Монголии сяньбийские племена после поражения хуннов по мере сил пытались продолжать их прежнюю политику в отношении Китая. Они совершали нападения на его территорию, вынуждали его заключать договоры об открытии торговли.

Империя Хань, которая только что справилась с хуннами, продолжила доказавшую свою эффективность политику и в отношении сяньбийцев. Последним пришлось вести войны как против южных хуннов, состоявших на службе Китая, так и против всех своих соседей с востока, запада и севера, многие из которых имели договора с Китаем. Естественно, что в этих условиях было очень трудно добиться какого-либо успеха, тем более в противостоянии со всё ещё сильным ханьским Китаем.

В данной конкретной ситуации у сяньбийцев не было главного политического условия для образования успешной кочевой государственности на территории Монголии — наличия по соседству относительно слабого Китая. «Относительно слабого» здесь имеет значение в том плане, что в случае существенного ослабления Китая также нет необходимости в единой кочевой государственности в северных степях. Потому что в такой ситуации каждое крупное племя имеет все возможности для проведения самостоятельной политики. Это в полной мере подтвердили последующие события.

Сяньбийцы тем не менее не ослабляли своего пусть даже не слишком организованного давления на Китай. Наиболее крупный успех был достигнут ими при Тяньшихуае (умер в 181 г.), который успешно вёл войны с Китаем, разбил динлинов и отбросил остатки хуннов дальше на запад[104]. Однако этот успех сяньбийцев не был закреплён. Им так и не удалось образовать государство с более или менее концентрированной политической властью по тому образцу, который существовал во времена Хунну. Соответственно не произошло и восстановления прежней системы отношений степных племён и Китая, который существовал ранее при хуннах.

Возможно, это было связано с тем, что как раз вскоре после смерти Тяньшихуая произошло ослабление Китая. Следствием чего стало изменение характера его отношений с северными кочевниками. В 184 году в Китае началось восстание «жёлтых повязок», которое ознаменовало собой длительный период внутренней нестабильности и гражданских войн, в результате которых империя Хань пала. В возникшей ситуации хаоса Китай сразу же столкнулся с экспансией различных племён сяньбийцев, которая осуществлялась одновременно и из Маньчжурии и из Монголии. Любопытно, что при этом не существовало какой-либо согласованной единой сяньбийской политики завоеваний. Среди них сразу выделилось несколько крупных племён, каждое из которых проводило на территории Китая самостоятельную политику. При этом зачастую они были настроены враждебно по отношению друг к другу.

Серьёзным образом ослабленный в результате восстаний, Китай предоставил сяньбийским племенам возможность вести между собой на его территории конкурентную борьбу за власть. «Всего сяньбийскими племенами мужун, цифу и туфа в период «Шестнадцати государств пяти северных племён» было создано на территории Северного Китая шесть династий, из них четыре мужунами»[105]. В этой борьбе помимо сяньбийцев участвовали также и зависимые ранее от империи Хань южные хунны и ряд прочих племён, например, дансяны, тибетцы. Характерно, что в условиях политического хаоса в Китае именно племенная солидарность на некоторое время обеспечивала им тактическое преимущество. Она позволяло добиваться локальных политических успехов, что вылилось в появление целой череды отдельных царств, созданных данными племенами на китайской территории. Однако затем они начинали воспринимать китайскую государственную традицию, что приводило к размыванию племенной солидарности. В итоге победителем в этой весьма длительной борьбе различных племён за власть оказалось сяньбийское племя тоба, которое создало на севере Китая новую империю Тоба-Вэй.

Практически одновременно с объединением Северного Китая под властью империи Тоба-Вэй в начале V века в степях Монголии начинает усиливаться государство жужаней, или жуанжуаней. Характерно, что в Монголии за пустыней Гоби во время масштабных войн в Китае в III–V вв. и борьбы между собой многочисленных царств, практически не было заметно какой-нибудь политической активности. Судя по всему, это было связано с тем, что основная масса кочевых племён из Монголии, в основном сяньбийского происхождения, переместилась либо на территорию собственно Китая, либо в близлежащие с ним степи. Очевидно, что военный потенциал их племенных ополчений был востребован в условиях жёсткой конкурентной борьбы за власть. Но после образования в Китае нового централизованного государства — империи Тоба-Вэй автоматически возросло и значение Монголии. Объединённые силы расположенных здесь кочевых племён, будучи защищёнными пустыней Гоби от атак со стороны новой империи, представляли для неё серьёзную угрозу. Такое объединение возглавили жуанжуани.

Принято считать, что жуанжуани были монголоязычны[106]. «Скорее всего жуанжуани объяснялись по сяньбийски, то есть на одном из диалектов монгольского языка, так как, переводя титулы их ханов на китайский язык, китайский историк указывает, как они звучали в подлиннике — «на языке государства Вэй», то есть на сяньбийском»[107]. В то же время в их подчинении находилось сравнительно большое количество зависимых племён. Среди них очевидно, преобладали говорившие на тюркских языках. Напомним, что после 93 года в Монголии осталось большое число ранее зависимых от хуннов племён, которые стали называть сяньбийцами. При этом обычно считается, что «внутри гуннской конфедерации преобладали племена, говорившие, по-видимому, на древнейших тюркских языках»[108]. Наследники именно этих племён, судя по всему, и составили основную массу населения Монголии после ухода с её территории значительной части сяньбийцев, которые в III–V веках активно участвовали в войне в Китае.

Очевидно, что гегемония монголоязычных жуанжуаней была следствием предшествующего доминирования на территории Монголии сяньбийских племён, которые обосновались здесь после разгрома хуннов. В то же время сяньбийское представительство в Монголии наверняка сократилось. В связи с тем, что существенная часть населения в предшествующие века направилась в Китай. Значительный отток населения привёл к появлению свободных пастбищных земель и постепенному увеличению здесь численности тех тюркоязычных племён, которые после поражения хуннов признали политическое господство сяньбийцев.

В течение всего V века жуанжуани с переменным успехом вели борьбу с империей Тоба-Вэй. Хотя эта новая китайская империя, основанная сяньбийским племенем тоба, периодически наносила жуанжуаням тяжёлые поражения, тем не менее последние всегда могли отступить на север или северо-запад. Войска империи Тоба-Вэй не могли окончательно разбить жуанжуаней и тем более установить прочный контроль над территорией Монголии.

В то же время длительные изнурительные войны с империей Тоба-Вэй, особенно во второй половине V века, которые сопровождались целой чередой поражений жуанжуаней, неизбежно вели к ослаблению их позиций в самой Степи. Главная сложность, возможно, заключалась в том, что они были не в состоянии выполнить основную функцию эффективной кочевой государственности — обеспечение (путём либо успешной войны, либо получения дани в виде подарков после завершения такой войны, либо торговли) снабжения кочевых племён продуктами земледелия или ремесленного производства из оседлого Китая. Меж тем жуанжуани постоянно требовали от зависимых племён активного участия в данной войне.

В результате общая неэффективность ведения войны против Тоба-Вэй, большие потери и отсутствие поступления товаров из Китая создавали условия для роста недовольства среди зависимых племён. Так, в 490 году на западе жуанжуаньских владений, в районе Алтая, произошло восстание тюркрязычных телеских племён, которые пользовались поддержкой со стороны Китая. При этом империя Тоба-Вэй и телесцы некоторое время вели совместные боевые действия против жуанжуаней одновременно с запада и с востока[109]. Хотя данное восстание и закончилось неудачей, оно продемонстрировало, что Китай при Тоба-Вэй был вполне способен эффективной политикой среди зависимых от жуанжуаней племён попытаться ослабить их влияние в Степи. Любые выступления зависимых племён против жуанжуаней не только требовали выделения военных сил для их подавления, но и сокращали их военные возможности. Потому что это лишало существенной части племенных ополчений, в указанном выше случае выходцев из числа тюркоязычных телесцев. Заметим, что, несмотря на стратегически выгодное расположение жуанжуаней в Монголии, длительный период неудачных военных действий против сильного китайского противника, а также отсутствие в связи с этим каких-либо поступлений ремесленных товаров и продуктов земледелия способствовали постепенному ослаблению их государства. Главной причиной этого, скорее всего, были проблемы с обеспечением лояльности зависимых племён, недовольных не очень выгодной для них ситуацией.

В свою очередь, указанные племена старались избежать обременительной зависимости от жуанжуаней. Участие на их стороне в войнах против Тоба-Вэй не только не приносило каких-либо результатов, но и требовало от племён серьёзных издержек. Одним из способов решения данной проблемы в условиях V века был уход на запад. Надо отметить, что процесс перемещения племён из-под власти жуанжуаней в западном направлении происходил в течение практически всего срока их господства в приграничных с Китаем степях. «Возникновение могущественного Жужаньского каганата и его неудержимая экспансия на запад в начале V в. оказали решающее влияние на неустойчивый силовой баланс кочевого мира евразийских степей. Западная группировка огуров (тюркоязычных огурских племён теле. — Прим. авт.) покинула казахско-джунгарские просторы и перешла Волгу; по представлению китайских историографов, несколько десятков племён теле ушли на запад от Западного моря»[110]. В целом длительная миграция тюркоязычных племён, продолжавшаяся в период господства в Монголии жуанжуаней, сыграла огромную роль в окончательном изменении этнополитической ситуации в Евразии.

Хотя возникает вопрос: являлось ли такое масштабное переселение тюркоязычных племён с востока на запад результатом давления со стороны монголоязычных жуанжуаней или, напротив, это стало как раз следствием неудач последних в борьбе за ресурсы Китая? Скорее всего, можно предположить, что жуанжуани были не в состоянии предложить зависимым от них племенам, в том числе и тюркоязычным, никакой другой альтернативы, кроме ведения малоперспективной и очень тяжёлой войны с могущественной империей Тоба-Вэй. В которой они к тому же терпели перманентные поражения. В то же время более многочисленные тюркоязычные племена не могли самостоятельно сформулировать какую-либо политическую альтернативу жуанжуаньскому господству. Возможно, потому, что у такой политики не было никакого будущего в связи с впечатляюще эффективной политикой со стороны сильного Китая.

Кроме того, под властью жуанжуаней было довольно много различных племён, естественно, всем им было непросто добиться согласования своих действий. В результате те из числа подчинявшихся жуанжуаням кочевых племён, которые не хотели участвовать в безнадёжной войне на их стороне, предпочитали откочёвывать на запад. То есть можно предположить, что масштабное перемещение кочевого населения из Монголии на запад, продолжавшееся довольно длительный период времени, было вызвано не давлением со стороны жуанжуаней, а скорее неэффективностью их политики ведения войны с империей Тоба-Вэй. Для жуанжуаней же весь смысл их политических устремлений был связан именно с борьбой с Китаем. Кроме того, по мере увеличения числа тюркоязычных племён, уходивших от власти жуанжуаней на запад, для них самих данное направление становилось все более недоступным в силу враждебных отношений с ушедшими.

Таким образом, политические отношения степных племён (объединённых в данном случае в составе государства жуанжуаней) с Китаем привели к постепенному вытеснению некоторых из них из района китайско-монгольского приграничья на запад. В очередной раз проявил себя механизм взаимодействия Китая с соседними кочевыми народами, который сформировался после известных реформ III–II вв. до н.э. в этой стране. В результате образовалась мощнейшая волна переселенцев, состоящая из тюркоязычных племён. При этом надо отметить, что успешному продвижению переселенцев способствовало их организационное преимущество, которое сказывалось при столкновениях с конкурентами на всём пространстве степной Евразии. Во многом этому способствовал высокий уровень их политической консолидации, являвшейся наследием их прежнего нахождения в составе жуанжуаньского государства и участия в войнах против Китая. Политическая консолидация, в свою очередь, обеспечивала более высокий уровень мобилизации и концентрации усилий племенных ополчений для достижения тактического успеха. Во многом благодаря этому тюркоязычные племена сравнительно быстро заняли степные пространства вплоть до Причерноморья на западе и владений Сасанидского Ирана в Средней Азии на юге и юго-западе.

В то же время на востоке ситуация стала постепенно меняться. Главные события в очередной раз произошли в Китае, где в начале VI века в империи Тоба-Вэй начинается острый политический кризис, который постепенно приводит к её распаду. В 524 году на севере этой страны происходит восстание против центрального правительства, для подавления которого оно вынуждено было пригласить жуанжуаней. Характерно, как в данном случае ослабление Китая опять создаёт условия для автоматического усиления северных кочевников. Свой исторический шанс на этот раз получают жуанжуани, которые на фоне явной слабости империи Тоба-Вэй попытались вернуться на прежние доминирующие позиции влиятельного степного государства. Причём не только по отношению к Китаю, но и ко всем многочисленным племенам как с запада, так и востока от Монголии, многие из которых откололись от жуанжуаньского государства в предшествующие годы.

По мере развития кризиса в империи Тоба-Вэй происходит её распад на два враждебных государства. В 545 году Восточная империя Вэй начинает войну против Западной империи и привлекает на помощь жуанжуаней. В свою очередь Западная империя пытается найти союзников в Степи и обращается к зависимым от жуанжуаней тюркоязычным кочевникам, часть которых возглавляется князем Бумыном[111]. Таким образом, Западная империя Вэй фактически создаёт условия для появления политической альтернативы жуанжуаням. В связи с тем, что к этому моменту противоречия между ними и зависимыми от них тюркоязычными племенами были уже весьма высоки, представители последних не преминули воспользоваться представившимися им возможностями. Собственно организационная структура кочевого общества с его делением по племенам создавала условия для их отделения при появлении благоприятных обстоятельств. Тем более если между доминирующими и зависимыми племенами существовали языковые различия, как это было в ситуации с монголоязычными жуанжуанями и зависимыми от них тюркоязычными племенами. Несомненно, что последнее обстоятельство имело большое значение, оно способствовало дополнительному самоопределению племён по принципу «свой — чужой» и явно облегчило дальнейшие действия князя Бумына против жуанжуаней.

Среди тюркоязычных племён Монголии возглавляемое Бумыном племя ашина было одним из многих, которое, в свою очередь, входило в состав кочевого объединения, сложившегося в V веке на Алтае. «До создания каганата слово «тюрк» означало лишь название союза десяти (позднее двенадцати) племён, сложившихся вскоре после 460 года на Алтае. Это значение сохранялось и в эпоху каганатов. Оно отражено древнейшими тюркскими текстами в выражении «тюрк бодун»; слово «бодун» как раз и означает совокупность, союз племён (из «бод» — племя), народ состоящий из отдельных племён. Этим же словом «тюрк» было обозначено и государство, созданное собственно тюркским племенным союзом, — Тюрк эль»[112]. Именно к этому объединению перешла политическая инициатива в Степи, что можно считать субъективным фактором, оказавшим огромное влияние на последующие события. Главным результатом стало то, что название вполне конкретного племенного объединения стало общим для огромного массива различных тюркоязычных племён, которые к моменту образования каганата уже распространились в Евразии вплоть до причерноморских степей. «Само слово турк означает «сильный, крепкий». Согласно А.Н. Кононову это собирательное имя, которое впоследствии превратилось в этническое наименование племенного объединения»[113]. В то же время несомненно, что объединившиеся под властью Бумына и его потомков различные тюркоязычные племена сохраняли тем не менее свою самостоятельность и организационную целостность.

В 551 году Бумын получил в жёны китайскую царевну из Западной империи Вэй, что обеспечило ему признание его легитимности в глазах остальных тюркоязычных племён и политическое лидерство. В том же году Бумын начинает войну и разбивает жуанжуаньского хана Анахуаня, и с этого времени в Монголии начинает своё существование новое государство кочевников — Тюркский каганат. Важно подчеркнуть, что победа Бумына и появление каганата происходит в ситуации, когда Китай был чрезвычайно ослаблен. Вследствие этого произошло кардинальное изменение политической ситуации в приграничных степях. Разгром жуанжуаней при одновременном сохранении раскола Северного Китая на два государства создали условия для появления новой гегемонии среди северных кочевников. При этом союз с Западной империей Вэй обеспечил новому политическому объединению тюрков получаемые на регулярной основе значительные выплаты, что естественным образом усиливало его позиции в северных степях. «Согласно союзному договору империя Чжоу (западная империя Вэй. — Прим. авт.) выплачивала тюркютам ежегодно по 100 тыс. кусков шелковых тканей»[114]. Причём получателем выплат из Китая было именно племя Бумына и его потомков. Для них сложилась чрезвычайно благоприятная ситуация. Полученные доходы автоматически превратили племя ашина — отдельную часть племенного союза тюрков — в доминирующую силу в северных степях. Такое доминирование стало возможным благодаря длительной борьбе между двумя враждующими китайскими царствами, каждое из которых нуждалось в поддержке северных кочевников. Данная ситуация обеспечивала большими доходами людей Бумына и союзные с ним племена. Это, в свою очередь, автоматически усиливало военные возможности образованного ими Тюркского каганата в связи с привлечением на его сторону всё новых и новых племён. Это давало возможность оказывать ещё более решительное давление на китайские царства и в результате увеличивать число поступающих от них товаров.

Так, например, в 572 году тюркский «Тобо-хан заключил мир с империей Ци (восточная империя Вэй. — Прим. авт.), не порывая с империей Чжоу (западная империя Вэй. — Прим. авт.). Когда же последняя осмелилась отказаться от взноса дани, одной военной демонстрации тюркютов оказалось достаточно для восстановления исходного положения»[115]. Очевидно, что это не могло не привести к резкому увеличению доходов политического руководства Тюркского каганата. Ещё раз отметим, что для утверждения власти в Степи очень важно было контролировать процесс получения товаров из Китая. То, что во главе данного процесса в период борьбы с жуанжуанями оказался Бумын, его потомки и его племя, по большому счёту и обеспечило им в дальнейшем установление политической гегемонии. То есть монополия на получение товаров из Китая в виде дани или подарков автоматически усиливало власть над другими степными племенами, которые, в свою очередь, усиливали его военные возможности за счёт собственных племенных ополчений.

Необходимо отметить, что во второй половине VI века сложилась чрезвычайно выгодная для нового государства ситуация. С одной стороны, у него не было необходимости вести тяжёлые изнурительные войны с единым сильным Китаем, как это происходило в эпоху противостояния Хунну и империи Хань. С другой — оно не завоёвывало китайские территории. Это потребовало бы от каганата усилий по организации управления ими, как это происходило в более ранние времена. Например, когда Северным Китаем управляли сяньбийские племена, в частности тоба.

Оба этих обстоятельства, несомненно, оказали большое влияние на дальнейшее развитие ситуации. Тюркам не нужно было концентрироваться исключительно на делах в Китае, что было характерно сначала для Хунну, а впоследствии для сяньбийцев тоба. Тюрки же, напротив, практически сразу же после победы над жуанжуанями переключили своё внимание на запад и начали интенсивную экспансию в этом направлении.

В определённой степени можно предположить, что именно обстоятельства их отношений с Китаем и создали все условия для экспансии Тюркского каганата в западном направлении. Во многом это было связано с указанной выше, по-своему уникальной ситуацией. Соседствующее с Китаем кочевое государство, без прямого контроля его территории, имело возможность изымать большую часть производимого на территории двух враждующих китайских царств самого Ценного китайского продукта — шёлка. В данный период шёлк являлся наиболее привлекательным предметом всей торговли между Востоком и Западом. В результате в руках у тюрков оказались огромные запасы поступавшего из Китая шёлка. В то же время главные рынки сбыта данной продукции находились на западе, где её основным покупателем была Византийская империя. Выход к её границам был осуществлён тюрками в самые сжатые сроки.

Уже в 552 году младший брат Бумына Истеми-каган начал своё движение на запад, в 558 году тюрки достигли Волги, в 560 году подписали договор с Ираном против эфталитов в Средней Азии[116]. В 565 году Истеми завоевал Чач (Ташкент) и в битве у Карши разбил эфталитов. «Тюркюты требовали, чтобы Иран выплачивал им ту дань, которую раньше давал эфталитам, и открыл дорогу через свою территорию для согдийских торговцев шёлком, которые теперь стали подданными тюркютского кагана. Так как Хосрой категорически отверг эти домогательства, тюркютское войско двинулось к иранским границам, но, встретив мощные укрепления, воздвигнутые персами в Джурджане, не решилось атаковать их. В 571 году между тюркютами и Ираном был заключен мир. Границею между ними стала река Аму-Дарья»[117]. Не добившись открытия торгового пути через Иран для накопленных ими к этому времени огромных запасов китайского шёлка, тюрки направились к границам основного покупателя шёлка — Византии — северным путём.

Примерно в 571 году всё тот же Истеми появился на Северном Кавказе, здесь ему подчинились племена болгар, беленджер и хазар, «которые изъявили ему покорность и сообщили, что цари Персии обычно платили им деньги с условием, чтобы они не нападали на их землю»[118]. В 576 году его сын Турксанф осуществил вторжение в Крым[119]. Необходимо отметить, что подобная экспансия, осуществлённая в столь сжатые сроки и с такими впечатляющими результатами, вряд ли была бы возможной, если бы не произошедший ранее чрезвычайно активный процесс масштабной миграции тюркоязычных племён из Монголии на запад. Напомним, что в V — начале VI века племена, родственные населению вновь образованного Тюркского каганата, стремились выйти из-под власти жуанжуаней. Тем самым они хотели избежать необходимости вести обременительные и неэффективные войны с Китаем во времена могущественной империи Тоба-Вэй.

При этом существовало ещё определённое количество тюркоязычных и тюркизированных племён, появившихся в западных степях в более ранние времена сразу после гуннского нашествия на Европу. Очевидно, что для всех тюркоязычных племён имело значение появление в Монголии нового, родственного им государства, которое осуществляло доминирование над Китаем. К тому же они не могли не обратить внимания на имевшиеся в его распоряжении огромные ресурсы из числа китайских товаров.

Возможно, именно поэтому распространение власти Тюркского каганата на обширные пространства степной Евразии было сравнительно недолгим и не потребовало слишком больших усилий. Да и у такой политики была весьма практическая цель — обеспечить рынки сбыта китайских товаров, полученных тюрками в виде дани. Заметим, что в приведённой выше цитате указывалось, что хазары и болгары подчинились тюркскому представителю добровольно. Родственные связи, несомненно, сыграли здесь свою роль, но также большое значение имел шёлк, которым обладали тюркские каганы, и связанные с этим возможности. Соответственно, от Истеми-кагана и его тюрков не требовалось больших военных усилий для установления гегемонии над обширными степными пространствами Евразии, равно как и переселений больших масс народа из Монголии. Все необходимые им военные ресурсы уже находились на своих местах, в частности на том же Северном Кавказе. От тюркских каганов требовались организационные усилия и те материальные возможности, которые предоставлял им Китай.

Однако такая благоприятная для тюрков политическая ситуация продолжалась недолго. В 581 году в империи Бэй-Чжоу (западная империя Вэй. — Прим. авт.) произошёл переворот, который возглавил полководец Ян Цзянь, провозгласивший новую империю Суй. Несомненно, что данный переворот во многом стал реакцией на обременительную зависимость Бэй-Чжоу от Тюркского каганата. Характерно, что империя Суй первым делом прекратила практику выплаты дани тюркам. При этом она сумела выдержать немедленно последовавший вслед за этим военный натиск с их стороны. В свою очередь, целый ряд неудач в войне против Суй привёл к началу распрей среди тюркской элиты, в результате которых уже в 584 году часть тюрков подчинилась Китаю[120]. Вполне возможно, что это и было связано с отсутствием практического результата в войне с новой китайской империей.

Прекращение поступлений товаров из Китая, несомненно, нанесло удар по интересам Тюркского каганата. В частности, резко снизились возможности военно-политической элиты удовлетворять потребности зависимых племён и их племенных ополчений. Напомним, что если для ведения обычного кочевого хозяйства производимых им продуктов было в целом вполне достаточно, то для кочевой государственности требовались регулярные поступления из земледельческих районов. Тактика Суй в этом смысле оказалась вполне эффективной. Выдержав первый удар, она затем предложила желающим из числа тюрков произвести выплаты, но на новой основе, уже в качестве зависимых от Китая племён.

В результате после примерно 584 года Тюркский каганат, в котором в междоусобной борьбе победил Кара-Чурин Тюрк, оказался в состоянии формальной зависимости от китайской империи Суй[121]. Хотя тюрки по-прежнему получали от Китая выплаты в свою пользу, но наверняка в значительно меньших объёмах, нежели во времена господства над двумя империями Бэй-Чжоу и Бэй-Ци. Кроме того, данные выплаты носили принципиально другой характер.

В отличие от своих предшественников хуннов и сяньби, осуществлявших гегемонию только в степях к северу от Китая, Тюркский каганат простирался до Чёрного моря и до границ Средней Азии с Ираном. С одной стороны, это означало большие военные возможности, с учётом числа зависимых племён и количества воинов в выставляемых ими племенных ополчениях. С другой — потеря доходов от поступления дани из Китая наверняка снизила возможности политического руководства каганата влиять на политику отдельных племён, из которых, собственно, и состояло их государство. Особенно это касалось тех племён, что находились на значительном удалении от политического центра, по-прежнему располагавшегося в центральной Монголии.

В результате сложилась весьма непростая ситуация. Тюркские каганы не могли использовать всю мощь ополчений тех многочисленных племён, которые формально входили в состав возглавляемого ими государства. Например, с целью принуждения Китая к восстановлению прежней системы выплаты дани. И дело здесь заключалось не только в огромных расстояниях, которые нужно было бы для этого пройти, к примеру, ополчениям тех же хазар и болгар с Северного Кавказа. По большому счёту, тюркские каганы из Монголии не имели полномочий и возможностей вынудить племена к тем или иным действиям. Судя по всему, пока они располагали огромными ресурсами из Китая, их власть была для племён необременительной и даже выгодной. Но в условиях установления пусть формальной, но всё же зависимости от Суй, и особенно при резком сокращении доходов, центральная власть тюрков постепенно теряла своё влияние и соответственно легитимность. Кроме того, без значительных свободных объёмов шёлка и других китайских товаров неизбежно сокращались масштабы торговли по Великому Шёлковому пути. Это также ослабляло позиции центральной власти Тюркского каганата.

Таким образом, в результате действий империи Суй возможности центральной власти в Тюркском каганате заметно снизились, но инерция сохранилась. При этом также сказывался и размер государства. Впервые в истории кочевых государств, существовавших в степях к северу от Китая, политика Тюркского каганата не была связана исключительно с этой страной. У тюрков были политические и экономические отношения с другими развитыми оседлыми государствами, такими как Иран и Византия. Характерно, что последним совместным усилием всего Тюркского каганата было закончившееся неудачей наступление на Иран. Оно было осуществлено в 589 году одновременно со стороны Кавказа и из Средней Азии.

Данная война вообще весьма интересное событие. В частности, Лев Гумилёв предполагал, что причиной войны с Ираном было стремление «сломать иранский барьер»[122], который мешал экспорту шёлка, полученного от Китая «за фиктивное подчинение», в Византию. Однако маловероятно, что объёмы шёлка в распоряжении тюркских каганов были на тот момент слишком большими. По крайней мере, они наверняка были значительно меньше, чем до подписания формального договора о зависимости с империей Суй.

Скорее можно предположить, что в условиях резкого снижения доходов всё ещё единый Тюркский каганат стремился получить в Иране то, чего он к этому моменту уже лишился в Китае, — регулярных поступлений земледельческой и ремесленной продукции. Это было жизненно необходимо для поддержания уровня кочевой государственности, для того чтобы иметь возможность влиять на самостоятельные племена, разбросанные по огромной территории степной Евразии. Экономически развитый Иран для этих целей подходил точно так же, как и Китай. В связи с тем, что война с Суй была к этому моменту уже проиграна и подключить к войне на востоке западные тюркоязычные племена было наверняка невозможно, то решение направить их силы против Ирана было вполне логичным.

Неудача в Иране тем не менее не подорвала единства Тюркского каганата, однако поставила его в весьма сложное положение. В итоге тюрки попытались восстановить прежние отношения с Китаем и в 597 году начали войну против империи Суй. Сначала она происходила с переменным успехом, но затем в 601 году в Тюркском каганате начинаются восстания телеских племён от Селенги на северо-востоке до Тянь-Шаня на юго-западе[123]. В этой борьбе погибает Кара-Чурин Тюрк, новым каганом становится Жангар, который подчиняется Китаю и в качестве уже полностью зависимого от его власти правителя поселяется в степях между пустыней Гоби и Великой Китайской стеной. Пятью столетиями раньше именно там находились лояльные китайской империи Хань южные хунны. Таким образом, Тюркский каганат окончательно раскололся на западную и восточную части. При этом между ними в Джунгарии образовались самостоятельные владения телеских племён киби и сеяньто[124]. Впрочем, влияние Восточнотюркского каганата снизилось и на другие зависимые от него племена, в том числе и телеские, большая часть которых проживала на территории Монголии.

Характерно, что восстания телеских племён на территории Джунгарии и Монголии, предшествовавшие расколу Тюркского каганата и оказавшиеся роковыми для его судеб, означали, что они не видят перспективы в борьбе против сильного Китая под властью империи Суй. В отличие от западных тюркоязычных племён, у которых вплоть до самого конца существования Тюркского каганата были отдельные военные успехи в войне против Ирана и Византии, восточным племенам приходилось вести изнурительную и бесперспективную войну против Китая.

Как только власть Тюркского каганата перестала приносить конкретные результаты и стала требовать от племён слишком больших усилий и жертв, они тут же отказали ему в своей лояльности. Естественно, что тюркские ханы, оказавшись в зависимости от Суй, имели гораздо меньше возможностей влиять на ранее зависимые от них племена. В этот период зависимость телесцев от тюркского политического руководства во многом носила формальный характер.

Однако ситуация на востоке постепенно снова стала меняться. Примерно с 612 года в империи Суй начались восстания, вызванные неудачной войной против Кореи и возросшими тяготами для населения. Ослабление империи привело в 616 году к выступлению против Китая восточных тюрков, возглавляемых сыном Жангара Шибир-ханом. В результате данного восстания развал империи Суй только усугубился. В Китае началась гражданская война, в ходе которой выделился полководец Ли Юань, выходец из китаизированной бывшей сяньбийской знати, который в 618 году провозгласил новую империю Тан[125]. Укрепление новой империи в Китае заняло некоторое время, и в 630 году следующий танский император, сын Ли Юаня, Ли Шиминь разбил тюркского кагана Кат Ильхана, который был взят в плен. Показательно, что ключевой причиной поражения восточных тюрков опять стало усиление Китая. В связи с этим на его сторону перешли многие ранее зависимые от тюрков племена.

Причём характерно, что последняя война империи Тан против тюрков продолжалась не особенно долго. Кат Ильхан и его люди всё время после своего восстания против империи Суй и последовавшего за этим периода гражданских войн в Китае действовали на прилегающих к последнему территориях южнее Гоби. У них в тылу не было оперативного простора, так как они не могли свободно распоряжаться территорией Монголии за пустыней Гоби. К этому времени здесь доминировали главным образом телеские племена, ранее неоднократно выступавшие против власти тюрков. Последнее восстание здесь произошло примерно в 620 году, когда в Монголии под руководством рода Яглакар восстали телеские племена уйгуров, бугу, тонгра и байырку[126]. Поэтому когда в 628 году после наведения порядка внутри Китая танские войска начали наступление на тюрков, сопротивление последних прекратилось очень быстро. Фактически им было некуда отступать. Сдавшихся тюрков опять поселили на территориях, прилегающих к Великой Китайской стене и расположенных к югу от пустыни Гоби.

В то же время в Западной части каганата после краткого периода военных успехов в Средней Азии и на Кавказе начались междоусобные войны, которые в итоге к 630–634 годам привели к потере тюрками среднеазиатских территорий. Это означало резкое сокращение доходов с оседлых территорий. В этой ситуации начинается внутренняя борьба внутри каганата. «Государство вступило в полосу затяжного политического кризиса, главной причиной которого была борьба за власть между знатью двух конфедераций, составлявших западнотюркский племенной союз — дулу и нушиби»[127]. В 634 году к власти приходит Ышбара Эльтериш Шир-каган, опиравшийся на нушиби, в 638 году племена дулу провозгласили собственного кагана, после чего каганат распался на две части, граница между которыми проходила по реке Или[128]. На западе каганата в 635 году вождь болгарского племени гуннугундур Кубрат «объединил под своей властью приазовских и причерноморских болгар, создав так называемую Великую Болгарию»[129]. С 651 года начинается время самостоятельного существования Хазарского каганата во главе с династией из рода тюркских каганов Ашина[130]. Таким образом, Западный Тюркский каганат распался на отдельные племенные образования, во главе которых встали различные тюркоязычные племена. Для них нахождение в составе крупного имперского государства, каковым был Тюркский каганат, было выгодно, пока он контролировал торговлю по Шёлковому пути и располагал материальными ресурсами, получаемыми из Китая. Потеря всех возможностей, которые предоставляла эта страна, скорее всего, и стала основной причиной распада каганата сначала на две части, а затем и на отдельные племенные образования. Фактически потеря китайских ресурсов и происходившее параллельно сокращение торговли по Шёлковому пути привели к снижению потребности в крупной имперской кочевой государственности. Соответственно, племена предпочли самостоятельное существование. Вследствие этого Тюркский каганат распался на составляющие его части, которыми данные племена и являлись.

После распада Тюркского каганата и ухода тюрков к китайской границе на территории собственно Монголии проживали различные телеские племена, среди которых выделялись уйгуры и сеяньто. В 646 году сеяньто были разбиты уйгурами, ставшими после этого доминирующей силой в Монголии. Однако у уйгуров не было возможности оказывать давление на Китай вследствие весьма эффективной политики империи Тан. Последняя могла противопоставить уйгурам враждебные им формирования восточных тюрков, сконцентрированные у китайской границы и находившиеся у империи на содержании. В результате такой политики Тан контроль уйгуров над территорией Монголии уже не имел прежнего значения и не обеспечивал существовавших ранее преимуществ. Поэтому тюркоязычные племена Монголии обеспечивали свои потребности главным образом за счёт кочевого хозяйства, уровень их политической консолидации был крайне низким.

Ситуация изменилась в 679 году, когда на приграничных китайских территориях началось восстание тюрков, которое было сравнительно быстро разгромлено. Одной из главных причин поражения восстания снова стало стратегически невыгодное расположение восставших между пустыней Гоби и Китаем. В связи с тем, что Монголия была занята враждебно настроенными к тюркам телескими племенами, им было некуда отступать. Отсутствие оперативного простора для манёвра и тыла для обеспечения стратегического отступления, что всегда было преимуществом кочевых объединений в их противостоянии с Китаем, сыграло решающую роль в их быстром поражении. Они не смогли противостоять танским войскам в степях к югу от пустыни Гоби и в конце концов оказались прижаты к ней и разгромлены.

Восстание было подавлено. Все объективные обстоятельства были против попыток тюрков восстановить прежнее государство, что было наглядно продемонстрировано их впечатляющим поражением. Однако в 682 году некий выходец из тюркской знати по имени Кутлуг продолжил восстание и в процессе своего отступления от преследовавших его войск империи Тан с небольшим отрядом перешёл пустыню Гоби и направился в Монголию. Примерно в 688 году в битве на реке Толе он разбил уйгурского Баз-кагана[131]. Эта победа позволила ему установить гегемонию в Монголии, где он под именем Ильтерес-кагана стал основателем Второго Восточнотюркского каганата.

Несомненно, все объективные обстоятельства были против Кутлуга и его людей. Здесь и предшествующая эффективная политика империи Тан в отношении кочевников, и преобладание в столь необходимой ему Монголии враждебных телеских племён, и наличие доминирующей силы в лице уйгуров во главе с Баз-каганом, поддерживающих при этом хорошие отношения с Китаем. В то же время можно выделить несколько причин, которые в определённой степени могут объяснить достаточно неожиданный успех Кутлуга, в корне изменивший ситуацию в Монголии в частности и степном приграничье Китая в целом.

С одной стороны, свою роль, безусловно, сыграли события, произошедшие в империи Тан после последовавшей в 683 году смерти императора Гао-цзу. Императрица У отстранила от власти одного своего сына, императора Чжун-цзуна, в пользу другого сына Жуй-цзуна. Действия императрицы вызвали в империи Тан волнения и заговоры. В 705 году императрица была свергнута своей невесткой Вэй Доужэнь, женой отстранённого ранее от власти Чжун-цзуна, которая, в свою очередь, была приговорена к смерти в 712 году новым императором Сюань-цзуном[132]. Очевидно, что в это время эффективность внешней политики империи Тан снизилась. Период нестабильности в Китае, несомненно, создал условия для появления новой тюркской государственности в Монголии. Китайским властям было не до Кутлуга и его отряда.

С другой стороны, в Монголии Кутлуг, скорее всего, воевал не со всеми проживавшими здесь многочисленными телескими племенами, а только с некоторыми из них, в данном случае объединением уйгуров под руководством Баз-кагана. Это было прямым следствием прежней эффективной политики империи Тан в отношении северных кочевников. При Тан Монголия оказалась на периферии политической жизни. Соответственно, здесь не было потребности в сильном государстве, способном объединить племена ради политических целей, например, войны с Китаем. Они были предоставлены сами себе и заняты ведением обычного кочевого хозяйства, которое проще вести в форме относительно небольших по размеру хозяйств. Это, естественно, затрудняло возможности их быстрой мобилизации в случае появления внешней угрозы. Уровень политической консолидации в такой ситуации вообще должен быть очень низким. В результате уйгурский Баз-каган, которому формально принадлежала гегемония в Монголии, не мог рассчитывать на всю массу ополчений проживавших здесь телеских племён. По большому счёту, он мог полагаться только на собственное племя, с которым небольшой отряд Кутлуга, очевидно, и сражался на реке Толе.

Кроме того, среди телеских племён, которые ранее составляли костяк Тюркского каганата, могли оказаться и те, кого не устраивала сложившаяся ситуация. Они могли в принципе поддержать политическую программу ведения войны против Китая ради восстановления с ним прежней системы отношений. В любом случае, очень похоже, что после разгрома Баз-кагана Кутлуг уже не встретил в Монголии сколько-нибудь серьёзного сопротивления. Соответственно, он мог теперь располагать всеми местными племенными ополчениями, что резко усилило его военные возможности. Кутлуг, став Ильтерес-каганом, фактически предложил населяющим Монголию телесцам программу действий, которая предполагала начало войны с Китаем.

Период политической нестабильности в империи Тан предоставил новому Тюркскому каганату возможность получения первых практических результатов в виде военной добычи. Одновременно захват Монголии обеспечил созданному Ильтерес-каганом государству политическую устойчивость. Теперь тюрки могли отсюда нападать на границу Китая, не опасаясь ответных ударов китайских войск. В результате снова создались условия для восстановления прежней системы отношений кочевого государства в Монголии и Китая.

Кроме того, в это же время империя Тан ведёт тяжёлые войны с Тибетом, что, естественно, ограничивает её военные возможности по отношению к новому тюркскому государству в Монголии. В то время как тюрки, опираясь на Монголию, ведут весьма активную внешнюю политику. При Капаган-кагане, младшем брате Ильтерес-кагана, в 697 году они подчинили себе Маньчжурию и проживавшие там племена киданей[133]. Таким образом, Тюркский каганат снова начинает доминировать в северных степях. В итоге империя Тан, занятая в это время внутренними проблемами и войной с Тибетом, была вынуждена начать выплачивать тюркам дань в 100 тыс. кусков шёлка[134].

Однако положение тюрков было неустойчивым. Часть телеских племён, несмотря на все первоначальные успехи тюрков, были настроены по отношению к ним весьма негативно. Скорее всего, их беспокоила необходимость снова вести обременительные войны с Китаем. Империя Тан оставалась серьёзным противником. В результате Капаган-каган совершил против зависимых племён несколько походов, в одном из которых в 714 году он был разгромлен в битве, произошедшей в Восточном Туркестане. В 716 году уже в Монголии Капаган-каган был убит в сражении с восставшими племенами. Надо сказать, что число недовольных тюркским господством быстро росло, многие из них откочёвывали за пределы Монголии. Так, в начале VIII века часть уйгурских племён во главе с Дугяйчжи, сыном убитого на реке Толе Баз-кагана, покинули её территорию и, перейдя пустыню Гоби, подчинились империи Тан[135]. Явное снижение популярности Тюркского каганата среди племён Монголии совпало по времени с постепенным восстановлением могущества империи Тан при императоре Сюань-цзуне и активизацией её внешней политики. Это осложнило для Тюркского каганата проведение прежней политики военного давления на Китай. Кроме того, танская администрация начала активно интриговать против тюрков среди зависимых от них племён, следуя доказавшей свою эффективность известной со времён империи Хань политике разделения степных кочевников.

Несомненно, что для крупных объединений племён, таких как карлуки, уйгуры, басмылы, политическое господство Восточного Тюркского каганата было достаточно обременительным. Однако пока его действия приносили практические результаты в виде доходов от выплат из Китая, это не вызывало больших вопросов. Но когда мощь империи Тан восстановилась, для отдельных племён власть тюрков потеряла всякий смысл. Со своей стороны, империя Тан наверняка предлагала отдельным племенам материальную поддержку. Например, это справедливо в отношении тех уйгуров, которые в начале VIII века ушли из Монголии и поселились у китайской границы. Всё это, несомненно, снижало военные возможности Тюркского каганата, которые в этот момент практически полностью зависели от ополчений входивших в его состав племён. В 741 году последний тюркский каган Кутлуг-ябгу погиб в борьбе с восставшими против него племенами басмылов, карлуков и уйгуров.

Характерно, что завершение существования тюркской имперской государственности на политической сцене Евразии по времени совпало с процессом усиления влияния различных племён. На всём пространстве степной Евразии, от восточной Маньчжурии до западного Причерноморья, от киданей через уйгуров, карлуков, басмылов до болгар и хазар, везде из-под развалин тюркского государства постепенно, в разное время, но неотвратимо появляются отдельные племена. Именно они затем начинают процессы государственного строительства на базе собственной племенной идентичности. В результате тюркское государство, которое долгие годы стояло над многочисленными племенами степной Евразии, являясь некоей надплеменной политической надстройкой, в новых условиях объективно не могло сохранить своего прежнего влияния.

В данной ситуации есть один очень сложный вопрос: являлись ли древние тюрки племенем или этническим объединением, например, таковым, каким были хунны или тоба? Следовательно, можно ли утверждать, что некий тюркский племенной союз находился в центре политической системы Тюркского каганата, на периферии которого были остальные тюркоязычные племена, входившие в состав данного государства?

Несомненно, что политическое объединение племён в рамках Тюркского каганата привело к тому, что название «тюрк» стало использоваться для обозначения всех людей в степной Евразии, говоривших на тюркских языках. Хорошо известно также, что у истоков каганата стоял род или племя Ашина, из которого происходил основатель государства Бумын-каган и все его потомки. Кроме того, очевидно и то, что между выходцами из тюркоязычных племён, из племенных ополчений которых формировалась армия, а также собственно тюркскими каганами, зачастую складывались весьма непростые отношения. Немаловажно также и то, что распространение власти Тюркского каганата на огромные степные пространства не сопровождалось перемещениями больших масс войск и населения и при этом произошло за чрезвычайно короткий период времени.

Например, Лев Гумилёв считал, что те люди, которые к 546 году сплотились на Алтае вокруг рода Ашина, «представляли ту целостность, которую принято называть древнетюркской народностью или тюркютами»[136]. При этом тюркоязычная среда заведомо была шире границ этой общности. Получается, что тюркюты (от китайского туцзюе, являвшегося переводом с согдийского языка слова «турк», в его множественной форме «туркут» — тюрки)[137], установив политическое господство, не только дали своё имя всем тюркоязычным племенам, но и впоследствии находились в центре всех тюркских каганатов. В результате получается, что в каганате периодически шла внутриполитическая борьба между различными тюркоязычными племенами и собственно тюркютами, которые, в свою очередь, поддерживали борющихся за власть отдельных представителей рода Ашина. Соответственно, после гибели тюркских каганатов вместе с ними погибла и некая племенная целостность под названием «тюркют».

С другой стороны, мы видим, что последние каганы Ашина на востоке Западно-Тюркского каганата опираются на племенные союзы дулу и нушиби. На его крайнем западе каганы тесно связаны с племенами болгар и хазар, а на востоке и могущество каганата и его проблемы вызваны сложными отношениями с племенами карлуков, уйгуров, басмылов. Фактически ханы из рода Ашина выполняют функции надплеменной политической надстройки. Они стоят над племенами. Для успешного выполнения этой функции наличие собственного племени не всегда может быть плюсом. Возникает вопрос коммуникации на огромные расстояния и обеспечения лояльности. Племенное государство может успешно контролировать своих непосредственных соседей, но это сделать очень сложно без административной системы, опирающейся на военные силы для принуждения к подчинению.

Для проведения обширной завоевательной политики на том же Северном Кавказе объединению тюркютов нужно было бы осуществить переселение большого количества людей. Их должно было быть достаточно для того, чтобы нанести поражение местным кавказским тюркоязычным племенам и вести войны против Ирана и Византии. При этом, напомним, что болгары и хазары покорились тюркам добровольно, были лояльны им почти до самого конца Тюркского каганата, а после его гибели хазары сохранили у власти ханов из рода Ашина.

Вероятно, можно говорить о том, что если одно из многих телеских племён, находившихся в зависимости от жуанжуаней, племя тюркют, или ашина, и играло ключевую роль в событиях середины VI века, когда каган Бумын создавал своё государство, то впоследствии в новом государстве оно вполне могло раствориться во всей массе тюркоязычных племён. На политической же сцене остался род Ашина, который стал выполнять функции управляющей имперской политической надстройки. Главным преимуществом Ашина было то, что они возглавили борьбу телеских племён против жуанжуаней и очень быстро оказались в центре политических отношений с китайскими империями Бэй-Ци и Бэй-Чжоу, что обеспечило их колоссальными материальными ресурсами. Эти ресурсы привлекли к ним тюркоязычные племена от Монголии до Причерноморья и обеспечили их лояльность. Соответственно, у нового Тюркского каганата не было необходимости завоёвывать огромные степные пространства. Для многочисленных тюркоязычных племён его власть была необременительной, а взаимодействие с ним чрезвычайно выгодно.

Очевидно, что в результате сравнительно небольшое тюркское племя ашина, или объединение тюрков, или тюркютов, во главе с родом Ашина (кому как нравится), встало во главе огромного государства, в котором в то же время все племена сохранили свою целостность и собственную идентичность. Заметим, что в эпоху существования Тюркского каганата вошли различные тюркоязычные племена на востоке, болгары на западе и некоторые другие. При этом характерно, что все они из этой же эпохи затем и вышли, сохранив свою целостность и идентичность. Это очень важное замечание, мы к этому ещё вернёмся при рассмотрении ситуации с монгольской империей Чингисхана. Скорее всего, можно предположить, что если племя ашина и объединение тюрков, или тюркютов, и существовали в самом начале Тюркского каганата, то затем они распределились по всей территории государства ради поддержания имперской функции. По крайней мере, интересно, что обобщающее название для всех тюрков после распада Тюркского каганата осталось, как и названия многих других отдельных племён, в то время как такого племени, как тюрк, или тюркют, мы больше в истории не встречаем.

Весьма показательна в этой связи история с гибелью Второго Восточнотюркского каганата в Монголии, когда был убит последний каган Кутлуг-ябгу. Очевидно, что основатель этого последнего тюркского государства Ильтерес-каган появился в Монголии в 688 году с небольшим отрядом лояльных лично ему воинов. Его успех привёл к восстановлению в первую очередь политической традиции Тюркского каганата, представленной властью его семьи, бывшей частью рода Ашина, а вовсе не господством племени тюркют. При этом и Ильтерес-каган и его наследники после своей победы в Монголии опирались на племенные ополчения проживавших здесь телеских племён. Для них политическая система Тюркского каганата представляла интерес в части ведения борьбы против ослабевшего в этот период времени танского Китая.

В то же время очевидно, что новое укрепление империи Тан при императоре Сюань-цзуне убедило данные племена, что в тюркской политической надстройке, представленной семьёй Ашина, нет особой необходимости. В некотором смысле отсутствие племени, на которое могли бы опереться последние тюркские каганы, как раз и делало их позиции весьма уязвимыми в сравнении с подчинёнными им племенами. В итоге власть в Степи окончательно перешла к государствам, основанным на мощи доминирующего племени или племенного союза. Среди этих племён или племенных государств мы уже не видим тюркютов или, по-другому, древних тюрков.

После гибели Кутлуг-ябгу в 741 году победившие тюрков уйгуры, басмылы и карлуки начали оспаривать между собой власть в Монголии. В 746 году уйгуры нанесли поражение карлукам, которые вследствие этого поражения вынуждены были покинуть Монголию и уйти на территорию современного Юго-Восточного Казахстана. Здесь они, в свою очередь, вынудили уйти на Сыр-Дарью другие тюркоязычные племена, известные под именем огузов. Впоследствии из их среды выделились сельджуки, завоевавшие в XI веке мусульманский Восток.

При этом характерно, что в борьбе с конкурентами уйгуры, скорее всего, пользовались поддержкой танского Китая. Свою роль в этом наверняка сыграло длительное нахождение представителей уйгурского правящего рода Яглакар в китайском степном приграничье. Напомним, что в период господства в Монголии восточных тюрков сын Баз-кагана Дугяйчжи с частью уйгурских племён покинул её территорию и подчинился империи Тан. Можно предположить, что впоследствии род Яглакар, возглавляя уйгурские племена, активно участвовал в разгроме восточных тюрков. Естественно, что интересам империи Тан отвечал приход к власти в Монголии именно этого кочевого племени, с элитой которого она поддерживала давние отношения.

В свою очередь империя Тан не проявляла заинтересованности в Монголии, точно так же, как и империя Хань после разгрома хуннов никак не претендовала на её территорию. Даже для таких китайских империй, находившихся на пике своего могущества, контроль над Монголией за пустыней Гоби был слишком дорогим и трудным делом. Поэтому они традиционно предпочитали контролировать положение дел в Монголии на расстоянии. Причём и в этот раз важным элементом обороны китайских границ были лояльные империи Тан кочевники, проживавшие южнее Гоби. В середине VIII века на пике могущества империи Тан северные кочевники не представляли для Китая угрозы. По крайней мере, уйгуры никак не мешали танским войскам развернуть масштабное наступление на Запад.

Можно предположить, что имевшие место во время существования Второго Тюркского каганата отношения зависимости рода Яглакар и части уйгуров от Китая в той или иной мере продолжились и после их последующего прихода к власти в Монголии. Уйгурский каганат не создавал проблем ни собственно Китаю, ни тылам танской армии на западном стратегическом направлении. С другой стороны, карлуки, потерпевшие поражение от уйгуров на территории Монголии, были настроены враждебно по отношению к Тан. Вполне возможно, что это было своего рода реакцией на события, произошедшие несколькими годами ранее, когда уйгуры при поддержке Тан в итоге вынудили карлуков покинуть Монголию.

Характерно, что когда в 751 году войска Тан сражались в битве при Таласе с арабами, установившими своё господство в Средней Азии, исход битвы как раз и решило вмешательство карлуков на стороне арабов. Танская армия была разбита и отступила на восток, хотя на общую расстановку сил в Китае, Монголии и Маньчжурии это поражение не оказало большого влияния. Однако ситуация резко изменилась в 755 году, когда в империи Тан начался мятеж военачальника согдийского происхождения Ань Лушаня, командовавшего войсками на китайской границе с Маньчжурией. Ему удалось захватить обе столицы, города Лоян и Чанъянь. Затем танские войска отбили Лоян, но бои с мятежниками тем не менее продолжались.

Когда в 756 году умирает император Сюань-цзун, новый император Су-цзун обращается к уйгурам для борьбы с новым руководителем восстания, другим согдийцем Ши Сымином. Он заменил убитого в результате заговора Ань Лушаня. Участие в подавлении данного восстания не только принесло уйгурам большую военную добычу, но изменило систему их отношений с танским Китаем. После разгрома мятежников Уйгурский каганат в знак признания своих заслуг начинает получать из Китая снабжение на регулярной основе. Именно после этого уйгуры начинают доминировать и в Монголии и Маньчжурии. Таким образом, серьёзно ослабленная в результате восстания Ань Лушаня империя Тан вынуждена была пересмотреть свои прежние отношения с уйгурами.

Гегемония уйгуров заканчивается примерно в 840 году, когда они потерпели поражение от енисейских кыргызов. Тюркоязычные племена кыргызов исторически проживали к северо-западу от Монголии в Минусинской котловине. При этом они находились достаточно далеко от Китая и его рынков, будучи отделены от него территорией Уйгурского каганата. Скорее всего, наступление кыргызов на уйгуров в Монголии как раз и было связано с их стремлением выйти к границам с Китаем и установить с ним свои собственные отношения. После поражения уйгуры вынуждены были покинуть Монголию. Непосредственные причины этого поражения достоверно не известны. Однако военный разгром уйгуров состоялся в то время, когда на территории Монголии произошли значительные природные катаклизмы. «В тот год был голод, а вслед за ним открылась моровая язва и выпали глубокие снега, от чего много пало овец и лошадей»[138]. Эти события непосредственно предшествовали тому моменту, когда уйгуры в 840 году потерпели военное поражение от кыргызов. «Под 839 год появилась такая запись «ряд лет подряд был голод и эпидемии, павшие бараны и лошади покрывали землю и выпал глубокий снег»»[139]. Очевидно, что голод и эпидемии ослабили уйгуров, что стало одной из причин их военного поражения.

В результате всех этих неблагоприятных факторов произошёл массовый исход кочевых племён с территории Монголии. Напомним, что в аналогичной ситуации в I веке после поражения хуннов и ухода их на запад существенная часть зависимых от них племён осталась в Монголии и подчинилась захватившим её племенам сяньби, приняв при этом их название. Важно также подчеркнуть, что покорившиеся племена автоматически усиливали своими ополчениями армию нового политического объединения, к которому переходило доминирование в этом регионе. В данном же случае уход кочевников из Монголии носил чрезвычайно масштабный характер. Скорее всего, это не было связано с какой-то особой политикой победителей кыргызов в отношении побеждённого населения, а действительно было вызвано естественными обстоятельствами.

Фактически из Монголии ушла значительная часть её прежнего населения. Некоторые племена направились на юг, в Тибет, другие — на восток, к племенам шивей в Маньчжурии, остальные — на запад, в современный Восточный Туркестан. Кроме того, внушительная часть племён под командованием нового уйгурского кагана Уцзе перешла Гоби и после серии вооружённых столкновений с китайскими войсками и зависимыми от них кочевыми племенами, в которых они потерпели поражение, покорилась Китаю. «Территория, на которую они (уйгуры. — Прим. авт.) вторглись, представляла собой узкую полосу сухих степей и полупустынь, расположенных вдоль хорошо укреплённой пограничной линии танского государства. Здесь кочевали небольшие тюркские и монгольские племена, готовые по призыву китайских чиновников выступить против уйгуров»[140]. Использование местных зависимых кочевников оказалось ключевым фактором в поражении уйгуров в китайском приграничье южнее пустыни Гоби. Для местных кочевников было важно не только выполнение приказа китайских властей, но и борьба с конкурентами. В результате в основном именно их усилиями уйгуры и были разбиты. «Ши Хун, помощник главнокомандующего в Тъхянь-дэ, с сильною конницей и кочевыми из поколений шатоского и кибиского выступили в Юнь-чжеу, встретившись с неприятелями (уйгурами. — Прим. авт.), вступили в сражение и разбили их»[141]. Для империи Тан было принципиально важно поставить новых подданных в то положение, в котором находились другие зависимые племена. То есть резко снизить их политический статус.

Для этого уйгуров лишили атрибутов прежнего независимого государственного существования. «Правительство (империи Тан. — Прим. авт.) собрало книги Мониев (манихейцев, доминирующей религии среди уйгуров. — Прим. авт.) и идолов, и всё предано огню на дороге, а имущество взято в казну»[142]. После этого покорившиеся уйгуры, скорее всего, пополнили список зависимых от Китая небольших кочевых племён. Позднее во время войн Чингисхана в Китае против чжурчжэньской империи Цзинь в биографии одного из его противников чжурчженьского военачальника Ваньянь Чэньхэшана сообщалось, что «он командовал армией Чжун-сяоцзюнь, состоявшей из уйгуров, найманов, цян (тангутов), хунь (тугухуней или туюйхуней)»[143]. Так что вполне можно предположить, что события, связанные с военным поражением 840 года и стихийными бедствиями, привели к уходу из Монголии вместе с уйгурами и многих ранее зависимых от них кочевых племён. Несомненно, что численность прежнего населения в Монголии резко сократилась вследствие произошедших потрясений, что оказало большое влияние на дальнейшие события.

Ещё до своей победы над уйгурами кыргызы обращались к империи Тан с просьбой установить с ними отношения. Китайские чиновники ответили им, что «между тем от территории вашего государства мы отделены совершенно. Поскольку вы не присутствуете на церемонии в начале года, как же мы можем осуществлять управление»[144]. Разгромив уйгуров, кыргызы вплотную приблизились к китайской территории. Однако осуществлённый кыргызами прорыв через Монголию к китайской территории не принёс им ожидаемых результатов. Естественно, лучшим вариантом для них было сохранение тех регулярных выплат от Китая, которые со времён подавления восстания Ань Лушаня получали уйгуры. Судя по всему, на эту тему между кыргызами и китайской стороной велись переговоры.

Кыргызские правители несколько раз посылали посольства в империю Тан, но они не привели к каким-нибудь практическим результатам. При этом понятно, что Китай не хотел какого-либо восстановления существовавшей при уйгурах системы выплат за оказанные ими ранее услуги. Потому что они являлись скрытой формой дани. Так, китайский автор, комментируя, очевидно, предъявлявшиеся кыргызами претензии, писал, что «уйгуры имеют заслуги в подавлении Ань Лушаня и Ши Сымина. Поэтому ежегодно дарили им шелка 20.000 кусков и вели с ними торговлю. Кыргызы никогда не имели заслуг перед Китаем, как же осмелятся просить подарков?»[145].

Одновременно кыргызы попросили у империи Тан титул хана для своего правителя. В ответ «Император (Тан), опасаясь, что с титулом хана они (кыргызы) не будут подчиняться и, следуя прежним методам уйгуров, потребуют ежегодно подарков и торговли лошадьми, был в нерешительности»[146]. Переговоры, судя по всему, закончились ничем. При всём желании кыргызам так и не удалось установить прочную систему отношений с Китаем, предусматривающих получение материальных ценностей из этой страны на добровольной основе в виде подарков или в результате торговли.

Разгром уйгуров оказался весьма выгоден империи Тан, которая избавилась от весьма обременительной обязанности выплачивать дань этим северным кочевникам. В то же время новые хозяева Монголии, кыргызы, не представляли такой угрозы для Китая, каковой были уйгуры. С одной стороны, в связи с тем, что территория Монголии опустела вследствие эпидемий и ухода значительной части населения, кыргызы не могли рассчитывать на усиление своей армии за счёт ополчений местных племён. Как это уже происходило при всех прочих политических объединениях, господствовавших ранее в Монголии. С другой стороны — империя Тан в приграничных с Китаем степях к югу от Гоби располагала внушительными силами из числа ополчений зависимых от неё кочевых племён, к которым к тому же присоединилась и часть бежавших из Монголии уйгуров. Последние, несомненно, были настроены крайне враждебно по отношению к недавно победившим их кыргызам.

При этом собственных сил для войны с Китаем на пике его могущества кыргызам, очевидно, недоставало. Характерно, что китайский источник сообщает: «…хягас (кыргызы. — Прим. авт.) не мог совершенно покорить хойху (уйгуров. — Прим. авт.). Впоследствии были ли посольства и были ли даваны и жалованные грамоты, историки не вели записи»[147]. Соответственно, кыргызы так и не получили желаемых политико-экономических дивидендов от отношений с Китаем.

Кроме того, им не удалось установить контроль над торговыми маршрутами из Китая на Запад. Приведённая выше фраза о том, что «хягас не смог совершенно покорить хойху» как раз об этом, скорее всего, и свидетельствует. Та часть уйгуров, которая обосновалась в нынешнем Восточном Туркестане, в итоге сохранила свой контроль над западными торговыми путями. Естественно, что отсутствие поступления товарных ценностей из Китая и доходов от контроля над торговыми путями автоматически снизило возможности усиления кочевой кыргызской государственности. Фактически кыргызам было нечем поддерживать её уровень, равно как и лояльность оставшихся зависимых племён. Таким образом, они не смогли выполнить основные функции имперского государственного строительства в степях Монголии, которые до них успешно выполняли уйгуры, тюрки, жуанжуани, хунны.

После первых активных попыток установить связи с Китаем интенсивность контактов кыргызов с ним за отсутствием практической необходимости заметно ослабевает, пока не прекращается совсем. Прямым следствием снижения военно-политических возможностей кыргызов по сравнению с их предшественниками было также выпадение из зоны их влияния монголоязычных племён Маньчжурии, киданей и си. Напомним, что ранее данные племена признавали власть и тюрков и уйгуров, то есть всех тех, кто господствовал в Монголии. Ещё раньше также проживавшие в это время в Маньчжурии монголоязычные сяньби и ухуани признавали власть хуннов.

Исторически для кочевого имперского государства с центром в Монголии, расположенного по соседству с Китаем, принципиально важно было контролировать все прилегающие к нему степные районы, включая также и большую часть Маньчжурии. В противном случае, Китай мог постараться использовать кочевые племена из Маньчжурии для военных действий против такого государства, с тем чтобы ослабить его позиции.

Таким образом, обладание Монголией без активного взаимодействия с Китаем, без получения от него тем или иным образом товарных ценностей на регулярной основе или в виде дани, подарков, как их получали уйгуры, или в результате торговли, по большому счёту, теряло для кыргызов какой-либо смысл. В результате к началу X века кыргызы отступили на север, в долину Енисея, фактически вернувшись к своим прежним границам. Считается, что они, «будучи не в состоянии в этих условиях (после завоевания обширных пространств Центральной Азии. — Прим. авт.) создать новую систему социально-этнического подчинения, последовательно переносят свою ставку — сначала к отрогам Тану-Ола в Северной Монголии, затем в город Кемиджкет в Центральной Туве и, наконец, далеко на север, в верховья Чулыма»[148]. Когда в начале X века монголоязычные кидани из Маньчжурии совершили свой поход в Монголию, они уже не встретили там противника в лице кыргызов. Соответственно вследствие произошедших в IX веке бурных событий историческая территория Монголии за пустыней Гоби к началу X века во многом опустела. По тем или иным причинам её покинула значительная часть кочевого населения.

Кроме того, на сокращение численности населения в Монголии, очевидно, повлияли также и события в Китае. Здесь в конце IX века после ряда неурожайных лет начинаются крестьянские восстания. Под руководством одного из руководителей восставших Хуан Чао крестьянская армия занимает столицу империи Тан Чанъань, где провозглашается новая династия Ци. В этой сложной внутриполитической обстановке в очередной раз в истории Китая выросло значение зависимых от него кочевых племён, проживавших в приграничных степях южнее Гоби. Заметим, что к этому моменту в своём большинстве они были тюркоязычны. Ослабление Китая автоматически создавало условия для их политической активизации. Кочевые племена представляли собой готовые весьма эффективные военные формирования. В условиях хаоса на китайской территории резко возрос спрос на их услуги.

Лидирующие позиции среди тюркоязычных кочевников приграничья заняло племя шато, вождём которого был некий Ли Кэюн. Войска шато сыграли ключевую роль в подавлении восстания Хуан Чао. В соответствующем указе императора Тан роль Ли Кэюна была отражена соответствующим образом. «Мой великий предок, закладывая основы государства, прибег к помощи тюрок (имеется в виду Ли Юань, основатель империи Тан, выходец из китаизированной сяньбийской знати. — Прим. авт.), чтоб возродить величие ванов, и я, недостойный его потомок, когда пришла великая беда, обратился за поддержкой к шато, чтобы покончить с разбойником. Безнравственность Хуан Чао не имела предела. Великое небо сжалилось над нашим несчастьем — в один день одержаны три победы, и главная заслуга в этом Ли Кэюна»[149]. Однако следствием восстания Хуан Чао в Китае стало ослабление центральной власти и усиление самостоятельности отдельных военачальников, среди которых был и сам Ли Кэюн.

В результате междоусобных войн между всеми ними империя Тан в 907 году пала, а территория Китая распалась на несколько крупных владений. Период хаоса и междоусобных войн на внутренних китайских территориях продолжался несколько десятков лет. Естественно, что для ведения войны противоборствующим сторонам были необходимы воинские формирования. Это усилило спрос на услуги всех тех кочевых племён, которые проживали в китайском степном приграничье. Кроме того, успех Ли Кэюна и его наследников, которые образовали на севере Китая собственную династию, получившую название Поздняя Тан, наверняка привлёк к ним на службу родственные тюркоязычные племена.

В этой ситуации территория Монголии не имела особого значения и не представляла ни для кого большого интереса. Она находилась в отдалении от Китая, где происходили основные события. К этому времени Монголия была в значительной степени лишена прежнего населения. В частности, тюркоязычные племена из степей южнее Гоби были в этот момент ориентированы на военную службу в одном из образовавшихся на обломках империи Тан китайских государств. Тогда как кыргызы к этому моменту уже покинули территорию Монголии и не могли выступить в роли претендента на создание новой имперской кочевой государственности.

В ситуации, когда тюркоязычные племена оказались вовлечены в борьбу между различными китайскими владениями, инициатива переходит к проживавшим в Маньчжурии монголоязычным киданям. Они стали главными претендентами на доминирование в северных степях. При этом сложившаяся политическая обстановка в Китае способствовала тому, что кидани направили свои усилия из Маньчжурии не на Монголию, что было вполне естественно для предшествующих исторических периодов, а непосредственно на китайскую территорию.

Выше указывалось, что Монголия была удобна для кочевой государственности в первую очередь своим стратегическим положением за пустыней Гоби, позволявшим оказывать давление на Китай в любом его политическом состоянии и одновременно избегать ответного вооружённого давления со стороны различных китайских династий. Однако резкое ослабление Китая в начале X века создавало условия для того, чтобы перенести политический центр кочевого государства либо к его границам, либо непосредственно на китайскую территорию. Соответственно для киданей как главных претендентов на господство в северных степях собственно Монголия не имела большого значения. К тому же они не должны были беспокоиться о наличии здесь серьёзных конкурентов или о теоретической вероятности их появления. В этом районе после ухода кыргызов не существовало каких-либо крупных политических объединений или объединений племён, которые могли бы в перспективе попытаться оспорить их доминирование в северных степях и угрожать их интересам в Маньчжурии и Китае.

Кидани даже предложили уйгурам вернуться в Монголию, но не встретили понимания. В истории династии Ляо об этом говорится в письме Елюй Даши уйгурскому князю Билэгэ. Елюй Даши принадлежал к правящей в киданьской империи Ляо семье и бежал из Китая на запад после разгрома киданей. В начале XII века он основал на территориях Семиречья и Восточного Туркестана новое государство, которое впоследствии стало известно под именем каракитайского. Даши писал уйгурам: «В прошлом мой великий предок император Тай-цзу во время северного военного похода направил письмо в Ганьчжоу с императорским манифестом к вашему предку У-му-чжу, в котором говорилось: «Думаете ли вы о своей прежней родине? Мы тогда вернём её вам. Если вы не сможете вернуться, тогда возьмём эти земли себе». Ваш предок выразил благодарность и сообщил, что они перенесли государство в нынешние места более десяти поколений тому назад. Армия и народ все спокойно живут и потому не станут возвращаться»[150]. Для уйгуров, которые контролировали в Восточном Туркестане часть пути из Китая на Запад, возвращение в опустевшую Монголию, потерявшую к тому же своё прежнее стратегическое значение, наверняка уже не имело особого смысла.

В начале X века кидани под руководством Елюй Абаоцзи начинают активные военные действия против своих соседей с востока. В 926 году под их ударами пало государство Бохай, основанное тунгусоязычными племенами мохэ в восточной Маньчжурии, в основном на территории нынешнего российского Приморья[151]. Однако главных успехов кидани добились на китайском направлении. Этому способствовал продолжающийся период общей нестабильности в Китае. Так, «в 933 году скончался император династии Поздняя Тан Мин-цзун и на престол вступил его сын Цун-хоу. Однако приёмный сын Мин-цзуна Цун-кэ поднял мятеж, отнял у своего сводного брата престол и сам стал императором»[152]. В 935 году танский сановник Ши-цзинтан, женатый на дочери Мин-цзуна, поднял мятеж и попросил помощи у киданей. Советник Ши-цзинтана обратился к правителю киданей Дэ-гуану. «Если вы поможете Ши-цзинтану приобрести Поднебесную, он соберёт богатства со всего Китая, чтобы поднести их вам»[153]. Кидани помогли Ши-цзинтану, который основал собственную династию Поздняя Цзинь. В ответ он передал им часть территории Северного Китая, где в 947 году они провозгласил и империю Ляо. С этого момента политическая гегемония в степях к северу от Китая снова переходит от тюркоязычных к монголоязычным кочевникам, представленным в первую очередь киданями, а также родственными им племенами си и шивей. Соответственно начинается новая эпоха и в истории Монголии.