К победным рассветам

Над родным городом

Перед началом наступательных операций по освобождению Крыма, Правобережной Украины, а затем Белоруссии наше соединение, в интересах более эффективного использования авиации дальнего действия, перебазировалось на аэродромы южного направления.

В Борисполе, куда мы перелетели, не сохранилось ни одного здания. Все аэродромные постройки и жилые дома гитлеровцы превратили в груду развалин. На бетонной 'взлетно-посадочной полосе пестрели свежие заплаты — только что заделанные воронки от бомб.

В те апрельские дни 1944 года начались упорные бои за освобождение Крыма. Перед советскими войсками стояла трудная и сложная задача — разгромить сосредоточенную здесь группировку гитлеровцев и освободить крупнейшую военно-морскую базу Севастополь.

Войска 4-го Украинского фронта перешли в наступление на Перекопском перешейке и на побережье Сиваша. Прорвав оборону немцев, они начали стремительно продвигаться вперед и уже через семь дней освободили города Джанкой, Евпаторию и Симферополь. Одновременно со стороны Керченского полуострова начала наступать Приморская армия.

Она освободила города Керчь, Феодосию, Карасубазар, Алушту и соединилась с частями 4-го Украинского фронта.

Большую помощь войскам 4-го Украинского фронта и Приморской армии оказали полки 2-й гвардейской дальнебомбардировочной авиационной дивизии. На первом этапе боевая задача АДД состояла в том, чтобы парализовать работу портов и железнодорожных узлов Констанца и Галац, взять под контроль морские пути, ведущие к Севастополю. Корабли и транспорты противника, груженные военной техникой, боеприпасами и людскими резервами, находились под нашим постоянным воздействием с воздуха.

В ночь на 12 апреля экипажи дальних бомбардировщиков нанесли мощный бомбовый удар по порту, железнодорожному узлу и нефтяному промыслу Констанца. Одновременно наши охотники-блокировщики подавляли средства противовоздушной обороны врага в районах целей, блокировали аэродромы, обстреливали эшелоны на железной дороге и автоколонны на шоссе.

В результате бомбардировки сильно пострадали порт и железнодорожный узел. Территория города была объята пламенем, то там, то здесь возникали взрывы. Пулеметно-пушечным огнем летчики подавили огонь более десяти вражеских батарей малокалиберной зенитной артиллерии, уничтожили шесть прожекторных установок и вызвали крупный очаг пожара на аэродроме.

В ночь на 17 апреля бомбардировке подверглись порт и железнодорожный узел Галац. Среди скопления эшелонов на станции возникло несколько крупных очагов пожара. В порту были затоплены четырнадцать барж. Как потом установила разведка, на двух из них находилось ценное оборудование, предназначенное для судостроительной верфи. Пошли ко дну буксиры «Зимбру» и «Векул Брич-Мирча», серьезные повреждения получил монитор «Леховари». Были разрушены завод «Титан» и мельница «Звезда», подожжены морские мастерские и склады. Несколько бомб угодило в мост, расположенный в десяти километрах восточное Галаца. За период с 12 по 17 апреля Констанца успешно бомбардировалась два, а Галац — три раза.

В результате ударов АДД враг потерял большое количество живой силы, техники, подвижного состава. Была нарушена работа его крупнейших перевалочных баз. Так экипажи дальних бомбардировщиков вносили свои коррективы в планы гитлеровского командования по оказанию помощи крымской группировке.

Теснимые советскими войсками с фронта и флангов, потрепанные вражеские части отходили к Севастополю. Во второй половине апреля дальние бомбардировщики стали наносить удары по наиболее важным военным объектам противника, расположенным непосредственно в городе и его окрестностях.

Неподалеку от Севастополя фашисты сосредоточили несколько дивизионов зенитной артиллерии различного калибра и до тридцати прожекторов. В этих условиях мы атаковали цели с различных направлений и высот, что позволило до некоторой степени деморализовать вражескую противовоздушную оборону. Группа обеспечения, осуществлявшая освещение целей и наведение на них самолетов, помогала основным силам бомбардировщиков метко поражать заданные объекты.

В одну из ночей наш экипаж осуществлял фотоконтроль за результатами бомбардирования. Едва мы приблизились к Севастополю, как в небо взметнулись яркие лучи прожекторов. Скрестившись в вышине, они окружили город сплошной стеной света. А зенитная артиллерия противника поставила на пашем пути плотную огневую завесу.

Сбросив наружную подвеску крупных бомб, мы вышли из зоны огня вражеской ПВО, выбрали относительно безопасное место в районе цели и начали визуально наблюдать за работой экипажей соединения. Тут же отмечали на карте расположение позиций зенитной артиллерии и прожекторов противника. Частые разрывы бомб озаряли город красноватым светом. На железнодорожном узле горели эшелоны. Вот в воздух взметнулся огромный фонтан взрыва. На сердце у меня похолодело. Ведь совсем рядом с вокзалом жили мои родители. Уехали ли они?

О судьбе жены я узнал только в конце 1942 года. Она сообщила, что в первые дни войны семьи военнослужащих были эвакуированы из Елгавы в Ярославль. Оттуда жена выехала в Севастополь. В дни осады города в бомбоубежище, находившемся в скале Зеленой горки, родился сын Валерий. Очень трудно приходилось Наде с грудным ребенком. За несколько дней до того, как Севастополь был оставлен, ей удалось эвакуироваться. Ночью в Камышовой бухте ошвартовался лидер «Ташкент». Еще не сошел на берег последний боец пополнения, как началась посадка на корабль раненых, женщин, детей. Вскоре все каюты, кубрики и палуба были заполнены до отказа. Перед рассветом «Ташкент» взял курс на Новороссийск. На переходе корабль все время подвергался атакам вражеских пикирующих бомбардировщиков, однако его командир капитан 3 ранга В. Н. Ерошенко, непрерывно маневрируя, умело уходил от разрывов бомб. Лидер «Ташкент» прибыл в порт назначения. Но и здесь жене не пришлось долго задерживаться. Из Новороссийска она перебралась сначала в Баку, а затем в Самарканд.

...Работа бомбардировщиков подходит к концу. Наступила очередь фотографировать. Заходим на цель. Когда были уже на прямой, в самолет вонзился луч прожектора.

— Это уж ни к чему, — вроде бы в шутку заметил Илья Пресняков и резко отвернул машину в сторону. Оторвавшись от назойливого луча прожектора, мы снова вышли на цель и сбросили осветительную бомбу. Дело сделано — аэрофотосъемка закончена.

Дешифровка снимков показала, что дальние бомбардировщики успешно справились с поставленной задачей. Пленка зафиксировала восемнадцать очагов пожара. Прямым попаданием крупной бомбы был потоплен транспорт, стоявший у стенки в Южной бухте. На железнодорожной станции горели вагоны и бензоцистерны.

Обеспечивая действия ударных групп бомбардировщиков, специально выделенные самолеты-охотники блокировали вражеские аэродромы на мысе Херсонес и в Бельбеке. С них не поднялся ни один истребитель противника. Был подавлен огонь двух зенитных батарей. Охотники погасили также пять вражеских прожекторов в районе города. В результате бомбардировщики действовали в благоприятных условиях.

В ходе боев на подступах к Севастополю летчикам-гвардейцам авиации дальнего действия неоднократно приходилось наносить удары и по неприятельским кораблям. В частности, удачными оказались наши налеты на Северную, Казачью, Стрелецкую и Камышовую бухты.

Особенно запомнился мне боевой вылет, выполненный в последних числах апреля. Наше соединение наносило тогда массированный удар по железнодорожной станции и порту Севастополь. Первыми поднялись в воздух экипажи майоров Ильи Преснякова (я был у него штурманом) и Василия Дмитриева. Нам была поставлена задача с наступлением темноты блокировать аэродром на мысе Херсонес, а затем с малой высоты обстрелять ракетами и пушечным огнем фашистские суда на рейде Северной бухты.

Нанеся удар по аэродрому, мы развернулись в сторону Инкермана. Надвигавшиеся на нас горы сливались с темнотой ночи, но Сахарная Головка выделялась среди них своей белизной. Приглушив моторы, стали снижаться. Свет нескольких десятков осветительных ракет, сброшенных над городом, помог нам точно сориентироваться и быстро определить цели. Впереди простиралось темное море со светлыми полосками пенистых грив. На рейде и у причалов хорошо просматривались силуэты судов. Вдруг слышу, мой командир запел:

— В синем море волны плещут... — и повел самолет в атаку. Высота стремительно падает; 150, 100, 50 метров. В ход пущено все имеющееся у нас оружие. Корабли открыли ответный огонь. Снаряды рвутся со всех сторон. Маневрировать очень трудно — ведь летим буквально над водой. Малейшая ошибка в пилотировании — и морская пучина вмиг проглотит нас вместе с машиной.

На самоходные баржи и суда полетели реактивные снаряды, взметнув вокруг них белесые султаны. Увлекшись атакой, выскочили прямо на город и пронеслись совсем рядом с куполом Владимирского собора, что стоит на вершине холма.

Город встретил нас ливнем трассирующих снарядов и пуль. Разрывы снарядов становились все ближе и гуще. А по глазам хлестали ослепляющие лучи прожекторов.

— Во дает, гад! Как бы только прорваться через эту огненную завесу?! — будто спрашивает меня Пресняков.

В этой неимоверно трудной ситуации Илья ведет машину просто виртуозно. Пулеметно-пушечным огнем мы упорно пробиваем себе путь вперед. В бою иногда часы пролетают как мгновение, а порой мгновения кажутся вечностью. Нам удалось наконец вырваться из огненного плена.

Но тут внезапно прервалась радиосвязь с экипажем Дмитриева. Последнее, что он успел передать, это — «отказал мотор». Судьба друзей была для нас неизвестной, хотя мы совсем недавно наблюдали за их работой.

Снова летим над морем. Один мотор стал давать перебои, и я посоветовал командиру ближе прижиматься к крымскому побережью, занятому нашими войсками. В случае необходимости можно будет произвести вынужденную посадку. Вдобавок ко всему резко ухудшилась погода. Облака стали сплошными, затянули все небо. Самолет обступила плотная пелена. То и дело напоминал о себе поврежденный мотор. В сознании назойливо вертелся вопрос: дотянем ли до своего аэродрома? Бортовые огни и вырывавшееся из патрубков пламя так подсвечивали облепившие машину облака, что создавалось впечатление, будто мы так и не вырвались из огненного плена.

По пеленгам радиостанций и прокладке на карте замечаю, что мы отклоняемся от заданного маршрута. Еще раз придирчиво выверяю курс по компасу и времени.

На аэродроме, закрытом низкими облаками, всерьез тревожились за нас. При подходе к нему я обратил внимание на то, что в воздух то и дело взлетают осветительные ракеты, предупреждая экипаж об опасности. Неожиданно облака впереди окрасились в багровый цвет: серия красных ракет запрещала посадку. И тут же на борт поступила команда идти на запасной аэродром. Это уже совсем плохо: горючего в баках осталось очень мало. Берем курс на юг, в указанный пункт. Но и здесь из-за плохой погоды и перегруженности аэродрома посадку не разрешили. Получена команда продолжать полет дальше на юг.

Не успели пройти и ста километров, как словно невидимая рука сдернула с небес гигантский занавес облачности. Показались звезды, засиял желтый диск луны. По радиокомпасу прослушал позывные аэродрома. Мы находились в районе Мелитополя. Обрадованные тем, что затянувшийся полет наконец завершается, заходим на посадку. Вот тут-то и произошел казус. Подсвечивая себе мощными фарами, мы с ходу стали планировать на посадочную полосу. И в тот момент, когда она была буквально под нами, на аэродроме неожиданно выключили огни, а к самолету потянулись перекрещивающиеся пунктирные строчки пулеметов и малокалиберных зенитных пушек. Пресняков дал полный газ обоим моторам. С трудом уходим из-под обстрела. Даем парольный сигнал и серию красных ракет, что означает: обеспечить внеочередную посадку. Ведь бензобаки самолета почти пустые. Второй заход, третий... повторяется то же самое. Всякая надежда сесть на спасительный аэродром была потеряна. Слышу голос Преснякова:

— Ванюша, больше болтаться в воздухе нельзя. Будем садиться в поле рядом с аэродромом. Еще несколько минут — и моторы остановятся.

И, словно подслушав наш тревожный разговор, с земли дали серию зеленых ракет, включился посадочный прожектор.

— Выбора нет. Попытаем счастье последний раз. Если и сейчас выключат старт, все равно будем садиться, — заключил Пресняков.

Обстрел прекратился, и мы благополучно приземлились. Самолет пробежал по травяному покрову буквально сотню метров, и моторы, несколько раз чихнув, захлебнулись. Бензиновые баки были пустыми. Но теперь опасность позади.

На «виллисе» к самолету подъехали офицеры, среди которых были однополчане Иван Курятник и Владимир Рощенко, севшие раньше нас. Руководитель полетов, искренне сожалея о происшедшем, извинился за свою оплошность. Как выяснилось, они первый раз видели американский самолет, приняли нас за немцев, и только вмешательство Ивана Курятника избавило нас от неприятностей. Ночь, полная тревожных и опасных приключений, клонилась к концу.

Площадка, где сел самолет, представляла собой пятачок, который по современным понятиям трудно назвать аэродромом. Но тем не менее он жил полной динамики боевой жизнью. Чуть только забрезжит рассвет, как на нем начиналась подготовка к полетам; техники осматривали машины, прогревали моторы. В такие часы аэродром обычно гудел, словно сказочный пчелиный улей.

Пробыли мы здесь два дня, пока техники подлатали побитую машину. Но главная причина задержки была в том, что для заправки топливом дальнего бомбардировщика требовалось много бензина, а этот аэродром принадлежал фронтовой авиации и запасы горючего на нем были ограниченны.

Вернувшись на свою базу, узнали скорбную весть: в ту, как мы назвали ее, «варфоломеевскую ночь» трагически погиб экипаж капитана Владимира Кочнева и штурмана старшего лейтенанта Василия Ляменкова. При посадке в условиях сплошной низкой облачности самолет не попал на полосу, прошел правее ее, зацепился консолью за землю и взорвался. Это и был тот взрыв, который озарил облака яркой вспышкой при нашей попытке сесть на свой аэродром.

Владимир Кочнев не успел получить Золотую Звезду Героя Советского Союза, которой его наградила страна 19 августа 1944 года. Его славный экипаж захоронен у небольшого озера в центре деревушки Большая Александровка, Бориспольского района Киевской области.

Через несколько дней вернулся в полк Василий Дмитриев. Оказалось, что над Севастополем его самолет был сильно поврежден, стал плохо слушаться рулей и с большим трудом набирал высоту. Но все же Дмитриеву удалось набрать около тысячи метров. Над морем, при развороте на сушу, заглох один мотор, второй сильно барахлил. Черным и загадочным был для экипажа молчаливый крымский берег. Но и до него предстояло еще дотянуть. И Дмитриев вынужден был дать команду экипажу покинуть самолет. Сам же он последним оставил уже неуправляемую машину на предельно малой высоте.

Приводнился летчик благополучно, но быстро намокшая одежда стала тянуть вниз. Василию удалось сбросить меховую куртку и унты. Холодная вода сковывала тело, судорога сводила ноги. Дмитриев плыл, как ему казалось, в направлении к берегу.

Более часа держался этот мужественный человек в ледяной апрельской воде. Обессиленный, теряя последнюю надежду на спасение, он вспомнил о пистолете. Но, когда начал вынимать его из кобуры, вдруг почувствовал под ногами что-то твердое. Сделал шаг вперед, затем назад и в стороны. Спасительная опора сразу же уходила из-под ног. Понял: под ним — подводная скала. Можно немного отдохнуть.

Вдали послышался лай собак. Значит, близко берег. Однако силы уже иссякли. Тогда Дмитриев стал стрелять в воздух. Последний патрон оставил на всякий случай: вдруг потребуется. К счастью, поблизости оказались наши моряки. Услышав выстрелы, они поспешили на помощь утопающему и на лодке доставили его на берег. Летчик был спасен, а штурмана и радиста поглотила морская пучина...

В те дни на тернистую дорогу в огненное небо вступили многие молодые летчики. Среди них был младший лейтенант Владимир Петров. О нем хочется сказать особо.

В 1942 году отец этого летчика Ермолай Логинович Петров — председатель колхоза «Красное знамя труда» Бурятской АССР — обратился с телеграммой к И. В. Сталину, в которой сообщил, что жители их села Бичура собрали на строительство боевых самолетов 450 000 рублей. Лично сам он внес 50 000 рублей. Ермолай Логинович просил построенный на его сбережения самолет передать сыну-летчику Н-ской части Владимиру Ермолаевичу Петрову. В ответной телеграмме И. В. Сталин поблагодарил колхозников за заботу о Военно-Воздушных Силах Красной Армии и сообщил, что просьба Е. Л. Петрова будет удовлетворена.

Так младший лейтенант Петров стал летать на самолете, подаренном отцом. Экипаж этого дальнего бомбардировщика в составе штурмана А. Скрипая, стрелка-радиста А. Кондратьева и воздушного стрелка П. Шумкова участвовал в боях до последнего дня войны. Офицер Владимир Петров был награжден орденом Отечественной войны I степени и несколькими медалями.

...Бориспольский аэродром. Мысленно уношусь туда всякий раз, когда услышу слова известной песни об огромном небе, которое «одно на двоих». Они напоминают мне о подвиге боевого побратима Димы Тарасевича. Об этом скромном труженике войны не сложено песен, не написано стихов. Но ему будут вечно благодарны многие сотни людей.

А было это так. Тихий весенний вечер. По чистому, словно умытому, небу медленно плывут небольшие бело-розовые облака. Воздух прозрачен. На гребень соснового леса неторопливо опускается солнце. Экипажи ночных охотников-блокировщиков, или, как в шутку их называли, «воздушных кавалеристов», в полной готовности к выполнению боевой задачи. Находясь на стоянке, они наблюдают за взлетом Ил-4 из соседнего 3-го гвардейского полка. Наши самолеты, имея преимущество в скорости, взлетали всегда последними, а в район цели приходили несколько раньше бомбардировщиков.

Все идет нормально. Вот на взлет пошла голубая «четверка» Димы Тарасовича. Набрав нужную скорость, она, несмотря на большую нагрузку, плавно оторвалась от полосы. Но что это? Раздался один хлопок, второй, третий... Моторы кольцами выбрасывают клубы черного дыма. Значит, тяга двигателей падает. На аэродроме все замерли. Сколько пережили мы в эти минуты! Я даже вздрогнул, мысленно представив одновременный взрыв висевших в самолете бомб. Ведь сбросить их с такой малой высоты опасно. Смертельно и столкновение экипажа с землей. Единственный выход — садиться на «живот» прямо перед собой.

В боевой жизни дальних бомбардировщиков случалось всякое, но, как правило, ночью. Сейчас же было светло. Самолет, на котором возникла аварийная ситуация, пересекал железную дорогу как раз в тот момент, когда по ней шел пассажирский поезд. У самой земли Тарасевич успел отвернуть машину в сторону. Последний вагон поезда проскочил буквально под крылом. Самолет ударился консолью о железнодорожную насыпь, взмыл и снова опустился. Несколько десятков метров он прополз на «животе». Летчик оказался, как в тисках, зажатым между штурвалом и деформированным фюзеляжем. Пламя все сильнее охватывало бомбардировщик, в чреве которого находилось несколько тонн бомб и горючего.

На аэродроме делалось все для того, чтобы вызволить летчика из беды. К месту происшествия со всех сторон торопились люди с аварийными спасательными средствами. Вот уже мчатся на полной скорости, срезая повороты дороги, пожарная и санитарная машины. Но они явно опаздывают. Пламя все ближе подкрадывается к кабине летчика, пышет жаром ему в лицо. Дым разъедает глаза, тяжко дышать.

Последняя попытка Дмитрия освободиться от железных объятий искореженного металла не имела успеха. Тарасович попрощался со своим верным другом штурманом Петром Большаковым и, подняв меховой воротник комбинезона, спрятал в него лицо.

Полковник Щербаков, руководивший полетами, среди хаоса радиозвуков вдруг услышал в динамике прощальные слова:

— Я Тарасович. Я Тарасович... Прощайте!

Раздался огромной силы взрыв. В небо взметнулось бурлящее желто-красное облако дыма и пыли с останками самолета и прахом отважного летчика. Так не стало героя, спасшего от гибели сотни человеческих жизней...

На счету воинов экипажа Тарасовича было около двухсот ночных вылетов. Не менее двадцати раз они летали бомбить объекты, расположенные в глубоком тылу противника.

Острой болью отозвалась в сердцах летчиков гибель их верного друга и храброго воздушного бойца. Казалось, ничто не может облегчить наше горе.

Подробности катастрофы мы узнали, вернувшись с боевого задания. Их сообщил нам штурман Петр Большаков. Отважный воин, не раз глядевший смерти в глаза, он в этот раз не смог сдержать своих слез. Впрочем, плакали почти все мы, знавшие и любившие Диму Тарасовича.

— При ударе о насыпь, — рассказал Большаков, — радиста и стрелка выбросило из хвостовой части. Я вывалился через пролом в штурманской кабине. Когда пришел в себя, бросился в горячке на помощь другу. Но нестерпимая боль сразу же сковала все тело. Руки и ноги не двигались. Они были переломаны. И все же я сумел проползти несколько метров. Радист и стрелок лежали без сознания. Тут я услышал голос Димы. В предсмертных мучениях он просил меня найти его сестру в Белоруссии и рассказать ей обо всем. Родителей, говорит, не ищи: они погибли в оккупации. В последнее мгновенье он крикнул мне каким-то не своим голосом: «Петя, прощай!..»

Когда раздался взрыв и по мне хлестнула горячая волна, я потерял сознание. Пришел в себя только в госпитале и очень удивился тому, что остался жив. Знать, такая моя судьба. Но дело, конечно, не в ней. Меня, как и пассажиров поезда, спас Дима, до конца выполнив свой долг.

Дима Тарасович похоронен в братской могиле в селе Большая Александровка, Бориспольского района, Киевской области. За его могилой заботливо ухаживают пионеры и школьники. Каждый год в День Победы ветераны 166-го гвардейского стрелкового полка приезжают сюда, чтобы вместе с жителями села почтить память павших героев.

После выздоровления Петр Большаков вернулся в родную часть и продолжал наносить бомбовые удары по врагу. Он воевал до полной победы над фашистской Германией. Правда, штурман до конца войны не расставался с тростью, на которую опирался при ходьбе...

...В конце апреля войска Приморской армии подошли к Севастополю. Началась усиленная подготовка к решающему штурму крепости. Фашисты упорно цеплялись за город. Как стало известно из показаний пленных, Гитлер категорически запрещал эвакуацию из Севастополя всех, кто был в состоянии носить оружие. В одном из своих приказов фашистское командование заявило: «Обороной крепости Севастополь немецкая армия докажет всему миру, что на этих мощных позициях можно держаться сколько угодно. Русским никогда не взять Севастополя, который держат немецкие войска...»

Это хвастовство имело под собой некоторые основания. Сильно пересеченная местность на подступах к городу была весьма удобна для создания устойчивой обороны. С востока, то есть с суши, город полукольцом охватывает гряда гор, изрезанных расщелинами и долинами рек. На подступах к городу расположены Мекензиевы, Инкерманские и Балаклавские горы. Особо важное значение в системе обороны имела сильно укрепленная Сапун-Гора — ключевой узел сопротивления.

За многие месяцы пребывания в Крыму гитлеровцы не только восстановили, но и значительно усилили систему обороны города. На крутобокой каменистой гряде, обращенной в сторону наших наступающих войск, они создали многоярусные оборонительные сооружения. Склон протяженностью более девяти километров был изрыт траншеями с железобетонными перекрытиями, усеян долговременными огневыми точками, а также врытыми в землю танками и самоходками. За этой естественной преградой, усиленной мощными укреплениями, и решили отсидеться гитлеровские войска. Фашисты считали, что не найдется такой силы, которая могла бы сломить столь совершенную оборону. Но такая сила нашлась. Это были советские войска. Создав на данном направлении превосходство в силах и средствах, они солнечным утром 7 мая начали штурм Сапун-Горы.

Ожесточенные бои развернулись на суше, в небе и на море. Дальние бомбардировщики, сбрасывая бомбы большой мощности, крушили укрепления врага. Днем и ночью, на рассвете и в вечерних сумерках не затихала канонада.

При бомбардировке вражеских укреплений ночью экипажи с трудом опознавали заданные цели, особенно вблизи линии соприкосновения своих войск с противником. Однако хорошая подготовка к полетам, четко организованное взаимодействие с наземными войсками позволяли и здесь наносить точные удары по намеченным объектам.

9 мая 1944 года главная база Черноморского флота была освобождена. В руках противника оставался лишь небольшой район юго-западнее Севастополя, на мысе Херсонес. Там фашисты сосредоточили огромное количество живой силы и техники.

12 мая наша пехота при поддержке штурмовой авиации сбросила остатки фашистских войск в море. Крым снова стал советским.

250 дней оборонялся от фашистов Севастополь. Всего 56 часов понадобилось советским войскам, чтобы освободить город от врага. Этой победой они вписали новые страницы в героическую летопись Великой Отечественной войны.

В те незабываемые дни я видел Севастополь только из штурманской кабины самолета. Но даже с воздуха было страшно смотреть на родной город. Одни развалины. В груды белого как мел щебня превратились дома, музеи, театры. Какое же мужество требовалось от людей, которые в годину жестоких испытаний разделяли его судьбу?! Я часто думал об этом, но узнал обо всех испытаниях, выпавших на долю горожан и моих родных, много позже...

На кургане боевой славы в Севастополе воздвигнут монумент. На нем золотыми буквами высечены номера соединений и частей, участвовавших в освобождении города. Среди них указана и наша 2-я гвардейская Севастопольская авиационная дивизия и 18-й гвардейский краснознаменный полк авиации дальнего действия. На обелиске начертаны слова:

Слава вам, храбрым, слава бесстрашным,

Вечную славу поет вам народ!

Доблестно жившие, смерть сокрушившие,

Слава о вас никогда не умрет!

Присвоение соединению и 18-му гвардейскому авиаполку почетного наименования Севастопольских, награждение 3-го гвардейского авиаполка орденом Красного Знамени, благодарность 26-му гвардейскому авиаполку для меня, как уроженца этого города, было особенно радостным событием.