Кашитул

ГЛАВА 6

— С ней всё в порядке. Это не её кровь. Держи. Осторожнее.

— Делия, — мама гладила меня по лицу, — Ты слышишь меня, крошка?

Я не хотела возвращаться, я хотела обратно в темноту. Как тогда, где ветви берёзы. Где это было? Я даже не знаю, где мы тогда были. Я медленно открыла глаза и снова закрыла. Я не знала, как я оказалась здесь. И почему именно здесь. Мама. Здесь была мама. Наверное, это она привела меня сюда своей золотой нитью. Или я всё-таки подала этот дурацкий сигнал. Хоть, и вообще не помнила, что это такое.

Мама долго-долго качала меня, держа на коленях, крепко прижимая к себе. Вела рукой по волосам и спине, унимая боль.

Как плохо, мама. Дай мне умереть.

Только после меня, дурочка. Только после меня. Поехали домой?

Нет, мама, я не смогу дальше.

Сможешь, он просто один из многих.

Нет, мама. Он волшебник, так же как и ты.

Боль утихнет, малышка. Всё пройдет.

Холодно.

Всё пройдет.

И ничего не прошло. Ни завтра, ни послезавтра, вообще никогда. Сколько это длилось?

Два дня я просто спала, вставая только, чтобы попить. Болела голова. И сердце. Обрывки произошедшего преследовали меня. Белое лицо Расвена. Борей, преграждающий Иллаю путь, убивающие глаза и бежевые крошки камня. Вспышки слов, куски фраз, всё сплелось в бесконечный болезненный бред.

“Ты!”, “Береги мальчишку”, “Ты приняла мои извинения?”, “Пожалуйста, не надо…”, “Сначала вирит, теперь Расвен!”, “Не надо, прошу”, “Убийство любви — страшный грех”.

Холодно.

Пару раз мне даже казалось, что я вижу в дымке посреди комнаты Иллая, пристально глядящего на меня, но я закрывала глаза, а когда открывала снова, ничего не было. Только холодно. Очень холодно.

Я спала тревожно и неглубоко. Когда вставала в туалет, вооруженный самыми немыслимыми вещами отец передергивал воображаемый затвор на бейсбольной бите, бормоча:

— Пусть только сунется, забудет зачем нужны…

Я сонно ухмылялась, понимая, папу не переубедить. Бита не поможет тебе, если появится вирит, папа. И валилась спать дальше.

Борей тихим басом тянул монотонную песню. Или это была не песня? Слова сливались в размеренный ритм. Или это ветер гудел за окном? Да, верно, ветер. Голос Иллая может теперь мне только сниться. Пусть снится. Умоляю, снись.

Далёкие звуки лились, сплетаясь в призрачные слова:

— Что мне делать, Борей?

— Если любишь, значит веришь. Если веришь, значит любишь. Не веришь — не любишь. Не любишь — забудь. Оставь ей возможность найти свое счастье.

— А моё? Моё счастье невозможно?

— Весь мир принадлежит тебе. Нужно только захотеть.

— Мне не нужен весь мир. Ждать столько лет, и теперь всё испортить.

— Ты испортил, тебе и исправлять.

— Но как?

— Для начала, оставить в живых.

— Что ты говоришь такое, отец?

— Ты убиваешь её. Жизнь уходит. Только мать удерживает её сейчас. Её собственная энергия истощена полностью. Она всё оставила тебе.

С ужасом:

— Но мне не было нужно!

— Ты не увидел, как взял. Ты должен управлять своим даром. Сейчас он управляет тобой. Ты можешь навредить кому-то.

Отчаянным шёпотом:

— Тому, кого люблю. Он включается, когда рядом она.

Кто-то осторожно поднял меня на руки, и стало тепло. Какой чудесный сон, наконец-то. Не буду просыпаться. Так хорошо. Дыхание на губах. Совсем хорошо. Останься так. Я буду спать вечно.

Утро разбудило болтливыми скворцами. Папаша семейства яростно притворялся то соловьём, то щеглом, то трясогузкой и щебетал на все мыслимые голоса, отгоняя потенциальных конкурентов с территории. Пернатые чада отчаянно повторяли за родителем. Звучало нецензурно и оглушающее. Мне отчего-то было смешно, и я отправилась посмотреть, что происходит.

— Делька? — папа поднялся с узкой постели, едва завидев меня в дверях.

— Отличное утро, па, — улыбнулась ему и чмокнула в щёку. Потянулась, мышцы недовольно отозвались.

— Ты как? В порядке? — папа встревожено пригладил сильно растрепанные волосы.

— Зарядку надо бы сделать, а так — ничего. Куда это мы вчера лазили, что всё так задеревенело? Ты, кстати, почему спрашиваешь?

Папа почесал за ухом, наморщив лицо, мучительно что-то соображая.

— Па, ты сам в порядке? Мама где?

— Я позову.

Мы были в небольшом охотничьем домике на склоне Иремеля. С нами была Анька и какой-то бородатый улыбчивый парень, который готовил нам еду и, кажется, был из туристического агентства. Он приветливо помахал мне рукой и позвал Аньку.

— Рад, что ты проснулась, спящая красавица, — у юноши был мягкий красивый голос и тёплые карие глаза. Он говорил с едва заметным, приятным уральским, акцентом. — Ей бы нужен сейчас осторожный массаж, — сказал Аньке.

— Это ещё зачем? — усмехнулась я и села на скамейку около стола.

— А теперь попробуй встать, — со спокойной улыбкой сказал странный бородач.

Получилось с трудом и мычанием. Парня звали Андрей, и он с моего разрешения осторожно нажал на мне несколько болезненных точек, после чего двигаться стало гораздо легче.

Мама меня напугала. Маленькая, худенькая, она съёжилась ещё больше и словно посерела. Тревожно стукнуло и сжалось внутри.

— Что с тобой, мамочка?

— Ничего, птичка. Как ты?

— Я? А, что со мной? — недоумевая ответила я. — Я — отлично,

— Тогда всё хорошо, — улыбнулась мама, — Я прилягу.

Мы были дома через три дня, после того, как мама тихо сказала:

— Я доеду.

И мы доехали. Весело и, кажется, быстро. Анька сказала:

— Если захочешь поговорить, звони в любое время.

— О чём? — спросила, искренне удивляясь.

Она пожала плечами в ответ:

— Вот о чём захочешь, о том и поговорим, — и коротко обняла меня на прощанье.

Это странное сырое лето вдруг неожиданно закончилось, и наступил сентябрь. Осень пронеслась дымным запахом листьев, смутно напоминая о чём-то. Хлюпающим, мокрым, дождливым вихрем капала за шиворот, заставляла сердиться и ёжиться от волнующей дрожи. Зима усыпляла и вьюжила мысли. Ветер колюче дул в спину, словно толкая куда-то. Но я не могла вспомнить куда. Лютая стужа колола лицо и пробиралась к телу, знакомо щипала кожу, когда я возвращалась в тепло, напоминая о чём-то тревожном и сладком. То возникали в тихом сумраке мыслей неясные и пустые тени, то таяли, разбредаясь рваными краями в разные стороны. К февралю странная тоска мешала мне спать. Я копалась в себе и ещё глубже зарывалась в учебники. Завитушки древнегреческого алфавита расплывались, складываясь в странные слова незнакомой вязью и совсем не греческие буквы.

Я боялась пожаловаться маме, чтобы её не беспокоить. Она несколько месяцев болела и поправилась только к зиме. С Анькой мы были дружны больше, чем когда бы то ни было прежде. Однако, и с ней поделиться о предчувствии и томлении я не решилась, в конце-концов определив, что скоро весна, и я в сезонном депресняке, хотя и настроение моё было отменным.

Получив зачёты и покончив с экзаменами, по моему обыкновению, досрочно (терпеть не могу растягивать сессию на месяц), я, в предвкушении долгого отдыха и крепкого сна, медленно шла по коридору университета. На непривычно высоких каблуках и в узкой бежевой юбке я чувствовала себя взрослой и успешной. А в новом топе с открытыми плечами ещё и привлекательной. Вроде бы следовало радоваться. А у меня никак не получалось.

Остался ещё год, и, наверное, я двинусь дальше в аспирантуру, как когда-то брат. Или, быть может, пойду работать куда-то. Например, в искусство, как мама. Или уеду куда-нибудь далеко-далеко, к примеру, в горы.

Стоп, почему, в горы? Обычно положено хотеть к морю. Вот во Владивосток, например, к океану! Там тоже горы. Точно! Или в Питер, или… Нет, вода должна быть маленькой. И спокойной, и пахнуть утренней свежестью и росой. И чтобы ёлки и нежарко. Байкал? Нет, слишком далеко. Хотя, Владивосток ведь ещё дальше?

Снова смутно заныло за рёбрами. Опять душа мается. Вроде, и нет причин. Вроде, все уже хорошо. И впереди целое свободное лето.

Меня окликнула Анька, и наваждение развеялось. Я подумаю об этом потом, может, завтра. Мы вместе неспешно двинулись домой, гулко шагая каблуками по старому стертому паркету факультета.

На широком подоконнике у высокого полукруглого окна в просторном коридоре третьего этажа сидел грустный Борька Арсеньев в обнимку с ноутбуком и сердито ел пончик.

— Ты чего, Борь, — участливо спросила я его.

Борька поднял глаза, вздрогнул и хлопнул глазами.

— Так Белый же до междисциплинарки не допускает, — он странно посмотрел на меня. Потом тряхнул головой, пробормотав что-то.

Нервничает, наверное, очень.

— Да быть не может. Хороший человек хорошего человека всегда к экзамену допустит.

— Да не был я почти ни разу у него, — насупившись пробурчал Борька.

— Тогда сдавайся в рабство, — Анька со смехом похлопала его по плечу.

— Лайге, Арха… фух…, — услышала я знакомый голос, — Как быстро! Постойте! Борис… — Анька странно побледнела.

— Ты чего? — шёпотом спросила я. Анна в ответ помотала головой и сглотнула, глядя на спешащего археолога. Все связанное с кафедрой археологии мы сдали окончательно ещё на третьем курсе, и волноваться было совершенно не о чем.

Профессор никак не мог отдышаться и остановился, тяжело пыхтя, промокнул лысину большущим клетчатым платком. Потом ещё дважды глубоко вздохнул и махнув рукой скомандовал:

— За мной!

Анька тихо застонала.

— Да, что такое-то? — прошипела я подруге в плечо.

Анька помотала головой, заходя вслед за Владимиром Николаевичем на кафедру. Мы с Борькой неспеша поплелись следом.

— Во-первых, где ваши отчеты по проделанной работе? Второй семестр жду, ну сколько можно!

— Господь с вами, Владимир Николаевич, о какой работе? — Борька маячил в дверях, не решаясь зайти, обоснованно ожидая внеплановой нагрузки.

— Что значит, о какой? — опешил профессор.

— Мы не с вашей кафедры, — осторожно напомнила Анька.

— Как не с моей? Вы же со мной ездили…

— С вами поехали в прошлом году все магистранты. Вы набирали в экспедицию четырнадцать, а нас всего пятнадцать человек. И историков, и археологов. Я и Борька на зарубежке, Дели на отечественной, а ваши — только Игнат с Алиной, да ещё Женька Бобров и Рамиль с Колей, — улыбалась рассеянному профессору Анька.

Мы с Борькой тихонько хихикнули.

— Невероятно, — знакомым тоном воскликнул Владимир Николаевич. И Анька поспешила его успокоить.

— Но если вы так нуждаетесь в нашем материале, я, например, с радостью покажу вам всё, что смогла разузнать на эту тему, движимая своим любопытством. Радиоуглеродный анализ не обещаю, а вот отметки в гугле и переписку с местными жителями на форумах вполне могу предоставить.

Я смотрела на подругу, как на существо из другой звёздной системы. Примерно так, как если бы у неё внезапно оказались зелёные волосы и ярко синяя кожа.

— Хорошо-хорошо, — потирая подбородок, задумчиво пробормотал Владимир Николаевич. — А вот, если я попрошу…

— Всё, что угодно, — перебила его Анька, опять не давая ему договорить.

— У меня утеряны данные по одному из образцов, — сказал профессор, делая небрежный жест рукой, по видимому, означающий, “Найдите себе какое-нибудь место”. — Возможно, вы сможете мне помочь.

— По какому именно? — Анна по своему обыкновению перетянула всю инициативу на себя. Я не возражала.

— Помните самый первый?

Анька хмуро смотрела на него, ожидая продолжения.

— Нет ни точного места находки, ни схемы, ни фотографий. Вся папка по образцу пропала. Может, удалил кто-то случайно.

Я переводила взгляд с профессора на Аньку, ничего не понимая.

— Странно то, что бумажный архив тоже утерян.

— Действительно странно. Кому это могло бы быть нужно? Кроме вас? — сказала Анна и очень тихо добавила: — И нас.

Я удивленно взглянула на неё. Подруга хмурилась.

— У меня фотографий места находки нет, но я поспрашиваю, у кого они остались. Наверняка, есть кто-то, кто всё ещё хранит их. На память я помню только, что это двенадцатое октября…

— Четырнадцатого года, — закончила я за неё.

Анна с ужасом оглянулась. Я пожала плечами:

— Понятия не имею, откуда знаю. Я даже не в курсе, о чём речь.

— Да как же это, Лайге? А вы ведь даже просились у меня там остаться, — заулыбался профессор, — Ох, молодость! Переменчивая и непостоянная, — он подмигнул сильно побледневшей Аньке и открыл шкаф.

— О чём это он? — шёпотом спросила я у нее.

Анька только сглотнула, не отрывая взгляда от Владимира Николаевича.

— Вот об этом, — сказал Владимир Николаевич и повернулся к нам. В руках он бережно, как яйцо, держал плоский круглый камень.

Я протянула ладони и профессор вложил его в мои пальцы.

Только камень коснулся моих рук, тонкая, сдерживающая грань не выдержала и прорвалась, выбивая воздух из легких, скручивая внутренности и разрывая сердце. Клянусь, я чувствовала вкус крови во рту.

— Как же это? — еле дыша прошептала, дрожащими губами. И слёзы застыли на моих ресницах.

— Нам надо к врачу, — коротко отрезала Анька. — У неё давление упало, или наоборот. Такое с ней бывает.

Владимир Николаевич растерянно моргнул, соглашаясь. Борька чуть не выронил из подмышки ноутбук, вжался в косяк, освобождая нам дорогу и бормоча:

— Нахрен всю эту учебу, лучше с недопуском ходить.

Анька схватила меня за руку и тащила вон из здания. Ноги не слушались, да ещё каблуки эти.

— Скорее, пожалуйста, — она торопила меня, запихивая в машину, одновременно набирая кого-то в телефоне.

Реальность оглушала и ослепляла. Всю дорогу до дома я просидела, закрыв руками лицо. На их месте я поступила бы так же. Наверняка. Возможно, я не пережила бы этот год, если бы помнила обо всём, как сейчас. Я просила «format C», его и получила. Всё правильно. И сейчас всё выглядит не таким страшным. Хотя нет, очень страшным. Я должна была уйти и забыть обо всём, решив не возвращаться. Как он того хотел. Когда же я на это решилась? Как я могла? Я не знала.

Теперь же вспомнила, кажется, всё. Куперля, Иринам, Борей, Сарантам, выстрел, кровь, ужас, избушка, Солар, Зигальга, прекрасный юный вождь, с волосами, закрывающими половину лица, вирит, пупы, запястья, поцелуй, и ещё один, Бадра, Лиллайа, рюкзак и страшный убивающий взгляд. Я почти задохнулась, шёпотом крича в ладони.

Могла ли я сердиться на родных, что они не напоминали мне? Что оберегали и любили? Нет, конечно, нет. Мамина странная болезнь теперь выглядела объяснимой. И чрезмерная, ещё больше, чем прежде, забота отца. Ох, как мне жаль. Но я не смогу по-другому.

Как же это произошло, что я не могла вспомнить? Ведь все эти тени и мысли, они всегда были рядом. Как же я не понимала этих пристальных Анькиных взглядов? И я перестала слышать голос! Да. Я не слышала вообще ничего в этот год. Ни чужих мыслей, ни событий, как прежде.

— Кто? — гулко прохрипела я из-под ладони, и впилась в неё зубами, почти уже не сдерживая рыдание.

— Никто из нас, — сухо ответила Анька, не отрываясь от дороги. Она мчалась в плотном послеобеденном потоке, резко перестраиваясь и сбрасывая скорость только перед камерами. — Мы тут не при чём, просто поверь.

У меня не было ни одной причины усомниться в её словах. В конце концов, эти люди были рядом со мной днём и ночью. Даже не представляю, насколько им было тяжело.

Я медленно повернула к ней голову. Она выглядела строгой и, возможно, сердитой.

— Ты сердишься? — прошептала я.

— Что? — она коротко повернулась ко мне и тут же резко нажала на тормоз, едва не задев синий Фольксваген мини-вен. — Фух. Нет, конечно, нет. Вернее, на тебя — нет. Я сержусь на обстоятельства, — Анька хмурилась и кусала губы. — Возможно, если бы профессор Мартынов не встретил нас сегодня, всё так и было бы хорошо.

— Хорошо? — ошалело прошептала я. — По-твоему, это — хорошо?

— Думаю, да, — неожиданно громко ответила Анька, уверенно кивнула. — Всё это время ты была вполне счастлива и довольна.

— Но ты не знаешь, — сдавленно зашипела я.

— Что? — Анька снова бросила на меня раздражённый взгляд.

— Я думала, я свихнулась и боялась рассказать.

— Чёрт! — я не поняла к кому был обращен возглас, ко мне или к блондинке на бежевом Матизе, с немыслимыми ресницами на фарах, не пропустившей нас. — Не ожидала этого от тебя. Я думала, ты мне доверяешь, — Анька обиженно сжала губы. — Не выходи, — она быстро выскочила из машины, не трудясь аккуратно занять место на стоянке.

— Ты паркуешься, как блондинка, — вяло бросила ей.

— Я и есть блондинка! — рявкнула она, вытаскивая меня и раздражённо хлопнув дверцей. — Идём, — она потащила меня домой, крепко сжимая руку, словно я собиралась сбежать.

Мама встретила нас на пороге. Я попробовала улыбнуться, получилась мучительная гримаса.

— Всё в порядке, — пролепетала я, оказавшись в привычной безопасности гостиной. В светлой, просторной комнате осторожно сквозил ветер. — Я просто растеряна немного… Выпей воды, мам, ты неважно выглядишь.

— Что ты намереваешься теперь делать? — шёпотом спросила она, проигнорировав мой неуверенный пассаж.

— Давайте-ка выключим это скорбное царство и спокойно поговорим, — Анна решительно потащила меня на диван и усадила среди разноцветных квадратиков подушек.

Иногда она была такой своевременно взрослой и правильной.

— Конечно, — неожиданно согласилась мама, и осторожно присела рядом со мной.

В приоткрытое окно неожиданно дунуло сильнее. Мы синхронно повернулись. Тонкие белые занавески надулись, поднялись и прохладный воздух рывком бросил мне в лицо мои волосы.

Повисла тяжёлая пауза. Никто не знал, кому и с чего следует начинать.

— Что я пропустила, — спросила я, наконец.

— Думаю, не так уж и много, — медленно откликнулась Анька. — Зависит от того, что ты помнишь сама. До какого именно места? — уточнила она.

— Как я вернулась оттуда.

— Первый или второй раз? — мне показалось, маму снова оставили силы.

— Это было дважды?

Невозможно! Я прекрасно помню, что больше туда не возвращалась.

Мама с Анькой одновременно кивнули.

— Я знаю только об одном.

Судя по всему, моя амнезия оказалась выборочной и совершенно искусственной. То есть, рукотворной. Невероятно. В моей жизни имелся кусок, который я по необъяснимым причинам полностью потеряла. Это было волнительно и очень тревожно.

— Ты буквально выпала на Иремель вся в крови и без сознания. Это всё, что мы знали. На тебе не было ни царапины, но ты была абсолютно истощена.

— Обесточена, — поправила её мама. — Ты вернулась полностью лишённая энергии. В ноль. Я не видела такого никогда ни до, ни после. В таком состоянии не живут, — мама морщила нос, борясь со слезами.

— Всё в порядке, мам, — я взяла её руку и крепко сжала, — сейчас всё в порядке. Я здесь. Это было давно.

Мама всхлипнула и обняла меня, сильно стиснув плечи.

— И мы не знали, что же там произошло, — продолжила за неё Анька, — и удалось ли тебе сделать хоть что-то. Тебе нужна была помощь, но нести тебя на руках больше пятнадцати километров через перевал мы не решились, чтобы тебе не стало хуже. Артём ушёл за подмогой, но так и не смог найти кого-то, кто был бы готов поднять в небо вертолет ради нас. Вернее, он нашел, но было уже поздно. Мы пришли сами, когда были готовы идти.

Я высвободилась из маминых рук и погладила её спину, а она — мою.

— Расвен погиб, он заслонил меня, — я смотрела назад в прошлое лето. — И они… — я сглотнула, не в силах продолжить.

— Сейчас мы знаем. Тогда — нет. Тогда было вообще ничего не ясно. Жив ли парень? Чья это была кровь и, самое главное, что случилось с тобой? Ты проспала без движения четверо суток. Это было страшно.

— Четверо? — встрепенулась и посмотрела сначала на Аньку, потом на маму. — Ерунда какая-то. Сутки, ну, может, пару, не больше. Я же вставала, помню папу. С битой. И ещё кто-то, кажется, пел. Басом, — я убеждённо кивнула.

Они опять вместе покачали головами.

— Не вставала. А потом исчезла. Тебя не было несколько бесконечных часов. Я чувствовала, что тебе лучше, и, самое ужасное, что тебя открепили от меня. Но так и не увидела кто. А потом ты вернулась живая и бодрая, — мама слабо улыбнулась, — И ты ничего не помнила. Совершенно ничего обо всей этой истории, связанной с хранителем, — они обе почему-то избегали называть имя. — Все остальное — да, а это — как и не было вовсе.

Белесая пелена медленно, лениво, неохотно отдавая спрятанные картинки, сползала с моей памяти. Я увидела, как Иллай бережно поднял меня на руки. Легко, словно я была семечком одуванчика.

Он шагнул в портал, осторожно прижимая меня к себе. Склонил свою голову к запрокинутой моей, со спутанными тёмными волосами. Я видела, как он уложил меня в высокую траву у ручья, сплетая мои волосы с осокой и крошечными белыми водяными цветами, обернул руки розовыми ростками дербенника, приклонив их к земле. Ручей на глазах изменил русло: теперь он омывал нас с двух сторон, почти касаясь моих побелевших пальцев, образуя маленький остров со мной и Иллаем в центре.

Синее пламя вспыхнуло и разошлось в большой круг. Над нами был широченный столб света. Иллай склонился прямо над моим лицом, шепча что-то. Близко. Слов было не разобрать. Или это не шёпот, и он дышит за меня? Долго. Медленно. Поднял лицо и руки вверх, собирая свет, и медленно опустил, коснулся моего лба, сердца, солнечного сплетения и чуть ниже пупка. Голос его сделался громче, странные слова сплетались в токающий ритм. Он снова поднял к небу руки, направляя ко мне бесконечный золотой поток. Я была не в состоянии не пошевелиться, не произнести ни звука, наблюдая за происходящим как-будто со стороны.

Господи, да он же делал то же самое, что и я для него там, на Юрюзани! Только я действовала по наитию, а он точно знал, что делал! Я чувствовала это. Выходит, мы оба спасали друг другу жизнь?

Иллай вновь склонился над моим лицом, отчаянно шепча:

— Прими. Я прошу. Умоляю, — взял за руку. — Я требую, Делия, принимай! — я видела, как сильно выступили вены на руках, лбу и висках. Собрал свободную ладонь в воронку и в неё влился, засиял ослепительный свет. Выпустил к моему горлу. Свет вошёл в яремную впадинку и моё тело дернулось. И снова застыло, и лицо Иллая совсем побелело. Он судорожно сглотнул и прошептал:

— Ты ведь не пропустишь ни один поцелуй, верно? — не улыбнулся странно, осторожно коснулся губ и задержался на мгновение. Проскрежетал, словно был лишен воздуха: — Прости.

Круг пламени взвился к небу, и розово-золотой вихрь захватил меня и втянул куда-то. Я шумно вдохнула. Иллай широко распахнул глаза и медленно осел назад, бессильно уронил плечи, усмехнулся едва заметно, потом коснулся трясущимися руками своего лица. А я услышала тихо со стороны:

— Вот так-то. Знал, что сработает.

С трудом посмотрела сквозь ресницы: Иллай убрал дрожащими пальцами мокрые волосы со лба и судорожно вздохнул. Уголки губ почти незаметно дрожали.

Свет мягко лился, медленно наполнял меня. Я чувствовала бесконечную любовь и умиротворение. И ровное счастье внутри. А потом я оказалась со своею семьей.

Сейчас я задыхалась. Еле сдерживаясь, чтобы не застонать от отчаяния, и закрыла глаза.

— Они сделали это для тебя, моя девочка, — мама гладила мои пальцы. — Позволь ему тоже жить дальше.

— Но он не будет, — простонала, и слёзы застилали мои глаза.

— Ты не можешь этого знать наверняка, — с мольбой проговорила Анька, — Теперь — не можешь.

— Но я почему-то знаю.

— Что ты собираешься делать? — устало спросила мама.

— Я не знаю, — я помотала головой, глядя перед собой невидящим взглядом.

— Боюсь, ты уже ничем не можешь там помочь. Судьба не в твоей власти, Делия.

Я встрепенулась.

— Точно так же сказала ему Терлина тогда!

Мама с Анькой одновременно посмотрели на меня.

— И он ответил, что именно сейчас он так не считает, — я помнила тот дождь, точно он был сейчас. — Он боролся за меня до последнего мгновения! Он и сейчас борется! Там, где я оставила его! Там, за стеной дождя. Ох, Боже мой! — Я прислонила руку к губам, потрясённая открытием. — Ведь, я могу… нет, должна что-то сделать! Но что?

— Ну почему всё не может быть просто? — простонала Анька и откинулась на спинку дивана. — Я вообще ничего не понимаю! И нам там даже некому помочь теперь! Моя переписка с Артёмом затухла ещё осенью. Любовь на расстоянии оказалась не для меня.

— Твой брат, Даниил в Зюраткуле сейчас с группой учёных, — вдруг уверенно произнесла мама. — Это рядом.

— Что он там делает? И что такое Зюраткуль?

— Хребет. Озеро. Национальный парк, в общем.

— Так, что делает-то?

— Геоглиф, кажется, они изучают.

— Какой ещё геоглиф? Откуда у нас… Геоглифы в Наска, в Перу!

Мама снова переглянулась с Анькой.

— Лося, конечно! Чистенько они тебе всё протёрли, — Анька легонько постучала меня по голове костяшками пальцев.

— Почему лося? Почему не рыси, или не белки, например? — нахмурилась я. Ни о чём подобном данных в своей памяти я не находила.

— Вопрос не к нам, а к ранее живущим инстанциям, — Анька выразительно ткнула пальцем в направлении неба.

— Ну да, оттуда всегда виднее, — буркнула мрачно.

А как бы сейчас хорошо было забраться повыше и взглянуть на весь этот бардак сверху, чтобы всё сразу и как на ладони. И кто, где, кого спас, и кто, где, кого предал, и кто всем этим управляет. И кто, в каком мире живет. Бред, конечно.

— Как в этом вообще можно разобраться? — спросила я у себя самой.

— Я думаю, что кроме тебя и Иллая это врядли кому-то по силам, — тихо сказала мама. — Только вот нужно ли? Столько времени прошло…

— Словно один день, — прошептала я.

— Целый бесконечный год, — медленно покачала головой мама. — Я не могу тебя отпустить, ты же знаешь?

— Я знаю так же, что я совершеннолетняя и на основании конституции могу принимать решения самостоятельно, — недобро улыбнулась я. — Но я не собираюсь испытывать судьбу и удирать вопреки твоей воле. Я буду просить у тебя разрешения только присоединиться к Даниной экспедиции. Возможно, мне удастся повидать Радоглаза. Это большее, о чём я прошу. К тому же, я буду там под присмотром… в сколькером они поехали?

— Наших двое, четверо из других регионов.

— Под присмотром шестерых очень умных мужчин.

— Ученых, дочка. Шестерых увлечённых ученых, — вздохнула мама, — Я не удивлюсь, если из леса, в результате, их выведешь ты.