Криптонит Дубова

Глава 11

Когда он вошел — по его взгляду сразу стало понятно, что думаем мы об одном и том же. Боже. Воздуха мне, воздуха! Я бы, скорее всего, умерла там от стыда, если бы Дубов не начал действовать на нервы. Прежде, чем взять вилку в руки, этот… нехороший человек… наклонился и понюхал пасту.

— Приятного ап… — договорить не смогла. Моргнула пару раз, пытаясь убедиться, что все правильно вижу, и не удержалась: — От моей стряпни еще не пострадал ни один человек на этой планете.

— Это точно? — спросил с сомнением.

Покрутив в руках солонку, отодвинула ее в сторону. Не ровен час — запустила бы в него не глядя, а там, на ум вновь приходила только лесопосадка. Видимо он прочитал мои мысли, потому, что ехидно улыбнулся, но все же взялся за приборы.

— У тебя есть соевый соус?

Интересно, кого-то бы задел такой вопрос? Думается мне, что нет. Никого нормального. У меня же мозги окончательно превратились в кашу из перца чили. Когда-то давно я увидела интервью с Виктором Андриенко. И запомнила одну из его фраз: «Мне нравится все, что готовит моя жена. А если не нравится, я просто молча беру соевый соус».

Доставая бутылку из холодильника, пришлось покорно признаться самой себе — Кирилл Дубов для меня как та красная тряпка для быка. Бесил одним своим присутствием. А иногда казалось, что злит намеренно.

Молча поставила перед ним приправу и села на свое место. Принялась накручивать на вилку пасту.

— Ты всегда так поздно домой возвращаешься?

— Нет. Не всегда.

— Напиши мне свой примерный график. — А, не дождавшись ответа, добавил: — Это в твоих интересах.

— Хорошо. — Близость Удава меня… будоражила. И опять его руки перед самыми глазами. Какие же красивые они у него были, ну просто не реально! Правильные ногтевые пластины, длинные пальцы, резкий изгиб от запястья, без волос, но с мужественным узором чуть выпуклых вен…

Чувствуя непонятное настроение собственного организма ниже пояса, попыталась подумать о чем-то другом. Не вышло. Мысли сами сворачивали на непристойные темы. Наваждение какое-то!

— Почему ты уволилась из салона?

Слегка поперхнувшись, подняла на него глаза. Ну да, я же написала заявление по собственному желанию, так сказать. Вывески о том, что директор попросил, нигде не было.

— Меня уволили. Бортнич.

Кирилл Геннадиевич хмыкнул и продолжил кушать. Доедая, вынес вердикт:

— Недурно. Видимо часто такое готовишь.

Замечательная похвала, не находите? Намек на то, что если бы готовила это блюдо редко, то вышло бы что-то несъедобное? Он обладал по ходу нетривиальной способностью сказать приятное неприятно. И эта вечная непробиваемая мина на лице выводила из состояния равновесия! Смотреть на мир вокруг себя безразличным взглядом, изредка сменяя его на пренебрежительно-насмешливый — каким человеком надо быть?

— Что на счет чая?

«Раз, два, три, четыре, пять… глубокий вдох, спокойствие, только спокойствие. Кирюшенька сейчас напьется и свалит, наконец. А в следующий раз, скорее язык себе отрежу, чем предложу ему что-нибудь!» — успокаивая себя, поднялась и включила заново поостывший чайник.

Чаепитие в полном молчании. Слежка темно-серых глаз за каждым моим движением. Холод по плечам — волной по телу. Зачем я заключила с ним этот чертов договор?!

— Спасибо, Нелли. — Поднялся и вышел. А я смогла полноценно вдохнуть.

Через пять минут, уже одетый и с ноутбуком в руке, заглянул опять ко мне.

— Завтра мы идем в оперу. Жду тебя к пяти.

— Я не могу. — Вырвалось; и тут же сникла под бездушным взором. — У меня прогон вечером…

В ответ кривая ухмылка.

Хлопнула входная дверь.

Опустившись бессильно на табурет — закрыла лицо руками.

Пропустить генеральную репетицию — это из ряда вон. Даже полумертвый актер должен на нее явиться. С худруком «Арт-бума», Светлицким Олегом у нас были давние дружеские отношения. Но так я его не подставляла никогда. Про приступы мигрени он знал. Потому и главные роли никогда не давал. Эдакое молчаливое соглашение между нами.

А теперь мне пришлось ему врать. Из-за своенравной сволочи по имени Кирилл. В оперу ему припекло! Именно в вечер прогона! А почему не первого октября, на открытие нашего сезона?! Пожимая руку Дубова, разве предполагала тогда такое? Нет, конечно.

Наказывал. Открыто. Безжалостно. Жестко.

На следующий день, кусая губы и выкручивая пальцы, позвонила Олегу и сказала, что мне плохо. Он, конечно же, вошел в положение, лишь попросив быть в норме к премьере.

— Постараюсь. — Промычала, давясь горечью и думая о том, какие вершины моей неприязни к Дубову еще предстоит покорить.

Но в случае с ним, как уже смогла не раз убедиться, это были цветочки. Если кажется, что хуже уже некуда, Удав очень быстро умел доказывать обратное.

Приехав к нему ровно к пяти, удостоилась омерзительной улыбки. Нагнул. Доволен собой.

— Ты пунктуальна. Это хорошо. Иди, переоденься.

Все ругательства к тому моменту я уже тридцать раз просклоняла во всех падежах вместе с его именем, а потому выдохлась. Что толку бессильно беситься? Апатия наше все.

К платьям-туфлям и прочему относилась как к реквизиту. Выбрала, надела, соорудила прическу, подняв волосы вверх, прошлась по лицу косметикой, особо не усердствуя. Переставила сим-карты в новый телефон, а тот, что он мне дал — вернула до заводских настроек и положила назад в коробку.

Дубов появился на пороге через час. Вошел, остановился, осматривая меня.

— Повернись.

Подавив рывок злости, молча выполнила приказ. Назвать это просьбой нельзя было даже с большой натяжкой.

— Мне не нравится это платье. Надень другое.

Хотел ли он меня доломать в тот вечер, или действительно наряд не подходил по каким-то неведомым критериям — без понятия. Очередную волну возмущения еле осилила.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Хорошо.

— У тебя должна быть открыта шея. — Сделал несколько шагов к напольным вешалкам, где рядами висело барахло невозможных цен и брендов; небрежно пошорхал тремпелями. Выбрал что-то, снял и протянул мне: — Примерь. Я посмотрю.

Едва взяв в руки одеяние, внутренним чутьем уловила предстоящие неприятности. Что именно произойдет — еще не знала, но предчувствие уже начало покалывать кончики пальцев.

— Выйдите, пожалуйста.

Кирилл Геннадиевич, казалось, удивился такой просьбе, но вышел.

Все дело в том, что платье, выбранное им, надо было надевать на голое тело. В смысле без бюстгальтера, так как лиф был сделан в виде корсета. Скрипя зубами, переоделась. Еле извернулась с молнией сзади. Посмотрев на свое отражение в зеркале, сразу поняла причину своего беспокойства.

Я подсознательно выбирала платья скрывающие не только грудь, но и шею, пряча под одеждой цепочку с обручальными кольцами. Теперь же она красовалась на виду.

Выглянув из комнаты, увидела Дубова буквально в паре метров. Он водил пальцами по экрану телефона, а заметив меня — еще раз осмотрел с ног до головы.

— Иди за мной. — Отдал команду и направился в сторону кабинета.

Когда оказались внутри, Удав направился к стене, где открыл сейф. Достал несколько плоских бархатных коробочек, заставив сердце сжаться, что есть силы. Непроизвольно сделав шаг назад, уставилась на него с мольбой.

— Твой амулет верности сегодня придется снять. — Холодным тоном оповестил, не реагируя на безмолвную просьбу.

— Пожалуйста… нет. Не надо… прошу вас… — зашептала, отступая.

— Нелли. — Он поставил украшения на стол. — Подойди ко мне.

— Кирилл Геннадиевич… я… не могу… пожалуйста… — К горлу подступили слезы.

За пять лет я ни разу не снимала с себя цепочку с кольцами. Ни разу!!! Для меня это было равносильно предательству, понимаете? Озноб ударил по спине. Плечи и руки вдруг стало тянуть, как будто кто-то внутри захотел вытащить все мышцы и сухожилия. До боли на физическом уровне.

— Нелли. — Повторил мое имя, давя на невидимом уровне.

Интересно, если бы он знал, какая истерика была той ночью у меня, остановился бы?

Хотите правду?

Ответ — нет.

Дубов поставил цель. Точка. Потом уже, много времени спустя, анализируя поступки и поведение, пришла к выводу, что все было просчитано и предусмотрено.

Кирилл наверняка догадывался, в каком состоянии я буду, когда сниму с себя столь дорогую вещь. И оперный театр — тоже не просто так. Мы сидели в вип-ложе, вроде бы и на виду и с тем слишком далеко от любопытных глаз.

Никакое актерское мастерство не помогало. От прикосновения его пальцев к моей шее, когда снимал мой талисман и вешал золотую цепочку с каплей бриллианта, вздрагивала, не скрываясь. Кольцо с такой же каплей на руку. И внутренний вой, рвущий на части: «Леша, прости!!!»

Как же мне было плохо. Конвульсии заглушенной истерики бились в груди. Кипели, обжигая, и просились на свободу. Давилась от чувства унижения и ничего не могла с собой поделать. Отступилась. Предала. Оказалась недостаточно сильной. Словно на колени меня поставили.

А еще этот вой оперный, прости господи. Пытка для ушей длиной в четыре действия. Два с половиной часа ада на итальянском языке. Благо с антрактом. Пытаясь всячески отвлечься, чтобы не дать волю слезам, продолжавшим в каком-то нелинейном порядке свои попытки добраться к выходу, постаралась абстрагироваться от шабаша, творившегося на сцене. Не вышло. Это, наверное, странно звучит из уст человека, который сам участвует в антрепризах. И тем не менее. Опера — на любителя, скажу я вам.

Одним словом — вкусы с Удавом у нас были кардинально разного порядка. Если вычурного буржуя тянуло к старине и классике, то меня к авангарду и модернизму.

К нему в дом мы вернулись поздно. В начале одиннадцатого, по-моему. Сама сняла украшения и положила сверху на коробки. Сгребла ладонью свои кольца с цепочкой.

— Доброй ночи.

Он не ответил. Вообще в тот вечер мы практически не разговаривали. Это был один из самых тяжелых дней в моей жизни. Хуже — когда узнала о смерти мужа и последующий год.

Мне сложно объяснить всю горечь, которую тогда испытывала. Кем я чувствовала себя? Иудой. Предала память любимого. Леша не заслуживал такого. Умом, конечно же, понимала, что занимаюсь саморазрушением, продолжая любить мертвого, но остановиться не могла. Слишком хорошо мы с ним жили. Слаженно, весело, без ссор и выяснений. Единственный человек, с которым ничего не боялась.

После того, как его не стало, чтобы хоть как-то существовать дальше и не задаваться вопросом зачем без него дышу, придумала, что… что он не умер на самом деле. Может, его в плен взяли, и никто просто не знает об этом или же мне не говорят по неведомой причине. А похоронила кого-то другого. Гроб ведь закапывали не открывая… И что… что скоро… совсем скоро приедет домой. Надо лишь еще совсем немножечко подождать… месяц, или два. Уже скоро. Недолго осталось. Я ведь столько ждала! Так вот он вернется… откроет дверь и прокричит, как всегда:

— Масяня! Иди на ручки!

Он называл меня так, любя. Больше никто. Никогда. Господи, какое же страшное это слово. Есть в нем что-то очень уродливо-больное. Обречение. Острое лезвие. Хрип-отупение. Рвущийся крик.