«Любовь» и другие одноактные пьесы

А. Мишарин НЕ ПРОСТО ФАМИЛИЯ Пьеса в одном действии

СОБОЛЕВ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ.

ДИМА — его сын.

Время действия — наши дни.

Слышно, как резко останавливается машина. Через некоторое время хлопает дверь и на сцену входит человек, немолодой, крупный, но поджарый. Это С о б о л е в.

С о б о л е в. Машину-то вроде я правильно поставил. И сигнальные фонари зажег. Все равно… не наехал бы кто… (Улыбнулся.) О государственном имуществе волнуешься? (Подумал.) Нет! Жалко, если какой мальчонка-лихач врежется… (Ищет по карманам лекарство.) Уж куда только Лида нитроглицерин, сустак, адельфан ни кладет, а вот пожалуйста… Ничего! Когда нужно — ничего! (Глубоко вздохнул.) Какой воздух — таежный! Один вдох — вот тебе и сустак! Еще один — нитро… (Опустив голову.) Может, добраться до телефона в машине, вызвать «скорую»? О, какой шум поднимется! Секретарь обкома умирает! Трагедия вселенская!.. Из области все равно «скорая» три часа будет ехать, а от Мусина два. За это время… (Улыбнулся.) Как говорила мать? «Что бы ни случилось, даже если горит твой дом — сохраняй ровное, хорошее настроение»… Может быть, может быть… Начать вспоминать о чем-нибудь приятном? О молодости, о волейболе, который я так любил? О море? О Лиде молоденькой? О том, как мы познакомились с ней в Гаграх? Когда же это было? В шестьдесят шестом… Нет, шестьдесят седьмом! Точно — в седьмом. Димке ее уже было четыре года. Или три? (Замолчал.) Как тебе не стыдно — «ее Димке». А он что, не твой? Не ближе самого родного, самого сердечного, самого… (Некоторое время сидит молча.) Расчувствовался. К старости это. А какая старость? Только что за полсотни перевалило! И неужели все? Конец? Все моложусь, а давление ни к черту. А в дальних поездках оно в полтора раза поднимается! Нет! Думай о чем-нибудь хорошем! Вот когда из города выезжал, первый раз Дом молодежи в прожекторах увидел. Тщеславен ты, Николай Александрович! Нехорошо! Да, три года ему было… Три года. А сейчас девятнадцать. И вроде бы не маменькиным сынком вырос. Все по приискам, рудникам. По тайге. Бывало, Лида его к седлу приторочит и везет. А что делать — дома никого не было. Лида — один врач на всю округу. Лучше меня на лошади выучилась ездить. Потом Иркутск, Хабаровск, Москва, снова Сибирь… Странное у него качество — не умеет быстро друзей находить. Это и понятно — все переезды… одна школа, другая… Может, я что упустил? Да нет, грех ругать его. Парень-то вроде ничего, с сердцем. Только не всегда понятный. И не избалованный вроде… (Потянулся за ольховой сережкой, достал. Понял, что ему легче.) Какой нитроглицерин! Какие лекарства! Дети — самое лучшее наше лекарство. Самое живое, самое теплое. Мы аж беззащитные перед ними. А они перед нами. Вот только подумал о Димке — и на тебе!.. Цветочек ему захотелось, дураку старому…

Из-за кустов появляется Д и м а. Он одет по-спортивному, но небрежно.

Д и м а (улыбаясь). Ты что орешь, отец? Чего тебе захотелось? Не понял?

С о б о л е в (радостно обнимает сына). Всего мира!

Д и м а (недоуменно). А я голосую на дороге. Как назло, никого нет. И вдруг смотрю — твоя машина. И пустая. Я уж испугался — не случилось ли чего?

С о б о л е в. А что со мной может случиться? (Бодро.) Вот решил ольховника набрать. От него в кабине дух хороший. Запах бензина отбивает.

Д и м а. А ты вообще куда? Может, подвезешь меня?

С о б о л е в. Теперь моя очередь спрашивать! А куда тебя подвезти?

Д и м а (смутился). Как — куда? Домой…

С о б о л е в. Но весь ваш курс работает в колхозе. Где ты должен быть — дома или там?

Д и м а. Я был там почти месяц.

С о б о л е в. Где — там?

Д и м а. На работе!

С о б о л е в (недовольно). А я, признаюсь тебе, на работе уже тридцать второй год.

Д и м а. Но ведь и у тебя бывает отпуск.

С о б о л е в. Ты помнишь, когда был мой последний отпуск?

Д и м а. Нет.

С о б о л е в (неожиданно). И очень плохо. Это означает, что не умею правильно распределить свою работу.

Д и м а. Но ведь есть закон о труде.

С о б о л е в. Закон — это замечательно. А закон о труде — это вообще великолепно. Но еще лучше…

Д и м а. Что — лучше?

С о б о л е в. Чтобы ты когда-нибудь смог понять, что никакого закона трудиться для человека быть не должно! Это его единственное человеческое существование — труд. Труд мысли, труд чувства, труд рук, труд жизни… Заставлять трудиться нельзя. Это все равно как издавать закон о том, что мужчина обязан защищать женщину. Если он мужчина, если он рыцарь — он защитит, ни минуты не задумываясь об этом. Так же, как мать, не задумываясь, отдаст тебе последний кусок хлеба. Даже если он будет действительно последний.

Д и м а. Папа…

С о б о л е в. Ты понимаешь, что я даже не могу ударить тебя. Потому что ты не мой родной сын.

Д и м а. Выходит, это мое преимущество?

С о б о л е в. Я не хочу отвечать на такие вопросы.

Д и м а. Или мое преимущество, что моя фамилия Соболев?

С о б о л е в (взял себя в руки). Ты должен быть в колхозе еще шестнадцать дней.

Д и м а. О, ты помнишь!

С о б о л е в. Я все помню. А вот ты… Ты спросил сейчас меня, в чем твое преимущество…

Д и м а. Да, спросил. В том, что я неродной сын? Или в том, что я ношу одну из самых славных фамилий в области?

С о б о л е в. Я не понимаю твоей злости. Раздражения…

Д и м а. А ты думаешь, легко топать почти восемь километров, когда близкий твой родственник… так, скажем… проехав по роскошному шоссе на лучшей отечественной машине, изволит отдыхать под кустом орешника.

С о б о л е в (поправляет). Ольховника.

Д и м а. Это не важно.

С о б о л е в (чуть печально). Важно, Димочка, важно… Если не знать, как называются даже деревья, травы на твоей земле, то как ты можешь называть ее своей?

Д и м а. Откуда такая лирика? (Встревоженно.) Ты что, плохо себя чувствуешь?

С о б о л е в (продолжая). Это все равно что жить в доме, в семье и не знать, как зовут твою мать, тетку, бабушку. Меня, например.

Д и м а (еще не успокоившись). О, тебя я знаю, как звать. Так же как и вся область.

С о б о л е в. Я не понимаю, почему у тебя такая развеселая физиономия?

Д и м а. А потому что я изучил тебя. Сейчас тебе плохо. И поэтому ты выполз из машины и плюхнулся сюда под куст.

С о б о л е в (обиженно). Я не плюхнулся!

Д и м а. Снимай кольцо. Шерстяная нитка и карандаш у меня есть. Твое счастье, что твой сын врач.

С о б о л е в. Будущий.

Д и м а (настойчиво). Что твой сын будущий врач.

С о б о л е в. Значит, все-таки сын?

Д и м а. Я просто хотел тебя порадовать таким признанием.

С о б о л е в (огорченно). Не паясничай. Ты пойми, что, если ты мой сын, ты должен был последним уехать из колхоза.

Д и м а. Последним. И никак иначе?

С о б о л е в. И никак иначе!

Д и м а. Упорные вы ребята.

С о б о л е в. Какие ребята?

Д и м а. Ты, мама, дядя Сеня Мусин, Трескинский.

С о б о л е в. В твоих устах это звучит как «чокнутые»?

Д и м а. Ну, может, не совсем так…

С о б о л е в. А я ведь еще в силах добраться до радиотелефона и дозвониться в колхоз. Что ты там натворил?

Д и м а. Да ничего особенного. Просто ушел.

С о б о л е в. Хулиганство? ЧП?

Д и м а (озорно). Обижаешь, начальник.

С о б о л е в. Да отвяжись ты от моей руки.

Дима меряет давление при помощи кольца, шерстяной нитки и карандаша.

Шаман какой-то… И этому вас учат в медицинском институте?

Д и м а. Этому учит нас самая высшая школа — жизнь. Народная медицина. (Серьезно.) Я вызываю «скорую помощь».

С о б о л е в (нерешительно). Обязательно?

Д и м а. В данном случае командую я, товарищ секретарь обкома. Ваше давление угрожающе…

С о б о л е в (решаясь). Тогда звони в Степановку. Мусину.

Д и м а. Там нет кардиологического центра.

С о б о л е в. Там есть Мусин, который сделает для меня больше, чем любой кардиологический центр.

Д и м а. Положительные эмоции, конечно, хороши… (Сомневаясь.) Но, насколько я понимаю, вы, фатер, ехали к нему…

С о б о л е в. Я ехал к нему на пельмени.

Д и м а. Такая еда сейчас для вас убийственна.

С о б о л е в. Скажем по-другому. Я ехал к нему на серебряную свадьбу.

Д и м а (простодушно). Как — серебряная? С Верой? Да она же совсем девчонка… Я всегда считал ее почти своей ровесницей.

С о б о л е в. Это она позволяла тебе считать себя твоей ровесницей.

Д и м а. Скажи правду, зачем ты к нему ехал?

С о б о л е в. Значит, не мог вызвать его к себе.

Д и м а. Он нелегкий человек.

С о б о л е в. Этот нелегкий человек двадцать пять лет мой ближайший друг.

Д и м а. Но ехать всю ночь… без шофера? Нет, здесь что-то нечисто…

С о б о л е в. Хорошо. Я мог бы вызвать Мусина. Но мне нужно было застать еще одного человека.

Д и м а. Трескинского? Главного инженера строительства?

С о б о л е в. Да. Он сегодня собирался лететь в Москву, в министерство… И я не уверен, что мы смогли бы снова заполучить его в наш обожаемый Степановский район…

Д и м а. Которым руководит наш обожаемый друг дядя Сеня Мусин.

С о б о л е в (рявкнул). Прекрати!

Д и м а (покорно). Прекращаю. Ибо в разговоре с больным у врача не должно быть нервов.

Соболев молчит.

Отец, ты что, не хочешь со мной разговаривать?

С о б о л е в. Мы сейчас сядем в машину и ты повезешь меня в Степановку, на аэродром.

Д и м а (заинтересованно). А в Степановке есть свой аэродром?

С о б о л е в. Пустомеля, лентяй, фантазер. Ты даже не удосужился узнать, посмотреть, что такое Степановка. И какой она будет. Ты даже не удосужился познакомиться с главным инженером Трескинским.

Д и м а. А кто я для него? Студент-медик с двумя хвостами. Или все-таки я тоже Соболев?

С о б о л е в. Ты сядешь за руль?

Д и м а. Конечно, нет.

С о б о л е в. Почему?

Д и м а. У меня нет прав.

С о б о л е в. Гонять на материнской машине после экзаменов у тебя права были.

Д и м а. Я оставил их в городе.

С о б о л е в. Хорошо, я отвечу перед ГАИ.

Д и м а. Это злостное использование служебного положения.

С о б о л е в. Нет, ты все-таки сядешь за руль и отвезешь меня в колхоз. За восемь километров никакого ГАИ нам не встретится. А там мне дадут другого шофера, поопытнее.

Д и м а (серьезно). А если я не хочу?

С о б о л е в. Даже если ты не хочешь!

Д и м а. Может, я и не прав, но ты не молчи. У тебя какое-то свинцовое, глухое молчание. Как будто меня вообще нет и не было на земле.

С о б о л е в. Лечи нервы.

Пауза.

А может, у тебя в колхозе что-то сердечное закрутилось? Ты извини. Можешь не отвечать.

Д и м а. Ну вот ты меня уже и оправдываешь.

С о б о л е в (улыбнулся). «Вырастешь, Саша, — узнаешь, все расскажу тебе сам…» (Неожиданно.) Сигареты есть?

Д и м а (не сразу). Я же… не курю.

С о б о л е в. Знаю — не куришь! Балуешься. Это еще хуже.

Д и м а. Я бы не советовал…

С о б о л е в (в сердцах). Перестань мне советовать. (Встает.) Едем. Я должен увидеть Мусина и задержать Трескинского.

Д и м а (не сразу). Пап… А ты знаешь, власть, оказывается, очень забавная штука. Ну прямо не поверишь: «Боренька, Боренька… я ножку подвернула». А сама прямо на шею ему…

С о б о л е в (приводит себя в порядок, собирается с силами, чтобы идти). Ну?

Д и м а. Ну, он ее, конечно, домой отпустил. Власть…

С о б о л е в. Вот оно что! Теперь я понял, зачем ты вышагивал столько километров…

Д и м а. Только не подумай, что пришел жаловаться.

С о б о л е в. А все равно это получается так. Тебе не нравится, что тобой командует этот «Боренька». Идет на поводу личных симпатий и отпускает из колхоза разных симпатичных девушек.

Д и м а. Ну, не это самое главное.

С о б о л е в. Но самое обидное. И у тебя опустились руки! Ты человек неравнодушный, и тебе хочется, чтобы все было разумно, ясно и справедливо. А если так не получается? А как бороться — ты не знаешь! Идешь по шоссе и натыкаешься на мою машину.

Д и м а (пытается перевести разговор на шутку). Но это же все-таки обкомовская машина. А она всегда придет на помощь в борьбе за справедливость!

С о б о л е в. В этом я не вижу шутки.

Д и м а (яростно). А ты научи. Научи! Вот ты… Большой начальник. А ты можешь сделать, чтобы всем было хорошо?

С о б о л е в. Нет, наверно.

Д и м а. Ну вот! А для чего тогда власть? Нравственная ее суть?

С о б о л е в. Вон, видишь, вдалеке, на шоссе, старушка идет в платочке. Медленно идет, тяжело. Да и одета как… Уж давно таких не видел… А лицо какое озабоченное… Может, ее невестка не любит? Приказать, чтобы любила? А вообще бывает любовь из-под палки? Нравственно ли это?

Д и м а. Ты это о чем?

С о б о л е в (засмеялся). О старушке. (И вдруг замер, пораженный болью.)

Д и м а (кричит). Папа! Папочка… Я сейчас…

С о б о л е в (приходя в себя). Ну что ты — сейчас? Что ты можешь, малыш?

Д и м а (чуть не плача). Я не малыш. Может, воды принести? Ты, конечно, не захватил капли из города?

С о б о л е в. Нет. Надо просто не замечать ее… боль. Как ты не заметил старушки… А ее уже и не видать… (Засмеялся.)

Д и м а. Давай, я помассирую тебе затылок. Не прикасаясь. Нас учили. Это сложно. Но я, кажется, уже умею. Это как бы взять часть твоей боли на себя.

С о б о л е в. Не надо, Димка. Не надо. Пусть она останется со мной.

Д и м а (все равно начинает, не прикасаясь, массировать затылок). А ты ничего и не замечаешь!

С о б о л е в (вздохнул облегченно). Я давно одно стихотворение запомнил. И много раз к нему возвращался. Уж не помню даже, чье оно… Эренбурга, кажется…

Д и м а (скептически). Стихи? У Эренбурга?

С о б о л е в. Вот послушай:

Сначала я удивился, что меня зацепили эти стихи. Но, в общем-то, наша задача, чтобы чужого горя не было. Мы ведь многое умеем, многое можем.

Д и м а. А это неправильно? Действительно, ты же многое можешь!

С о б о л е в. Правильно! Я могу многое. Хотя, конечно, только в какой-то мере. Но есть важнейшее, самое человеческое… Нельзя оставлять в горе человека. Нельзя. Нельзя. И чужое горе нужно уважать. Как мы уважаем старость. Или оберегаем человека после смерти его близкого… Как же нужно уважать человека, который всю жизнь искал, нашел, добился, встал во главе дела и из-за каких-то мелких самолюбий…

Д и м а. Ты говоришь о Трескинском?

С о б о л е в (словно не слыша). Из-за каких-то мелких амбиций! Кто главнее! Кто значительнее! Авторитетнее! Рушится могучее дело. Катится под откос!

Д и м а (кричит). Я запрещаю тебе продолжать! Трескинский — сильный, опытный человек. Я видел, как он пил шампанское в аэропорту. Из серебряного ведерка ему доставали бутылку — как же иначе! У него трость. (Как последний довод.) Он бабочку носит!

С о б о л е в (спокойно). Ты совсем маленький? Да? Или притворяешься?

Д и м а. Да на него посмотришь… Лев!

С о б о л е в. А ты знаешь, что весь этот наш степановский комплекс он своими двоими еще до войны сам обходил? Что его планам уже больше четверти века? Что он переделывал их сорок один раз, согласно сегодняшним достижениям? Согласно завтрашним требованиям… Что от того комплекса будет зависеть развитие большей части Восточной Сибири?.. И сейчас этот человек в горе, в беде, почти в безумии летит в Москву, в министерство, чтобы отказаться от всего… От всего! Перечеркнуть свою жизнь! Значит, какой был конфликт у него с Мусиным…

Д и м а (неуверенно). Производственный… так называется.

С о б о л е в. Вот когда будут хоронить Трескинского и сложат холм из кумача и черных полос, из венков и елей, тогда ты поймешь, что такое производственный конфликт!

Д и м а (в сердцах). Скорее тебя… в кумаче. У тебя за двести давление. А нижнее еще хуже.

С о б о л е в. Мне пятьдесят два года. Я не воевал. Меня жизнь баловала. А вас балует еще больше. Но Трескинский не поехал ко мне жаловаться. Он не поехал к первому. Он закрыл папку и подал заявление об уходе. Хотя его, кажется, жизнь должна была научить быть жестче. Но оказалось, что жестче мы с Мусиным. А вы, которые, кроме хоккея да битлзов, вообще ничего не испытали, еще жестче!.. Зачем это так? Ответь! (Пауза.)

Д и м а. Почему ты замолчал?

С о б о л е в. Я ведь уважаю твою беду, которая, кажется, случилась с тобой в колхозе.

Д и м а. Ну уж и беда!

С о б о л е в. Беда, сынок, беда… И ты поймешь это. Позже. И Бореньке твоему сейчас тоже нелегко. А о нем у тебя даже тени мысли, тени сожаления не возникло. О чем вы думаете, молодые наши мыслители?

Д и м а. Да что мне, склоки, что ли, с ним было разводить?

С о б о л е в. Нет-нет… Просто надо было сесть рядом со своим другом Боренькой и постараться хотя бы понять его. Понять и сделать так, чтобы он тоже понял тебя. Понимание — это начало действия… А не наоборот. Вот ты сначала действуешь, а потом стараешься что-то понять.

Д и м а. Легко тебе говорить.

С о б о л е в. Нет, нелегко. Но и у меня есть друзья. И один из них со мной почти всю жизнь прошел.

Д и м а. Дядя Сеня Мусин?

С о б о л е в. Он самый.

Д и м а. Неужели… Он что, съел его? Трескинского? Поссорился, да?

С о б о л е в. Какой же ты еще ребенок! «Поссорился»… Если бы в этом было только дело.

Д и м а (раздраженно). Так объясни, в чем дело! Что Трескинский выдающийся инженер — я знаю…

С о б о л е в. Он старик выдающийся.

Д и м а. Да ему уже, наверное, за семьдесят.

С о б о л е в. Нет. Шестьдесят три года. Хотя для тебя это одно и то же!

Д и м а. Что-то недобрый ты сегодня.

С о б о л е в. А что же мне, сынок, делать? Друг мой все-таки, этот проклятый Сенька! Мы его в институте еще Буратино звали!

Д и м а (смеется). Похож. Точно. Так что же все-таки стряслось с твоим Буратино?

С о б о л е в (оглянулся). Слушай! Хорошее дело может получиться… Серьезно. Я вот стою, смотрю вокруг и думаю… Вот здесь, куда при царе ссылали — построить бы целую промышленную державу! А, Димка? Это десятки, сотни предприятий. Транспортные пути, шоссе. Да не такие, как эта грунтовка. Ирригацию запустим на весь юг. А? Ты понимаешь? Это не выдумки. Не сказки.

Д и м а. А сколько времени на все это нужно?

С о б о л е в. Две пятилетки. Если реально, никак не меньше.

Д и м а. Да тебя же здесь тогда не будет!

С о б о л е в. Умру, что ли? (Встревоженно.) Что, плохи мои дела?

Д и м а (грубовато). Ты сколько смен в сутки работаешь, отец?

С о б о л е в. Как все… Одну…

Д и м а (жестко). Не одну, не две… А все три. И вся твоя промышленная держава будет — если она, конечно, будет, — то будет она без тебя. А без тебя я очень сомневаюсь, что она будет.

С о б о л е в (серьезно). Я-то большого значения не имею. А вот если Трескинский уйдет, сломается, откажется… То, может, и будет, только когда еще… И раза в три хуже. (Решительно.) Идем в машину. К радиотелефону.

Д и м а (осторожно поддерживает отца). Я довезу тебя до колхоза. А оттуда…

С о б о л е в. Может быть поздно.

Д и м а (пытается развлечь отца). А что, тебе неинтересно было бы увидеть, что ты здесь задумывал?

С о б о л е в. Не я. Трескинский.

Д и м а (почти зло). Мой отец ты. А не он.

С о б о л е в (упорно). А я доживу. Здесь. Доживу до конца. Гимнастикой займусь. Моржом стану. По телевизору массаж показывали. Слушаться вас с матерью буду. Вы же у меня врачи. Ведь спасете, а? Димка? Вытянете?

Д и м а. Дай руку! Руку дай!

Пауза.

О-о, пульс-то — как сирена…

С о б о л е в. Да, не повезло мне с медициной. Два бездарных врача в одном доме — это многовато.

Дима идет к машине. Включает радиотелефон. Протягивает трубку из машины отцу.

С о б о л е в. Привет, Семен Борисович. Где Трескинский?.. Почему без приветствия? Поприветствую, когда доберусь до тебя… Где я? В дороге… Небольшая поломка… Да нет, я прекрасно себя чувствую. Мне нужен Трескинский!.. Как — поехал на аэродром? Задержать вылет!.. Почему не можешь? Ты какой год секретарем в Степановке?.. Шестой?.. И до сих пор не навел порядок. Соедини-ка меня с аэродромом. Да быстро, быстро… Алешкин?.. Соболев говорит. Трескинский еще не улетел?.. Собирается? Пробуете моторы?.. Сейчас же прекратить… Я приказываю!.. Да-да, приказываю!.. И в этом случае мой приказ для тебя важнее приказа твоего министра… Трескинский — это наша Степановка. Трескинский — это не только наш край. Это как и чем мы будем жить завтра! Ты уразумел это?.. А второй раз я его сюда не приволоку!.. Давайте его к телефону… Низко кланяюсь, Степан Викентьевич… Мне нужен разговор с вами… Перед вашим отъездом… Я буду ждать вас в колхозе XXII партсъезда… Туда меня довезет сын… Почему сын? Потому что я не могу… Нет, я еще не умираю… Я даю вам слово, что не умру, пока не поговорю с вами…

Д и м а (вырывает трубку). Да что вы, товарищ Трескинский, там лепечете? Отец еле жив. Вы что, хотите убить его?.. Я не шучу… Он же на коленях перед вами стоит… Папа! Папа! Держись. (Кричит в трубку.) Через двадцать минут он будет в колхозе XXII партсъезда! Я довезу его сам. Живого! И чтоб вы были там как штык!

Г о л о с М у с и н а. Все это надо было спрашивать с министерства!

С о б о л е в. Нет, милый мой… (Тихо.) Всегда надо спрашивать с себя. В первую очередь с себя.

Г о л о с М у с и н а. К чему ты клонишь?

С о б о л е в. Сколько раз ты вмешивался в дела Трескинского? Отвечай.

Д и м а (кричит). Я запрещаю этот разговор! Приезжайте в колхоз и присылайте «скорую»!

Г о л о с Т р е с к и н с к о г о. Я выезжаю.

С о б о л е в. В Москву?

Г о л о с Т р е с к и н с к о г о. В колхоз со столь славным названием. И я тоже немного врач. Поддержите отца, молодой человек.

Г о л о с М у с и н а. А сколько раз, Соболев, ты давил на нас, чтобы мы пускали химкомбинат? Что молчишь? А Трескинский отказывался, и ты тоже давил на него.

Д и м а (тихо). Он просто не может говорить.

Г о л о с Т р е с к и н с к о г о. Что?

Г о л о с М у с и н а. Умер?

С о б о л е в (очень тихо). Я помню. Я все помню.

Д и м а (резко, по-взрослому). Я включаю радиотелефон. Выезжаю в колхоз. Чтобы через тридцать минут вы оба были там. И с квалифицированной помощью. Местного врача я попытаюсь разбудить сам… Все. Кончаю разговор.

С о б о л е в. Подожди, сынок. До колхоза еще доехать надо. Может, не успею. (В трубку.) Ты пойми, Санька… Коммунисты — это не только мы с тобой. И не только люди, что на партучете у нас состоят. Это и Ленин и Киров. Это и те коммунисты, кто еще борется за свою свободу. Сейчас каждая бабка телевизор смотрит и видит их лица, глаза их видит. Детей их видит, которые каждую минуту могут без отца и матери остаться. И эта бабка знает, чем рискуют эти люди. Что они могут потерять! И на что идут! А мы что можем потерять? Что? Должность? Мы… мы должны бояться потерять уважение. Уважение!

Д и м а (в трубку). Я тоже знаю, что могу потерять. Да скажите вы отцу, чтобы слушался меня. Я его сейчас домчу до колхоза… Наши ребята… Там наш ассистент. Он, правда, с кафедры стоматологии…

С о б о л е в. Успокойся, сынок. (В трубку.) Мы скоро встретимся. Ведь правда, друзья… Вы, Степан Викентьевич, не полетите сегодня в министерство жаловаться на нас. Мусин не помчится в обком за нашей помощью. А просто три мужика сядут в маленьком колхозе за чистым, выскобленным столом и все рядком да ладком посидят и обсудят. И все мы будем жить дружно, хорошо. И все у нас получится…

Г о л о с Т р е с к и н с к о г о (встревоженно). Молодой человек… Вы слышите меня? Как вас? Дима…

Д и м а. Да.

Г о л о с Т р е с к и н с к о г о. Свежая ель, молодая есть где-нибудь поблизости? Есть?

Д и м а. Есть.

Г о л о с Т р е с к и н с к о г о. Сорвите самую верхнюю кисточку и дайте ему пожевать. Иголок молодых. Как от цинги. Только быстрее, быстрее. И сразу гоните в колхоз. Я еду.

Г о л о с М у с и н а. Сейчас еду. И «скорая» с нами.

Дима отключает радиотелефон.

С о б о л е в (взял ветку, протянутую Димой, смотрит на нее). Сейчас поедем. Сейчас. Я соберусь. Не надо мне помогать. Когда у человека есть цель и воля, его непросто выбить из седла. Расскажи мне лучше что-нибудь, что я о тебе не знаю.

Д и м а (настороженно смотрит на него). А что же тебе рассказать? Может, все-таки сразу поедем?

С о б о л е в. Мы поедем через несколько минут. Мне нужно собрать весь свой запас сил. Раньше говорили — духа.

Пауза.

Расскажи о себе. Ведь меня не будет, и только ты будешь знать об этом ольховнике. Об этом утре. И, может быть, немного будешь помнить обо мне. Знай — с возрастом ты все чаще будешь вспоминать обо мне. Это не потому, что я хороший или плохой. Просто настоящий отец приходит уже к взрослому человеку. Когда его можно «судить», понимать, как товарища. На равных.

Д и м а. Не закрывай глаза! Тебе сейчас это нельзя. (Шепчет.) Общий тонус…

С о б о л е в (тоном приказа, но тихо). Говори.

Д и м а (не сразу). Я, наверно, в классе втором был, когда Женька рыжий крикнул мне во дворе: «У тебя отец не родной». Я даже не поверил, пришел и спрашиваю тебя: «Отец, ты мне родной или не родной?» Ты покраснел почему-то. Мать меня хотела в другую комнату увести, а ты сказал: «Не надо». Потом подумал и спросил: «Реветь не будешь?» Я покачал головой, потому что говорить не мог, слезы душили. Ты взял меня на колени и тихо сказал: «Давай так договоримся. Что бы кто ни говорил, решать нам с тобой. Если мы чувствуем, что ты мне, а я тебе — родной, значит, это так».

С о б о л е в. Смешно, а я вот совсем не помню этого разговора.

Д и м а (встревоженно). Чему ты улыбаешься? Ты где-то далеко… (Твердо.) Папа, я вернусь к ребятам.

С о б о л е в. Хорошо, сынок. А я вспоминаю свой разговор со своим отцом. С твоим дедом. Еще до войны, где он и погиб.

Д и м а. Расскажи.

С о б о л е в. А он мне рассказывал о своем отце, уже моем деде и твоем прадеде…

Д и м а (просительно). Ну расскажи. Хоть немного…

С о б о л е в. Когда-нибудь. А сейчас надо ехать. У меня уже есть некоторая сила, прочность. И что-то вернулось от настоящего того духа. Они помогли мне. И ты тоже. Запомни, сынок, главное для мужчины, для отца — что он должен быть уверен в своем сыне. И вот так от прадедов к правнукам должна переходить эта простая, ясная, мужская уверенность. Она и есть уверенность народа.

Д и м а. Народа? Не громко ли?

С о б о л е в. Нет, не громко. Народ — это гигантский труд, разложенный на миллионы плечей из поколения в поколение. Уходят одни и подхватывают его другие. И несут и несут дальше. Несут, сколько хватит сил и разумения.

Д и м а. Папа… я хочу быть при вашем разговоре. Это будет удобно? Не подумают, мол…

С о б о л е в. Ты действительно мой сын. Когда люди толкуют о деле — нет ни царей, ни плотников, ни церемониймейстеров. Есть только работники. Пора. Я доеду… Я уже готов…

Д и м а (встревоженно). Тебе плохо?

С о б о л е в. Мне хорошо, мне давно не было так хорошо. Если что случится, передай матери, что у нас в доме было двое мужчин. Но это придется тебе передавать не скоро. Я даю тебе мужское слово — и построить, и увидеть, и дожить… Наверно, это, в общем-то, будет нетрудно — каких-нибудь две пятилетки. Ха! Ерунда для такого мужика, как я! Ведь так, сынок?

Д и м а (в тон ему). Ну, конечно, отец, это просто детские игрушки… а не возраст.

С о б о л е в (уверенно). Конечно. Детские игрушки, а не возраст. (Неожиданно.) Ты не скажешь, как врач хотя бы…

Д и м а. Что, отец?

С о б о л е в (после паузы). Почему, только начав жить, ты уже видишь, ты уже чувствуешь, что она кончается?

Дима молчит, опустив голову.

Или нельзя жить с такой скоростью? Может быть, помедленнее как-нибудь? Наверно, есть какие-нибудь лекарства…

Д и м а (серьезно). Для тебя нет. Для тебя еще не изобрели.

С о б о л е в. Да, наверно. Надо просто жить. Вот как живешь, так и живи. И тогда все будет правильно. Чтобы была цель и воля. Ведь так, сынок?

Д и м а (после паузы). Кажется, так, отец.

С о б о л е в (не сразу). Ты не обижайся на меня, Димок… Я иногда бываю излишне жесток, требователен к тебе. Это просто потому, что я сам рос без отца и матери. И у меня нет опыта. Просто я плохой педагог. И вообще у меня мало что получилось в жизни. Но я стараюсь, стараюсь… Это я понял еще в сорок шестом, после войны. (Встает и идет к машине.)

Дима долго смотрит ему вслед. Слышно, как шумно заводится машина, резко набирает скорость, и через мгновение воцаряется тишина.