«Любовь» и другие одноактные пьесы

Е. Георгицэ ПОСЛЕДНИЙ РЕДУТ Пьеса в одном действии

ИОНАШКУ.

РАДУ ДРЭГАН.

ПЕТРЕ СТАНЧУ.

ВИКТОР ИЛЕ (ВИКЯ).

ЛЕЙТЕНАНТ.

Оборонительный рубеж на фронте. 2 мая 1945 года.

Окопы. По обрывкам разговоров можно понять, что здесь много людей, но на переднем плане их только трое; рядовые В и к т о р И л е, И о н а ш к у и сержант Р а д у Д р э г а н.

В руках у Ионашку скрипка, он вытирает ее платком. Викя насвистывает какую-то мелодию, а Раду чистит автомат.

И о н а ш к у. Свистишь, Викя?

В и к я. Загрустил я что-то, Ионашкуле.

И о н а ш к у. Зачем тебе грустить, вон сколько медалей на груди… У меня давно думка такая есть, братцы, прямо как перед глазами: заходим мы втроем после войны в село…

Р а д у. Почему втроем, Ионашку, нас ведь четверо?

И о н а ш к у. Я не люблю Петре, баде[1] Раду, вы ведь знаете.

Р а д у. Я и не говорю, чтоб ты любил его, но односельчанин есть односельчанин.

И о н а ш к у. Хорош односельчанин, если травил меня собаками.

Р а д у. И поделом: зачем сунулся со сватами к его сестре?

И о н а ш к у. Так ведь я любил ее, потому и сунулся! А он — собаками!.. Ну и дали вы ему тогда жару, баде Раду, век будет помнить!

Р а д у. Не оставлять же на растерзание собакам лучшего скрипача в селе!

И о н а ш к у. Вот именно. Так вот, заходим мы втроем в село, а у меня на груди… (Смотрит на свою грудь — там пусто.) Викя, ты одолжишь мне тогда одну медаль?

В и к я. Одолжу, Ионашкуле, и не одну, а все, ведь я-то уже женат.

И о н а ш к у. Спасибо, Викя, но мне и одной хватит… Так вот, пойду я к сестре Петре, да и закричу с порога: «А ну-ка, выйди, злодей!»

Р а д у. У него же собаки, Ионашку!

И о н а ш к у. А мы вдвоем с вами пойдем, баде Раду. И еще Викю возьмем с собой, пойдешь с нами, Викя?

В и к я. Кажется, нет, малыш. Ему будет неприятно видеть меня на своем дворе. Но я вас подожду на улице.

Слышны позывные рации.

Г о л о с а з а с ц е н о й. Ура-а-а-а! Ура-а-а!

Вбегает П е т р е.

П е т р е. Ура-а-а-а! Братцы, победа! Наши вошли в Берлин!

И о н а ш к у. Ура-а-а! (Отбросив платок, срывает с головы пилотку и начинает вытирать ею скрипку.)

Р а д у (к Ионашку). Что ты делаешь, балда?

И о н а ш к у. А на что мне, скажите на милость, пилотка, баде Раду? Ведь войне конец! Конец войне!

Р а д у. Дети твои наденут ее, кашевар!

И о н а ш к у. Вы лучше меня знаете, баде Раду, — я не кашевар больше, вот уже две недели, как я артиллерист. Ведь правда, Викя, я артиллерист?

В и к я. Правда, малыш, ты артиллерист, гроза немецких танков.

И о н а ш к у. Может, еще не гроза, а все же артиллерист. А насчет детей, баде Раду, вы верно сказали: у меня их будет четыре души: первому-я сразу надену пилотку — пускай будет артиллеристом, как отец.

П е т р е. Только пускай будет поскромнее, чем отец; отец не нюхал еще пороха, а считает себя уже заправским артиллеристом.

В и к я. Ладно, Петре, война все спишет.

П е т р е. Ты так думаешь, Викя? Значит, и мы с тобой квиты?

В и к я. Ты о чем, Петре?

П е т р е. Да о том же! Как вернемся с войны, сразу заявимся к председателю сельсовета: я не середняк больше и ты не бедняк — мы воины. Пускай он мне, как воину воин, и отдаст ту землю, которую в сороковом забрал у меня и отдал тебе.

В и к я. Вот чудак-человек, никак не может забыть ту землю! Да забери ты ее всю, пропади она пропадом, вовсе не нужна она мне!

П е т р е. Ты, Викя, такие бы речи, да пораньше сказал!

В и к я. Это когда раньше — когда ты из-за этой земли топором зарубить меня хотел, что ли?

П е т р е. А хотя бы тогда!

Р а д у. Слушайте, вы! Осточертели вы мне со своими разговорами о той проклятой земле! Что ты хочешь, Станчу?! Прошло четыре года, пора и позабыть!

П е т р е. Пора бы пора, да что-то никак не забывается.

Р а д у. А ну пошел к чертовой матери отсюда!

П е т р е. Почему сердитесь, баде Раду, разве я виноват, что мне больно? (Уходит.)

Р а д у. Земля! Четыре года все землю да землю глотал, земля и накрывала его сто раз, и все мало ему!

И о н а ш к у. Да ладно, баде Раду, кулацкая у него душа, а нам бы радоваться надо, победа ведь!

Р а д у. Радоваться, говоришь, Ионашку? А ты спроси Викю: почему он не радуется?

И о н а ш к у. И ты не радуешься, Викя?

В и к я. Радуюсь, Ионашкуле, как не радоваться, но это еще не победа, малыш.

И о н а ш к у. Так ведь наши в Берлин вошли!

В и к я. Значит, победа близка. Я вот смотрю и диву даюсь: если б за всю эту войну нам почаще попадался такой оборонный рубеж, ну и дела сотворили бы мы с тобой, баде Раду!

Р а д у. Куда ты клонишь, Викя?

В и к я. А никуда. Пойду к ребятам, может, у кого табачок остался. (Уходит.)

Появляется Л е й т е н а н т.

Л е й т е н а н т (садясь возле Ионашку). Эх, ребята, и заживем мы с вами после войны.

И о н а ш к у. Товарищ лейтенант, после войны прямо к нам, в Молдавию.

Л е й т е н а н т. Договорились, Ионашкуле… Только что мне там делать, я ведь шахтер. (Заметив, что Ионашку не понял.) Под землей уголь добываю.

И о н а ш к у. Раз под землей, тогда и у нас найдется вам работа. У нас под землей камень добывают. Но, я думаю, хватит вам под землей быть. После войны я сколочу чату лэутар[2] и заберу вас к себе на скрипке играть. Идет?

Р а д у. Опять ты со своей чатой лэутар, Ионашкуле!

И о н а ш к у. А что может быть прекраснее скрипки, которая играет на свадьбе?! Раз скрипка на свадьбе, значит, уже не война, а раз войны нет — значит, есть любимая девушка, потом жена, потом дети, их четыре души у меня будет, товарищ лейтенант, потом становишься дедушкой и пляшешь на свадьбе внуков, и все это — скрипка, которая играет на свадьбе… Так как, товарищ лейтенант, идет?

Л е й т е н а н т. Идет, Ионашку, только я от роду не держал скрипку в руках.

И о н а ш к у. Вы в душу верите?

Л е й т е н а н т. Нет.

И о н а ш к у. Я говорю про человеческую душу.

Л е й т е н а н т. Верю.

И о н а ш к у. Ну тогда это ничего, ничего, говорю, что не держали скрипку в руках, главное — верить, потому что вера, товарищ лейтенант, одна вера — это уже скрипка, которая играет на свадьбе.

Слышны позывные рации.

Г о л о с з а с ц е н о й. Товарищ лейтенант, на проводе Первый!

Л е й т е н а н т уходит. Ионашку встает, прячет скрипку в футляр, надевает шинель, набрасывает вещмешок на плечи.

Р а д у. Ты что это, Ионашкуле?

И о н а ш к у. Чего?

Р а д у. Куда собираешься?

И о н а ш к у. Так ведь победа, баде Раду! Почему, думаете вы, товарищ Первый вызвал товарища лейтенанта? Товарищ лейтенант, скажет ему товарищ Первый, — ура! Собирайтесь — в Берлине будем чествовать победителей. Ну, чего ждете? Собирайтесь!

Р а д у. Что-то не верю я, Ионашкуле!

И о н а ш к у. Почему не верите, товарищ сержант? Ведь не станет же товарищ Первый звать по пустякам!

Р а д у. Все думаю я, Ионашкуле, про слова Вики, что у нас, мол, слишком хороший оборонный рубеж. Ты заметил, на какой высоте мы окопались?

И о н а ш к у. Обыкновенная высота.

Р а д у. В том-то и дело, что не обыкновенная. По-моему, лучшей для боя, чем эта высота, у нас никогда не было.

И о н а ш к у. При чем тут бой, баде Раду?

Появляется Л е й т е н а н т.

Что, собираемся в дорогу, товарищ лейтенант?

Л е й т е н а н т. Собираемся, Ионашку, только не все. Оставьте шинель, вещмешок, захватите только автомат.

И о н а ш к у. Есть оставить шинель и вещмешок и захватить с собой только автомат… А куда идти, товарищ лейтенант?

Л е й т е н а н т. В разведку, Ионашку, за языком. Пойду поищу еще одного, а потом объясню задание. (Уходит.)

И о н а ш к у. Что мне делать, баде Раду? Вы ведь знаете, что я… только возле вас храбрый, а без вас — закричит сова, и я уже наложил в штаны, а тут — в разведку.

Р а д у. Приказ есть приказ, Ионашку. Будь моя воля, так я направил бы тебя с поля боя к чертовой матери куда подальше, а лейтенант еще новый у нас и не знает, что ты за фрукт.

И о н а ш к у. Солдатами, видно, рождаются, баде Раду, а я не рожден для боя: и все-таки я воевал четыре года.

Р а д у. С кашей.

И о н а ш к у. Хоть бы с кашей, а пороха понюхал. Вот уже две недели, как разбили мою кухню, и я, так сказать, в действующей армии.

Р а д у. Раз в действующей, так действуй — выполняй приказание.

И о н а ш к у (вытирая слезы). Баде Раду…

Р а д у. Бог с тобой, так и быть: пойду и скажу лейтенанту, что ты уже… и попрошу послать меня.

Р а д у уходит. Ионашку быстро вытирает глаза, так как появляются Р а д у, В и к я и П е т р е.

П е т р е. Леший подери эти танки! Откуда только они взялись здесь, в нашем тылу?

В и к я. А жаль, черт возьми!

Р а д у. Чего жаль, Викя?

В и к я. Да я уже на свадьбе бы играл.

Р а д у. На какой свадьбе?

В и к я. Разве мало будет после войны свадеб?

Р а д у. Он и тебе наговорил про свадьбы?

В и к я. Оставьте парня в покое, баде Раду. Он хорошо говорит. Как-то легче на душе становится. Попрощаемся, что ли? (Обнимаются.) Выше голову, Ионашку! Ничего, малыш, мы еще попляшем на твоей свадьбе. Ну-ка, давай нашу! (Поет.)

И о н а ш к у (подпевает).

В с е (поют).

В и к я. И вот еще, баде Раду. (Вынимает из-за пазухи мешочек.) Я носил эту землю четыре года. Бери ее себе. Это земля из наших холмов. От пуль уберегает. Отдашь ее детям, если что.

Р а д у (возвращая ему мешочек). Если от пуль уберегает, оставь ее себе.

В и к я. Там, куда я иду, вроде не должно быть пуль, все делается тихо и бесшумно. Ну да ладно. (Прячет за пазуху мешочек.) Бывайте, ребята!

И о н а ш к у. Будь здоров, Викя. Вернись живым.

В и к я. Ладно.

В и к я уходит. П е т р е молча жмет руки Ионашку и Раду и уходит за Викей.

И о н а ш к у. Буду помнить, баде Раду. На свадьбу посаженым отцом приглашу… Вы не заметили, как горели глаза Петре, баде Раду? Почему Викя пошел с ним? Вы же знаете, что…

Р а д у. Знаю. Но это был приказ лейтенанта. Вызвался пойти я, но лейтенант не разрешил: в случае если его убьют, я принимаю командование.

И о н а ш к у. Почему убьют товарища лейтенанта, баде Раду?

Р а д у. На войне все может быть.

Ионашку вынимает скрипку из футляра и начинает настраивать ее. Это невинное занятие скоро начинает раздражать Раду.

Да брось ты к чертям собачьим, Ионашкуле, эту скрипку!

И о н а ш к у. Как ее бросить, баде Раду? А если не сегодня-завтра маршал Жуков отдаст приказ по радио играть и петь, потому что пробил час полной победы, что мне тогда без скрипки прикажете делать? Знаете, баде Раду, как кончится эта война, брошу и землю и все, создам все-таки чату лэутар и будем петь и играть на свадьбах. А вы?

Р а д у. А что — я?

И о н а ш к у. Пойдете ко мне?

Р а д у. Куда?

И о н а ш к у. В чату лэутар?

Р а д у. Чертов сын! Что ты прилип ко мне со своей чатой лэутар, Ионашкуле?

И о н а ш к у. Тихо!

Р а д у. Ты чего?

И о н а ш к у. Вы ничего не слышите?

Р а д у. Ничего.

И о н а ш к у. И я ничего. А недавно конь заржал.

Р а д у. Тьфу! И тебя теплее от этого стало?

И о н а ш к у. От этого теплей не станет, а сказал, потому что от этой тишины начало звенеть в ушах…

Р а д у. Раз у тебя такой слух, вот и шел бы за языком.

И о н а ш к у. Я боюсь, баде Раду. С тех пор как батю расстреляли, как огня боюсь. Когда танки, еще ничего, а если их мундиры увижу, то дрожь берет, и я ничего не могу с собой поделать.

Слышно ржание коня.

Вот он, баде Раду!

Р а д у. Вижу.

И о н а ш к у. Не конь — огонь! Со звездочкой во лбу. Как наш Вороной… Бедный батя! И теперь как будто вижу его. «Ионашкуле, — говорит, — ты моложе меня, прыгай на коня, Ионашкуле, и скачи в лес, иначе пропал наш Вороной, заберут как пить дать!..». А я не прыгнул на Вороного, баде Раду, не прыгнул, потому что молодой был и трусливый, и теперь я труслив, это, видно, от бога, и вот тогда на Вороного прыгнул батя, конь рванулся вперед, а тот поднял автомат и… Батя! Батя!.. (Вытирая слезы.) Бедный батя!.. А помните, как доктора хотели меня забраковать и отослать в тыл, когда я перешел линию фронта и пришел к вам из деревни?

Р а д у. Помню. Ты тогда схватился за мою шинель и ни в какую!

И о н а ш к у. То-то! Ионашку и не на то способен. Жаль, что потом заставили кашу варить.

Р а д у. Жаль.

И о н а ш к у. Смотрите, баде Раду, какая у него звездочка во лбу. Как у нашего Вороного! А может, это наш Вороной и есть? Когда батя, весь залитый кровью, упал, они забрали коня и ушли. А этот конь идет оттуда, от них. (Кричит.) Вороной! (Свистит.) Вороной!

Слышно ржание коня.

Вороной! Баде Раду! Наш Вороной!

Р а д у. Ваш Вороной давным-давно в земле истлел.

И о н а ш к у (свистит). Смотри, как ушами прядает! Вороной! (Выпрыгивает из окопа и ползет.)

Р а д у. Куда, Ионашкуле?!

Стрельба из автомата.

Не стрелять! За конем пошел, это, говорит, его Вороной!

Появляется Л е й т е н а н т.

Товарищ лейтенант, прикажите прекратить огонь, убьют ведь!

Л е й т е н а н т. Если он вздумал бежать, сержант Дрэган, головой отвечаете!

Р а д у. Есть, отвечать головой, товарищ лейтенант!

Л е й т е н а н т. Гецадзе! Прекратить стрельбу!

Стрельба умолкает.

Г о л о с И о н а ш к у. Товарищ сержант! Баде Раду! Идите, помогите мне, я Петре нашел!

Р а д у. Разрешите, товарищ лейтенант?

Л е й т е н а н т. Идите, сержант.

Р а д у выпрыгивает из окопа. Вскоре появляется вместе с И о н а ш к у, тащит П е т р е.

(Помогая им втащить Петре в окоп.) Станчу, ты меня слышишь?

Р а д у. Где Викя, Петре? Где ты оставил Викю?

И о н а ш к у. Оставьте его, баде Раду, видите, он еле дышит. (Выпрыгивает из окопа.)

Л е й т е н а н т. Стой! Ты куда?!

И о н а ш к у. Разрешите, товарищ лейтенант, коня увести за блиндаж, не дай бог, шальная пуля заденет.

Л е й т е н а н т. Идите. После трое суток ареста.

И о н а ш к у. Есть, трое суток ареста! (Исчезает.)

Л е й т е н а н т. Что с ним?

Р а д у. Ранен в плечо.

Л е й т е н а н т. Станчу! Ты меня слышишь, Станчу?

П е т р е. Воды!

Л е й т е н а н т (подносит флягу к его губам). Что случилось? Где Виктор Иле?

П е т р е. Убит.

Л е й т е н а н т. Как это случилось?

П е т р е. Я ничего не помню… Мы, кажется, даже языка захватили… Не помню… Нас заметили и начали строчить из пулеметов… Викя упал… Потом ранило меня… Я пополз… Пулеметы стреляли все время…

Л е й т е н а н т (взволнованно). Это точно, что стреляли из пулеметов?

П е т р е. Точно. Это были крупнокалиберные пулеметы, я их по звуку знаю…

Л е й т е н а н т. Что вы там еще видели, Станчу?!

П е т р е. Танков там была уйма!

Л е й т е н а н т. Плохи наши дела, ребятушки!

Р а д у. О чем вы, товарищ лейтенант?

Л е й т е н а н т. Беда, сержант. Противник прорвал нашу оборону. Искали, где слабое место, и прорвали. Надо доложить.

Рокот моторов.

Спокойно, ребята, спокойно!

Слышны позывные рации. Л е й т е н а н т уходит.

И о н а ш к у (прыгая в окоп). Вороной, баде Раду, вот те крест Вороной! Почему вынули гранаты?

Р а д у. Вынь и ты, Ионашкуле.

И о н а ш к у. Почему, баде Раду?

Р а д у. Послушай!

И о н а ш к у (прислушиваясь). Трактора! Откуда взяться здесь тракторам, баде Раду?

Г о л о с Л е й т е н а н т а. Ребята, только что получен приказ командования: ни шагу назад! Все ляжем в эту землю, сами землей станем, но остановим наступление танков! Мы — последний редут. За нами — дивизия, которая перегруппировывается. У нас три орудия, у нас — автоматы и гранаты. Ни шагу назад!

И о н а ш к у. Кончается война, баде Раду, наши вошли в Берлин, откуда они взялись, эти танки? Я подумал, что это трактора. Видел я один трактор, до войны еще видел, и никак не выходит из головы. Всегда, когда приходилось видеть танки, всегда думалось, что они — трактора, вот только стволы казались странные, потому что, говорил я себе, для того, чтобы землю пахать, они не нужны, эти стволы, только гусеницы нужны да плуги…

Р а д у. Замолчи, Ионашкуле!

И о н а ш к у. Простите меня, баде Раду, чувствую я, что чепуху мелю, но, если замолчу, кажется, с землей меня сравняют… Маменька моя родная, что видят мои глаза! Трактора, да и все! Только вот стволы… а то будто пашут; кажется даже, что позади вижу борозды свежие…

Р а д у. Эти трактора сеют, Ионашкуле.

И о н а ш к у. Как им сеять, если земля еще не вспахана?!

Р а д у. Этим и не нужно пахоты, ведь не пшеницу же сеют!

И о н а ш к у. Смерть сеют, да?

Р а д у. Угадал, Ионашкуле!

И о н а ш к у. Что делать, баде Раду?

Р а д у. Ждать.

И о н а ш к у. А ждать-то чего? Пока танки раздавят нас?

Р а д у. Викю ждать, Ионашкуле.

И о н а ш к у. Какой еще Викя, баде Раду? Сказал же вам Петре Станчу, что Викя умер… Чего ждать его, если он умер?

Р а д у. Петре не говорил, что Викя умер. Он сказал, что его пули уложили. А пули не имеют точного адреса. Они могли пробить ему и руку и ногу…

И о н а ш к у. И сердце.

Р а д у. У человека одно сердце, не так-то легко пуле пробить его. Но, я вижу, ты хочешь, чтобы пули пробили Вике сердце. Почему, Ионашкуле? Почему держишь зло?

И о н а ш к у. Я не держу зла, баде Раду!

Р а д у. Я спрашиваю, почему ты хочешь, чтобы пули пробили сердце?

И о н а ш к у. Простите меня, баде Раду, я не подумал, когда говорил это.

Р а д у. Нет, ты подумал! Подумал, что, если пуля пробивает человеку ногу, правую ногу, он ползет, помогая левой; если человек останется без левой руки, ему поможет правая, если ему выбьют правый глаз, его поведет левый — и он доберется сюда, потому что отсюда он ушел и сюда должен вернуться, если сердце у него цело… Сказать тебе, почему хочешь Вике смерти?

И о н а ш к у. Не хочу я ему смерти, баде Раду!

Р а д у. Подождем Викю, Ионашкуле.

И о н а ш к у. Я их боюсь, баде Раду!

Р а д у. А батя твой не боялся?

И о н а ш к у. И батя боялся, ох как боялся батя! Один!.. Два!.. Три!..

Р а д у. Что ты считаешь, Ионашку?

И о н а ш к у. Трактора, баде Раду. Четыре!.. Пять!.. Шесть… Батя боялся, но он хотел видеть меня человеком, и еще хотел поднять на ноги остальных, потому что росли еще четыре несмысленыша — когда прыгнул на Вороного, он нас хотел защитить, а я, кого я защищаю, баде Раду, на этой чужой земле?

Р а д у. Землю твою защищаешь, Ионашкуле, могилу бати твоего защищаешь и тех четырех, перед которыми в долгу, и еще защищаешь седину твоей матери… Не смей, Ионашкуле!

И о н а ш к у. Четыре года ползли как проклятые за этой ордой. Четыре года, баде Раду, а за эти четыре года я бы женился и народил бы четырех детей! Четыре года, баде Раду, и в эти четыре года смерть скалилась на меня сорок четыре раза — и вот теперь, когда спета их песня, появились из преисподней эти трактора, которые сеют смерть и хоронят и мертвых и живых… Будете в меня стрелять, баде Раду?

Р а д у. Не знаю, может, буду, может, нет, но знай, если выживу в этом аду, который на нас надвигается, знай, Ионашкуле, в змеиной норе найду и задушу вот этими руками.

И о н а ш к у. Задушите теперь, баде Раду, задушите, а то эти годы выжгли из меня все человеческое, лучше приму смерть из ваших рук…

Г о л о с Л е й т е н а н т а. Внимание, ребята! Против вражеских танков…

И о н а ш к у. Простите, баде Раду, простите! (Выпрыгивает из окопа.)

Р а д у. Назад! Назад, Ионашку!

Топот копыт.

Л е й т е н а н т. Огонь!!!

Свет меркнет. Комья земли падают на скрипку, и ее струны жалобно стонут, стон струн переплетается со стонами людей, со взрывами, а потом наступает тишина. Цоканье копыт.

И о н а ш к у (появляясь в круге света). Простите, баде Раду, простите!.. Но, Вороной, но, милый мой! Спаси меня от смерти, и я сделаю тебе конюшню из камня, хлебные ясли и кормить тебя буду из ладоней… Но, Вороной, но, милый мой!.. Пресвятая матерь божья, что это я делаю? С кем остался баде Раду? С кем остался товарищ лейтенант, Гецадзе, Иванов, все наши ребята? А если кто захочет послушать игру на скрипке, что они без меня сделают?.. Но, Вороной, но, милый мой!!

Цоканье копыт смолкает.

Г о л о с о т ц а И о н а ш к у. Ионашкуле, ты моложе меня, Ионашкуле, прыгай на коня и скачи в лес, иначе пропал наш Вороной, они везде ищут коней!

И о н а ш к у. Батя, убьют ведь, батя, пули, видишь, летают роем, как осы, и кровь людскую пьют!

Г о л о с о т ц а И о н а ш к у. Без коня ведь с голоду подохнем, Ионашкуле!

И о н а ш к у. Не пойду, батя, я молод и жить еще хочется!

Г о л о с о т ц а И о н а ш к у. И я хочу жить, Ионашкуле, хочу жить и увидеть тебя человеком, а остальных на ноги поставить, так что и я не хочу умереть, сынок, я жить должен, это мой долг перед небом и землей! Но, Вороной, но, милый мой!

Цоканье копыт, которое переходит в автоматную очередь. И опять цоканье копыт.

И о н а ш к у. Батя! Батя!.. Пресвятая матерь божья, куда меня несет этот конь, который не Вороной, ведь это не Вороной, баде Раду, как же вы это сразу не заметили, вы, который так много знаете и так далеко видите… Но, Вороной, но, милый мой!

Цоканье копыт переходит в рокот моторов.

Г о л о с Л е й т е н а н т а. Ребята, получен приказ командования: ни шагу назад!..

Рокот моторов переходит в цоканье копыт.

И о н а ш к у. Ни шагу назад! Вперед, Вороной! И откуда взялись эти танки, бог ты мой, откуда взялись сейчас, когда я каждый день настраиваю скрипку и жду тот великий час, когда буду играть. Пятое мая, пятое мая, четыре года война, возможно ли, чтобы эти четыре года убили все человеческое во мне, ведь не я же скачу на этом чужом коне, я в окопе, это моя тень бежит на этом чужом коне — все дальше и дальше от матери, от братьев, все дальше от моей земли, все дальше и дальше в глубь этой чужой земли… Что я ищу на этой чужой земле? Что защищаю на этой чужой земле?

Рокот моторов.

Г о л о с Р а д у. Землю свою защищаешь!.. Не смей, Ионашкуле!

Цоканье копыт.

И о н а ш к у. Но, Вороной, но, милый мой! Посмел, баде Раду, как не посметь, если не человек я и нет больше сил думать, что делаю, и вот теперь эта кляча несет меня. Куда она меня несет, баде Раду? Скажите мне, куда она меня, бедненького, несет? Но, Вороной, но, милый мой! Не подумал я, что из этого выйдет, не подумал, баде Раду!

Г о л о с Р а д у. Нет, ты подумал! Подумал, что, если пуля пробивает человеку ногу, правую ногу, он ползет, помогая левой; если человек останется без левой руки, ему поможет правая; если ему выбьют правый глаз, его поведет левый — и он вернется сюда, потому что отсюда он ушел и сюда должен вернуться, если сердце у него целое.

Цоканье копыт.

И о н а ш к у. Но, Вороной, но, милый мой! Цело сердце! Целы ноги! Целы руки! Куда ведешь, глаз-предатель?! Нно!.. Остановись! Назад! Назад, вражье отродье! К баде Раду! Простите, баде Раду! Простите, баде Раду!

Свет гаснет. Когда он зажигается, мы видим окоп после боя. Появляется И о н а ш к у.

И о н а ш к у (осматривается). Баде Раду! Товарищ лейтенант! Гецадзе!.. Иванов!.. Дева Мария, ведь я остался один! Эй, есть тут живая душа?

Стон. Земля шевельнулась.

(Откапывает человека.) Товарищ сержант! Баде Раду, живы?

Р а д у. Помоги мне, Ионашку!

И о н а ш к у. Живы, баде Раду?

Р а д у. Как будто искусали все черти преисподней… Остался хоть кто жив?

И о н а ш к у. Никого.

Р а д у. Где Петре?

И о н а ш к у. Не подумал о Петре. (Кричит.) Петре! Где ты, Петре?!

Р а д у. Когда начался бой, он прополз в блиндаж… Поищи его, а я пойду, может, дышит еще кто-то.

Оба исчезли. Немного спустя появляется И о н а ш к у, таща П е т р е.

И о н а ш к у (кричит). Нашел Петре, баде Раду!

Р а д у (появляется, озираясь). Жив, Петре?

П е т р е. Как будто. Только оглушило. (Расстегивает гимнастерку, оттуда падает мешочек, он пытается спрятать его.)

И о н а ш к у. Откуда у тебя этот мешочек? Не прячь, откуда взял мешочек, спрашиваю?

П е т р е. Мой мешочек!

И о н а ш к у. Посмотрите на мешочек, баде Раду. Узнаете?

Р а д у. Это мешочек Вики.

П е т р е. Мой! Моя земля! Понюхайте и убедитесь! Нате, понюхайте! (Поднимает мешочек к лицу Раду.) Нюхайте!

Р а д у (нюхая). Врешь, не твоя земля! Понюхай и ты, Ионашкуле!

И о н а ш к у л е (нюхая). Это земля Вики!

Р а д у. Где Викя, Петре? Что ты с ним сделал?

П е т р е. Моя земля, баде Раду! Земля моих прадедов! Клянусь матерью, моими детьми клянусь: моя земля!

Р а д у. Дай-ка мне щепотку, Ионашкуле… Вкус горький, вкус полыни, это земля, что около Крайны, эту землю у тебя забрали в сороковом и отдали Вике.

П е т р е. Не надо было ему рваться к чужой земле. Чужая земля — это огонь, который жжет! Я сказал ему по-хорошему: «Не суйся, Викя, не суйся, я за эту землю кого хочешь убью, так и знай!»

Р а д у. Что ты с ним сделал, Петре?

П е т р е. Я не убивал его!

Р а д у. Я не говорю, что ты убил его. Скажи мне, что ты с ним сделал. Может, лежит где, в луже крови, и зовет нас. Скажи где, я пойду за ним.

П е т р е. Убит! Убит Викя, баде Раду, куда вам идти?! Я же говорил: пули его уложили!

Р а д у. Врешь, собака! Ты помнишь, что он сказал, когда давал мешочек с землей? «Там не должно быть пуль, баде Раду, — сказал он, — там все свершится тихо и бесшумно». Так откуда же взялись пули? Отвечай! Кто стрелял?

Петре молчит.

И о н а ш к у. Убил! Он убил его, баде Раду! (Берет автомат и сует в руки Раду.) К стенке его!

Раду берет автомат.

Р а д у (к Ионашку). Подними его, Ионашку! Вот так! И попридерживай, стой рядом и придерживай!

И о н а ш к у. Не попадите в меня, баде Раду!

Р а д у. Держи его обеими руками, Ионашкуле! Нет! Лучше обними его! Обними, говорю! Вот так! Потому что ты брат ему! Иудин брат! Где Гецадзе, Ионашкуле?

И о н а ш к у. Убит, баде Раду!

Р а д у. Я тебе не баде Раду, ублюдок, я тебе не баде Раду! Отвечай по уставу! Где Гецадзе, спрашиваю?!

И о н а ш к у. Погиб смертью храбрых, товарищ сержант!

Р а д у. Где Иванов?

И о н а ш к у. Погиб смертью храбрых, товарищ сержант!

Р а д у. Где товарищ лейтенант?

И о н а ш к у. Погиб смертью храбрых, товарищ сержант!

Р а д у. Где остальные наши ребята?

И о н а ш к у. Погибли смертью храбрых, товарищ сержант!

Р а д у. Тогда почему жив ты, ублюдок?! Кому ты нужен? У этих парней была Родина, которая призвала их броситься на танки и сложить головы на поле боя, они бросились и были раздавлены танками. Ты видел, какие столбы огня и дыма поднимались здесь до небес?

И о н а ш к у. Не видел, баде Раду!

Р а д у. Согласно уставу!

И о н а ш к у. Не видел, товарищ сержант!

Р а д у. Почему не видел? Где ты был, когда здесь не было видно ни земли, ни неба?!

И о н а ш к у. Бежал. Мчался на Вороном!

Р а д у. Но это был не Вороной! Я знавал Вороного вот таким жеребенком, это не был Вороной!

И о н а ш к у. Чужой конь. Может, наш, может, их, но сначала, когда я увидел его, дал бы голову на отсечение, что это наш Вороной.

Р а д у. Не был и не нашим и не их, это был Иудин конь!

И о н а ш к у. Не убивайте меня, баде Раду.

Р а д у. Убью, Ионашкуле. Тогда не стрелял, думал, что возвратишься, ведь издавна знал я, что душа человека — это множество редутов, на которых нападают целые полчища танков, но я также знал, что у души есть и последний редут, которого не может взять ни один танк, потому что земля есть тот самый последний редут души, та земля, которую носил Викя возле сердца в мешочке все эти четыре года, которую вырвал вместе с жизнью этот вражина, вместе с жизнью, Ионашкуле, иначе Викя не отдал бы ее. Вот почему я не стрелял тогда в тебя, думал, что наберешься ума и вернешься!

И о н а ш к у. Но я вернулся, баде Раду, как мне было не вернуться, если меня здесь ждали, вы, Петре, Викя, помните, как красиво говорили про Викю? Викя должен вернуться. Ионашкуле, сказали вы, должен вернуться сюда, потому что отсюда он ушел и сюда должен вернуться; как вспомнил ваши слова, так сразу и вернулся.

Р а д у. Живым вернулся, Ионашкуле, живым, но надо было тебе вернуться мертвым, как вернулся Викя с горстью своей земли; а тебе надо было вернуться мертвым или умереть здесь, умереть возле твоих, но умереть честно, захватив с собой в могилу девять граммов чужого свинца, потому что так умирают теперь… Что матери сказать, Ионашкуле?

И о н а ш к у. Скажите, баде Раду, что ее сын погиб в огне и дыме и был геройски храбрым, как никто, и боялись меня враги как огня, и еще скажите ей, что у меня было много медалей, но раздавили танки, и не осталось ничего ни от меня, ни от медалей…

Р а д у. Добро, Ионашкуле. Что сказать братьям твоим?

И о н а ш к у. Теперь ничего не говорите, они еще маленькие и не поймут, но, когда подрастут, скажите им, что их брат сдох как собака, чтобы это пошло им в науку.

Р а д у. Приговоренному к смерти разрешается еще последняя просьба. Какова твоя последняя просьба, Ионашкуле?

И о н а ш к у. Дайте мне подержать в руках скрипку.

Р а д у. Разбита.

И о н а ш к у. Не разбита. Я видел ее, когда возвращался. Она за блиндажом.

Р а д у. Хорошо. Я принесу тебе скрипку. (Оставляет автомат и выпрыгивает из окопа.)

П е т р е. Ионашкуле, я не могу, но ты не будь дураком, Ионашкуле, бери автомат и стреляй в него, как в бешеного пса!

И о н а ш к у. У, гадюка! Чтобы я расстрелял баде Раду, я, который приник бы к его стопам и целовал бы его ноги, чтобы, до того как убьет, позволил играть еще раз на скрипке?

П е т р е. Простофиля, он убьет нас! Ты не заметил, как горят его глаза?! Он помешался, здесь был ужас, как в аду! Бери автомат, пока не вернулся, а как вернется, кокни его! Дай мне автомат, я сам с ним разделаюсь!

И о н а ш к у. Ублюдок! Не посмотрю, что раненый!

Р а д у (прыгая в окоп). Возьми скрипку, Ионашкуле.

И о н а ш к у. Разрешите мне поиграть, баде Раду.

Р а д у. Об этом уже попросил маршал Жуков?

И о н а ш к у. Нет, но все же разрешите мне поиграть.

Р а д у. Играй, Ионашкуле.

И о н а ш к у. А что играть, баде Раду?

Р а д у. Играй что хочешь, Ионашкуле.

И о н а ш к у. Я сыграю вам балладу, баде Раду, балладу о шести знатных музыкантах-скрипачах, которые имели мужество подняться в небеса по мосту света и так играли там, что ангелы заплакали.

Р а д у. Играй, Ионашкуле! Не плачь, играй!

Ионашку опускает смычок на струны, звучит мелодия, и слезы льются из глаз Ионашку; но вдруг слышится рокот моторов, рука Ионашку вздрагивает, и мелодия стихает.

П е т р е. Танки! Танки идут!

Р а д у. Играй, Ионашкуле!

И о н а ш к у. Не могу больше, баде Раду, не могу, не знаю, почему руки дрожат и слезы льются, но я расскажу вам, как нашли мужество шесть лэутар подняться к небесам по мосту света… После этой большой и трудной битвы выжил я, выжили вы и товарищ лейтенант выжил, а потом появился не знаю откуда Викя, нашли еще двух пареньков, знаю я двух, у которых вместо колыбели была скрипка, и пошли мы, эти шесть лэутар, по белу свету людям радость нести…

Р а д у. Нет уж, Ионашкуле, другие пойдут со скрипками по белу свету, а мы их послушаем…

И о н а ш к у. Мы их послушаем, баде Раду, вы сказали, что мы их послушаем?!

Р а д у. Верно, Ионашкуле, мы их послушаем, из-под земли послушаем… Готов?

И о н а ш к у. А тебе не боязно, баде Раду, пойти одному-одинешеньку против танков?

Р а д у. Боязно, Ионашку, ох как боязно, аж кровь стынет в жилах, поэтому я и спешу покончить с вами, боюсь, возле вас и я не выдержу, ведь и для меня, Ионашкуле, не только для вас и для меня этот день — пятое мая, и наши на подступах к Берлину, и я боюсь, как никогда в жизни, вот и теперь чувствую холод, который охватывает меня с кончиков пальцев ног и поднимается к сердцу. Это страх. Ионашкуле, тот страх, что смерти равен, но я еще должен защищать эту землю, на которой пали смертью храбрых наши парни, землю, откуда пошел и не вернулся Викя… Смирно стоять, Ионашкуле! И ты, Петре Станчу, стой смирно!

П е т р е. А я, баде Раду, как мне прикажете умирать, если не сказал свою последнюю просьбу, ведь я тоже человек и к тому же приговоренный к смерти?

Р а д у. Ты не приговоренный к смерти, Петре, ты мертв, ты умер в то мгновение, когда поднял руку на жизнь Вики! (Прицеливается.)

П е т р е. Стойте! Не стреляйте, баде Раду! Расскажу все, как было. Не хочу умереть с грехом на душе.

Р а д у. Говори!

П е т р е. Вы были правы, баде Раду. Я хотел убить Викю.

И о н а ш к у. Ублюдок! Он и вас хотел убить, баде Раду, когда вы пошли за скрипкой и оставили автомат!

Р а д у. Замолчи, Ионашку! Продолжай, Петре!

П е т р е. Когда вы сказали товарищу лейтенанту, что нельзя, мол, Ионашку идти в разведку, и вызвались пойти вместо него, Викя шагнул вперед, и я подумал: «Если Викя пойдет, пойду и я с ним, а там и убью его». Вы же знаете, что было когда-то между ним и мной… И такого случая у меня еще не было. Ведь не убьешь же его возле орудия…

Р а д у. Дальше говори!

П е т р е. Когда мы приблизились к ним, Викя полз впереди…

Постепенно слова Петре замирают. В воздухе слышен шум моторов, приглушенная немецкая речь, обрывки приказов. Свет снова меркнет. Наверху окопа появляются В и к я и П е т р е.

П е т р е. Как быть, Викя?

В и к я. Попробуем захватить языка.

П е т р е. Смотри, как кишат! Хочешь, чтоб нас сцапали?

В и к я. Ты чего, Петре?

П е т р е. А ничего. Просто меня дома дети ждут.

В и к я. А кого дети не ждут?

П е т р е. Раз так, давай обратно.

В и к я. Белены объелся!

П е т р е. Это ты белены объелся и идешь на верную смерть под конец войны!

В и к я. Я, Петре, просто хочу остаться человеком и под конец войны.

П е т р е. Ты куда?! Стой! Если двинешься, пристрелю на месте!

Викя резко разворачивается и ударяет Петре. Тот падает, но быстро вскакивает на ноги и набрасывается на Викю.

Я тебе покажу! И за землю свою и за то, что ударил меня!

В и к я. Тихо ты! Чего орешь?! Покажи, да тихо!

П е т р е. Ах, вот ты чего боишься?! (Кричит.) Э-хе-хей! Мы здесь!

В и к я (закрывая ему рот ладонью). Ты чего разорался, вражина?!

П е т р е. Пусти! Я тебе покажу! Эхе-хе-хей!

Стрельба пулемета. Викя падает.

В и к я (стонет). Проклятие! Ты этого хотел, Петре?

П е т р е. Не хотел я этого, Викя, можешь мне поверить, ведь эта пуля могла попасть и в меня, хотел только пугнуть их, чтоб вернуться обратно в окоп — не взять же языка под огнем, — но, если так случилось, может, и к лучшему.

В и к я. Что это — к лучшему?

П е т р е. Все, что ни делается, к лучшему.

В и к я. Смерти моей хочешь?

П е т р е. Неправда!

В и к я. Правда, Петре. Если б это не было так, ты бы не оставил меня здесь, но ты оставишь. Ведь, оставишь, Петре?

П е т р е. Оставлю, Викя. Ты прости меня, но я оставлю. Ведь если не оставлю, ты расскажешь лейтенанту, как все было, и тогда не миновать мне расстрела. Но я тебя оставлю, а ему скажу, что мы захватили языка, но по дороге нас обстреляли, и погиб ты, погиб и тот, смогу же я рассказать что-то в этом роде… А вот мешочек с землей я у тебя заберу, это моя земля, и я не хочу рассеивать ее по белу свету…

Темнота, которую прорезают золотые следы трассирующих пуль. Освещенный этим светом ползет П е т р е. Свет в окопе. Все стоят в прежних позах.

П е т р е (в бреду). Ччерт, больно!.. Этой земле я хозяин!.. Викя!.. Жив, Викя!.. Скажи что-нибудь! Не сердись на меня! Я не виноват, что между нами стояла всегда эта проклятая земля… Да бери ты ее, окаянную! Бери, это твоя земля, только не молчи!.. И знай, я тогда хотел тебя убить, тогда, в ту весну, когда ты вонзил плуг прямо в сердце моей земли, а потом задохся в моей душе тот проклятый червь вражды, сдох, но осталось его гнездо, полное ненависти, и эта ненависть подняла топор на тебя, Викя, это ненависть закричала, чтобы услышали враги, это ненависть вырвала у тебя мешочек с землей, это не я, Викя, все то проклятое гнездо ненависти!.. Я, может, никогда не думал, что все это наше прошлое, только сегодня я понял, что земля сравняла все наши счеты, земля, на которой мы жили, и солнце, под которым дышали…

Появляется Л е й т е н а н т. У него седые волосы, он что-то бормочет почти про себя, явно ища что-то или кого-то, он, скорее, похож на призрак.

И о н а ш к у (крестясь). Пресвятая матерь божья! Товарищ лейтенант воскрес, баде Раду!

Р а д у. Цыц, Ионашкуле!

И о н а ш к у. Но у товарища лейтенанта волосы были черные!

Л е й т е н а н т (продолжая бормотать и ощупывать землю руками). Гецадзе!.. Иванов!.. Вставайте, ребятушки, землица холодная, простудиться можете… Вы слышите рокот моторов? Это танки идут, и мы должны их остановить, иначе земля не примет нас… (Заметив троих.) Нечего на меня глаза пялить, Ионашку, был контужен, и, кажется, в голове что-то не в порядке…

Рокот моторов очень близко.

Слушать мою команду! Связки гранат в руки!

И о н а ш к у (ищет гранаты). Но гранат нет, товарищ лейтенант!

Л е й т е н а н т. Смотри, вот гранаты! (Показывает на комья земли.) Окоп полон гранат!

И о н а ш к у. Но это земля, товарищ лейтенант, комья земли!

Л е й т е н а н т. А кто тебе сказал, солдат, что наша земля не граната, что наша земля не имеет силы взрыва и не взрывается под вражескими танками?! (Берет большой комок земли и пытается выкарабкаться из окопа.) За мной! (Падает.) Вперед, сержант, вперед!

И о н а ш к у. Что нам делать, баде Раду?

Р а д у (берет комок земли в руки). Связки гранат в руки!

Петре и Ионашку хватают комья земли.

Вперед! За землю нашу! Ура-а-а-а!

В с е кричат «ура» и с трудом карабкаются из окопа. Слышно мощное «ура», через окоп прыгают советские солдаты. Тишина. Л е й т е н а н т, Р а д у, И о н а ш к у и П е т р е возвращаются и падают, тяжело дыша, на дно окопа.

Л е й т е н а н т. Сыграй что-нибудь, Ионашку.

И о н а ш к у. Что вам сыграть, товарищ лейтенант?

Л е й т е н а н т. Сыграй ту песню, которую я слышал, когда лежал под землей. Первое, что я услышал тогда, была твоя песня, и, может, она и вернула меня к жизни. Вот тогда я и твердо решил: хватит под землей работать, поеду в Молдавию и буду играть на скрипке.

И о н а ш к у идет за скрипкой.

П е т р е. Товарищ лейтенант, разрешите пойти за Викей?

Л е й т е н а н т. Идите, Станчу.

П е т р е исчезает. Возвращается И о н а ш к у.

И о н а ш к у. Разрешите играть, товарищ лейтенант?

Л е й т е н а н т. Играй, Ионашку.

Р а д у. Да так играй, Ионашку, как будто маршал Жуков уже отдал приказ по радио, как будто мы дома, собрали с тобой, с товарищем лейтенантом и с Викей чату из шести лэутар и пошли по белу свету людям нести радость…

Ионашку играет, и игра его переплетается с игрой других скрипок, но это уже не один Ионашку играет, это играет чата из шести лэутар, которую хотел собрать после войны Ионашку.

Перевод с молдавского А. Кучаева.