«Любовь» и другие одноактные пьесы

Тура Джаббаров ОСТАНОВКА Пьеса в одном действии

ЮНОША.

МУЖЧИНА В ШЛЯПЕ.

ТОЛСТЯК.

ЖЕНЩИНА.

СТАРИК.

ПРИЗЕМИСТЫЙ МУЖЧИНА.

Автобусная остановка. Ю н о ш а, неторопливо поглядывая на часы, изучает расписание автобусов. Вздохнув, садится на скамейку. Подходит М у ж ч и н а в ш л я п е, тоже смотрит на расписание, потом на часы. И, тоже вздохнув, садится.

М у ж ч и н а в ш л я п е. Давно загораешь?

Ю н о ш а. Порядочно. Даже сомневаться стал, придет ли он вообще сегодня.

М у ж ч и н а в ш л я п е. Придет, куда ему деваться. Не частная же лавочка — есть маршрут, есть остановки, есть пассажиры, есть, наконец, водитель, которому надо кормить своих детей.

Ю н о ш а. А если у него их нет? Если он холостой?

М у ж ч и н а в ш л я п е. Дети всегда есть. Не у него, так у брата, у сестры.

Ю н о ш а. Ну это же не у него.

М у ж ч и н а в ш л я п е. Какая разница. Он помогать им должен. А следовательно, — работать. Значит, наш автобус рано или поздно прибудет.

Ю н о ш а. А-а… Ну, если так, то конечно.

М у ж ч и н а в ш л я п е. Дети дело наживное. Когда-нибудь и у тебя будут, не расстраивайся. Небось на свидание едешь в город, а? Угадал?

Ю н о ш а. Не угадали.

М у ж ч и н а в ш л я п е. Ну-ну… Не хочешь говорить, не надо, твое дело. А вообще-то, правильно делаешь. Нельзя первого встречного в свои личные дела посвящать. Не по-мужски это. А ты, я сразу понял, молодец. Таких девушки любят. По себе знаю. Я в твои годы, знаешь, какой был? Рост — во! Плечи — во! В футбол играл нападающим. Удар — гол! Удар — гол! Да… Время другое было, не то, что сейчас. Я вот иногда думаю: был бы у меня тогда хороший тренер, неизвестно еще, кем бы я стал. Может, в машине раскатывал бы, а не стоял на пыльной дороге.

Подходит т р е т и й п а с с а ж и р. Из-за чрезмерной полноты он выглядит значительно старше своих лет. Он ставит на скамейку тяжелую сумку и переводит дыхание.

Т о л с т я к. Не помню, чтоб весной такая жарища была.

М у ж ч и н а в ш л я п е. Молодой еще, поэтому и не помните. До войны мы вообще не знали, что такое снег в наших местах. В год по два урожая собирали.

Т о л с т я к. Вы скажете… (Осторожно снимает со скамейки сумку и садится.)

М у ж ч и н а в ш л я п е. В моем возрасте не обманывают, молодой человек.

Ю н о ш а. Мне дедушка тоже рассказывал, что до войны он два урожая кукурузы снимал.

Т о л с т я к (примирительно). Кукурузы это еще куда ни шло. (Кряхтя, поправляет сумку.)

М у ж ч и н а в ш л я п е. Тяжелая, гляжу, сумка.

Т о л с т я к. Еще бы — барашек.

Ю н о ш а. Живой?!

Т о л с т я к. Зачем — живой? Жареный. (Принюхивается, удовлетворенно цокает языком.) Мм, как пахнет, слюнки текут.

М у ж ч и н а в ш л я п е. Жареный — это хорошо. Я лично в молодости мог на спор съесть целого барашка. Наверное, в гости собрались?

Т о л с т я к. В больницу. К начальнику. Он у нас три раза в году обязательно в больницу ложится, отдыхать, то есть лечиться, я имел в виду. А мы его по очереди навещаем. Сегодня как раз моя очередь.

Ю н о ш а. И вы ему целого барана везете?

Т о л с т я к. Ну он не один ест. Угощает. А барашек — маленький.

Ю н о ш а. Что же он там голодный? Не в пустыне лежит.

Т о л с т я к (с гордостью). Наш начальник больничное не ест.

Ю н о ш а. И вы ему каждый день вот так — по барашку?

Т о л с т я к (снисходительно). Зачем каждый день? Мы по очереди. Сегодня моя очередь, вот я и еду.

Ю н о ш а. Никогда бы не поверил, что человек способен каждый день съедать по барану и не умереть от переедания.

Т о л с т я к. Наш не умрет. Наш зимой в одном пиджаке ходит. Почти шестьдесят, а выглядит моложе меня.

М у ж ч и н а в ш л я п е. Подумаешь, так питаться — и я бы на двадцать лет моложе выглядел.

Ю н о ш а. Но это ведь дорого?

Т о л с т я к. Сразу видно, молодой ты еще. Но на начальстве экономить — себе дороже обойдется.

М у ж ч и н а в ш л я п е (смеется). Ничего, подрастет — узнает.

К остановке подходит Ж е н щ и н а. С трудом несет две тяжелые сумки. Юноша помогает ей, ставит сумки на скамейку.

Ж е н щ и н а. Спасибо тебе, братец. Еле дотащила… (Переводит дыхание.)

Т о л с т я к (кивает на сумки). На базар небось торопитесь? Припозднились.

Ж е н щ и н а. Ничего, на мою долю покупателей хватит. Свежую зелень все любят. Без нее что за дастархан.

Появляется С т а р и к.

С т а р и к. Добрый день, уважаемые.

Ю н о ш а. Добрый день, отец. (Снимает со скамейки сумки.) Садитесь, пожалуйста.

Т о л с т я к. В город собрались, папаша?

С т а р и к. В город, сынок, в город. Ты угадал.

М у ж ч и н а в ш л я п е. Прогуляться решили или тоже (кивает на сумки) на базар?

С т а р и к. Разве в такое время гулять едут? Нет, уважаемый, у меня в городе дело. То есть не у меня лично — оно как бы общественное.

М у ж ч и н а в ш л я п е (с иронией). Ах, общественное… Ну, понятно, понятно… Конечно, в вашем возрасте только общественными делами и заниматься.

Т о л с т я к. Не пойму только, зачем им это надо. Пенсию им платят исправно, сидели бы в чайхане, радио слушали, чай попивали. Так нет — все норовят чем-нибудь заняться. Совсем не думают о своем возрасте.

М у ж ч и н а в ш л я п е. Ну тут вы ошиблись, дорогой, насчет возраста. Отец еще нас с вами переживет. (Старику.) Простите, аксакал, сколько вам лет?

С т а р и к. Думаю, немногим больше, чем вам.

Т о л с т я к (глядя на мужчину в шляпе, смеется). Действительно, выглядите вы не намного моложе.

М у ж ч и н а в ш л я п е. Нет, я понимаю юмор, но — серьезно, отец: сколько? Лет восемьдесят?

С т а р и к. Неужели я кажусь таким старым?

Т о л с т я к. Но не тридцать же?

С т а р и к. Тридцать не тридцать, а жену твою еще увести смогу.

М у ж ч и н а в ш л я п е (смеется). Ну вот, и вам теперь досталось.

Появляется п р и з е м и с т ы й м у ж ч и н а. Не здороваясь, останавливается в сторонке, вытягивает шею, чтобы казаться повыше. Все посмотрели на него, но, поскольку он ни на кого не обращает внимания, вернулись к прерванному разговору.

С т а р и к. А вы, если не знаете человека, не задевайте. Раньше со стариками так не говорили — почтение было. А сейчас… (смотрит на толстяка) сами без костей и язык без костей.

М у ж ч и н а в ш л я п е. Время такое, отец. Не сердитесь.

С т а р и к. Какое — такое?

М у ж ч и н а в ш л я п е. Такое, что нужно уметь говорить красиво. Если хочешь красиво жить.

Слышен шум машины. Все замирают, смотрят в ту сторону.

Ю н о ш а. Грузовик. (Поднимает руку.) В кабине есть одно место.

Т о л с т я к. Прошу вас, позвольте я. Мне очень нужно. Начальник не любит…

Ю н о ш а. Но мне кажется…

М у ж ч и н а в ш л я п е. Правильно, юноша. Подождет его начальник. Мы тоже люди.

Ю н о ш а. Конечно. Пусть отец вот поедет. У него дело. Общественное.

С т а р и к. Зачем спорить? Женщина должна поехать.

Ж е н щ и н а. Нет, что вы, отец. Как я могу раньше вас?

Слышен шум отъезжающей машины. Все недоуменно смотрят друг на друга.

С т а р и к. А где этот… (показывает рукой) человек?

М у ж ч и н а в ш л я п е. Ах, черт! Уехал. Пока мы тут спорили, благородство показывали, он — шмыг, и привет.

Ж е н щ и н а. Последним пришел, первым уехал. Нахал.

М у ж ч и н а в ш л я п е. Сами виноваты. Поменьше надо было спорить.

Ж е н щ и н а. Ну, что вы так расстраиваетесь? Успокойтесь — я поеду после вас.

Т о л с т я к. Интересно, а вы что — думали раньше уехать? Думали, на дурачков напали?

М у ж ч и н а в ш л я п е. А как же! Ей же на базар надо, деньгу зашибать. И куда только милиция смотрит? Разве раньше были такие цены? Пучок зелени — тридцать копеек!

Ж е н щ и н а. Эту зелень, мил человек, сперва посадить надо да вырастить. Продают не зелень — свой труд.

М у ж ч и н а в ш л я п е. Труд она свой продает… Скажите на милость. Вы только посмотрите на нее — прямо по Марксу шпарит. Ну, если вы такая сознательная, то, может, вы просто так свой этот труд кому-нибудь отдадите? Нет?.. Вот то-то… Жажда наживы, пережиток прошлого.

С т а р и к. А почему бы вам это не сделать?

М у ж ч и н а в ш л я п е. Не понял?

С т а р и к. Почему бы вам не вырастить сад и не раздать все людям бесплатно?

М у ж ч и н а в ш л я п е. Простите, отец, но это не мое дело — в земле копаться.

С т а р и к. А чье же это дело?

М у ж ч и н а в ш л я п е. Ну не знаю — садовника, колхозника.

С т а р и к. А вам, значит, заниматься этим стыдно? Кушать — это, пожалуйста, а растить…

М у ж ч и н а в ш л я п е. При чем здесь это, отец? Я не говорю, что человек не должен работать, я говорю, что каждый должен заниматься тем, что он может. Я ведь тоже работаю, приношу пользу государству. Но не на огороде.

С т а р и к. А она разве не приносит пользы? Таким, как вы, кто не хочет в земле копаться, кто привык к готовому: сел за дастархан и ешь… А?

Никто не отвечает.

Т о л с т я к (чтобы переменить тему разговора). И что могло случиться с этим чертовым автобусом?

С т а р и к. Забыли люди, что такое доброта. Жить стали лучше, и в доме всего столько, чего раньше и в магазинах не сыщешь… А вот в душах… В город сейчас я вот еду — из-за такого вот типа. Сосед мой — хороший человек, пенсию надо оформить, а ему не верят. Молодой — вроде вас вот (показывает на мужчину в шляпе) — расселся за столом и твердит себе: подавай ему справку, что ты с басмачами сражался, без нее стажа нет.

Т о л с т я к. А как же, отец, без этого? Правила на всех одни. На все должен быть документ.

С т а р и к. А где ему нужно было брать этот документ? У басмача, что ли?

Т о л с т я к. Наверное. Не знаю…

С т а р и к. Ага. И чтоб басмачи ее подписали?

М у ж ч и н а в ш л я п е. Ну зачем вы так, отец…

С т а р и к. А затем, что мы тогда не думали о справках, когда с бандитами дрались, когда на большую войну уходили.

Ж е н щ и н а (задумчиво). И у меня отец с войны не вернулся.

Т о л с т я к (заглядывает в сумку). Совсем все остыло. И что я начальнику скажу… И на футбол теперь не успею ко всему еще.

М у ж ч и н а в ш л я п е. Да, игра сегодня ответственная. Нас даже ничья не устраивает. (Старику.) А вы, отец, смотрите футбол?

С т а р и к. Глупость все это.

Т о л с т я к. Почему же вы так считаете? Сегодня каждый мало-мальски культурный человек обязательно интересуется футболом.

С т а р и к. Культурный?

Т о л с т я к. Вот именно.

С т а р и к. Тогда скажи мне, культурный человек, что было в Хельсинки?

Т о л с т я к. В Хельсинки? (Смотрит на мужчину в шляпе.)

М у ж ч и н а в ш л я п е. А, это вы насчет турнира боксеров?

Т о л с т я к (обрадованно). Так об этом я читал, семь наших в финал вышли.

С т а р и к. В финал?.. Эх вы, культурные люди, называется. Я вам о встрече на высшем уровне, а вы — про бокс…

Т о л с т я к. Нет, я не могу больше ждать. (Берет сумку, делает несколько шагов по направлению к дороге, потом все же возвращается.) Неужели автобуса сегодня совсем не будет?

С т а р и к. Ну, выгонит тебя твой начальник с работы. Что ты за специалист, если не можешь еду довезти. А вместо тебя другого возьмет.

Т о л с т я к. Вам смешно, а мне действительно придется нотацию выслушивать…

С т а р и к. Правда, и его тоже снимут — твоего начальника.

Т о л с т я к. Э-э, не знаете вы его, если так думаете. У него такие связи в городе — с ним, знаете, кто знаком?

С т а р и к. И этого снимут.

Т о л с т я к. А его за что?

С т а р и к. За то, что боится трогать таких, как твой начальник. Так ведь не может долго продолжаться. Так что спеши, а то приедешь, а твой начальник уже и не начальник.

Ж е н щ и н а (смотрит на солнце). Да… Похоже, опоздала я на утренний базар…

М у ж ч и н а в ш л я п е (Старику). А что вы на него так напустились? Надо своих детей учить. Или внуков.

С т а р и к. Учил бы — если бы были. Потому и за вас больно, что вы такие…

Ю н о ш а. А где они? Бросили вас?

М у ж ч и н а в ш л я п е. В суд надо на них подать. Никуда не денутся — найдут.

С т а р и к. Если бы было кого искать. Некого. Умерли они. В войну еще. Когда я на фронте был. А через несколько лет, когда я вернулся, и Мухарамхон моя — вслед за ними. Сердце не выдержало.

Ж е н щ и н а. Неужели с тех пор вы так и живете один?

С т а р и к. Не один. Они всегда со мной. Закрою глаза — они тут как тут. Мухарамхон и мальчики мои. Сидят и смотрят. И улыбаются. А я им все рассказываю — как день прошел, кого видел из знакомых.

Все замолкают.

М у ж ч и н а в ш л я п е (после паузы). Нет, такого безобразия я еще никогда не видел. Чтобы целый час — ни одного автобуса. В газету бы написать, чтоб навели порядок.

Ю н о ш а (Старику). Не переживайте, отец. Все еще будет хорошо.

С т а р и к. Ты так думаешь? Что ж, ты прав, скоро действительно я перестану переживать. Навсегда. Потому и тороплюсь помочь своему соседу. А тебе, сынок, спасибо.

Ю н о ш а. А мне за что?

С т а р и к. За доброе слово. За участие. Ты еще не зажирел душой, как некоторые.

Шум машины. Толстяк кидается на дорогу.

Т о л с т я к. Эй! Стой! Да остановись ты! Фу ты, сын шайтана…

Ю н о ш а. Знакомый?

Т о л с т я к. Родственник. Главное, ведь увидел меня — и отвернулся. Деньги с меня неудобно брать, а без денег везти неохота. Да отдал бы я ему эти три рубля — чтоб он ими подавился!

С т а р и к. А ты бы на его месте остановился?

Т о л с т я к. Конечно. Что мне жалко, особенно если по пути.

С т а р и к. Не уверен.

Т о л с т я к. Слушайте, ну что вы ко мне все время придираетесь? Что я вам сделал плохого? Других за бездушие ругаете, а сами людям настроение портите. И вообще, — кто вам дал право судить? Может, вы святой? И никогда не ошибались в жизни? И ничего вас не мучает? А? Только по совести.

С т а р и к (помолчав). Мучает.

Т о л с т я к (довольный). То-то.

С т а р и к. Но я тогда молодой был. Как он. (Кивает на Юношу.) На войне это еще было. В разведке. Я впереди шел, а друг мой сзади. Тихо было, я расслабился, и вдруг кто-то как навалится на меня из темноты. Я растерялся сначала, отпрянул в сторону, а потом спохватился — и назад. Да поздно. Нож, который предназначался мне, достался моему другу. С тех пор вот не могу спать спокойно, словно не фашист ударил его ножом, а я сам. Я, понимаете?

Т о л с т я к. Вы видите, отец, все могут в какой-то момент ошибиться. Он, вы, я… Со мной, кстати, тоже было примерно такое же. Я тоже тогда молодой был. В институт поступал, математику письменную сдавал. Задачу никак не мог решить. А впереди парень сидел из нашего кишлака. Я его толкаю — помоги, мол, друг. Ну, он мне и прислал свой черновик. А в этот момент подходит экзаменатор. Ну и… Короче, ему поставили двойку и выгнали. Почему-то они решили, что это он у меня просил шпаргалку.

С т а р и к. Как же ты поступил, когда его выгоняли?

Т о л с т я к. Как, как… Никак. Стал бы спорить — и меня бы выгнали. Ему от этого не легче было, а мне…

Ю н о ш а. А где он теперь?

Т о л с т я к. Он? В колхозе. Шофером работает. Так все ничего, только пьет.

С т а р и к. А совесть тебя не мучает?

Т о л с т я к. Из-за всех ошибок мучиться — лучше сразу умереть.

С т а р и к. Значит, спокойно спишь?

Т о л с т я к. А почему я должен спать неспокойно?

С т а р и к. А потому, что тот парень оказался благороднее тебя. Потому что в институте ты занял его место и сегодня живешь не своей, а чужой жизнью. Ты должен был бы работать шофером в колхозе, а не он. Ведь ты человек. Значит, у тебя есть разум. А не только брюхо — чтобы набивать его барашком. А у кого есть разум, тот стремится стать лучше.

М у ж ч и н а в ш л я п е. Вот тут я с вами согласен. Человек всегда должен стремиться к лучшему, на то он и человек. И все стремятся — по мере сил. Все хотят иметь хороший дом, дачу, машину. И, кстати, никто их не осуждает за это. А что тут такого — своим трудом наживать добро, чтобы детям после них было легче жить. Закон природы. Я вон тоже… В молодости любил девушку. Жуть как. И она меня. Дня не было, чтоб не виделись. Мать ее, старушка, каждую весну на праздник вышитый поясной платок дарила. Хотя почти уже ничего не видела — ощупью вышивала. Словом, все к свадьбе шло. Да… но, как говорится, шло да не дошло.

Ю н о ш а. А что помешало?

М у ж ч и н а в ш л я п е. Что помешало? Жизнь помешала. Перед свадьбой поехал я в город — купить что-то. И встретил там дочь председателя нашего колхоза. В кишлаке когда виделись, она даже не смотрела, гордая была. И хороша собой — цветок просто. А тут встретились, она меня — с предстоящей свадьбой, я — спасибо, мол. Она говорит — давай отметим это событие. Ну, думаю, давай. Зашли в ресторан. И вернулся я в кишлак через месяц. Моей невесты уж не застал — не выдержали они с матерью позора, уехали. Вот так…

С т а р и к. О чем же ты думал, ослиная твоя башка?

М у ж ч и н а в ш л я п е. О чем? Если честно, о ее новой «Волге»… Любовь, верность… Э, это все слова. Ну, женился бы я тогда на той — что было бы потом? Нас у матери восемь человек, я — старший, в институт поступать надо, о будущем думать. А тут семью кормить, дети пойдут — какая там учеба. Нет, правильно я все сделал, сейчас хоть на ногах прочно стою.

Ю н о ш а. Это предательство!

М у ж ч и н а в ш л я п е. Ладно, у тебя все впереди, можешь поступать иначе. Хотел бы я на тебя посмотреть лет эдак через пять-шесть.

Ю н о ш а. Я никогда не поступлю, как вы! Никогда!

М у ж ч и н а в ш л я п е. Ну…

Шум машины. Толстяк кидается к ней.

Т о л с т я к. Простите, но я не могу больше ждать…

С т а р и к. А, пусть едет, оставьте его.

Машина отъезжает.

Ничего, мы подождем. Ведь должен же он появиться, в конце концов, этот автобус.

Снова шум машины.

Ж е н щ и н а (поднимает сумку). Может быть…

М у ж ч и н а в ш л я п е. Нет, уж простите… (Кидается к машине.) Я тоже больше не могу ждать. У меня культурная программа…

Машина отъезжает.

С т а р и к. Пусть, пусть едет. Ему просто необходимо повысить в городе свой культурный уровень. (Женщине.) Теперь твоя очередь будет, дочка.

Ж е н щ и н а. Куда ж мне теперь ехать с такой зеленью, отец. Завяла уж вся. Ладно, пойду домой, самсу приготовлю. Надоест ждать — приходите. Лучше меня во всем кишлаке никто самсу не готовит.

С т а р и к. Спасибо, дочка. Обязательно зайдем, попробуем твоей самсы.

Ж е н щ и н а. Спросите дом Султаной, любой покажет. (Уходит.)

С т а р и к (смотрит на Юношу). О чем задумался, сынок?

Ю н о ш а. О том, что он, к сожалению, прав — этот, в шляпе. Я ведь тоже… У меня мать одна живет. Отец — он летчик был — погиб. Самолет спас, а сам… Конечно, ей трудно было одной — вырастить, дать образование. Но она это сделала. А я кончил институт и уехал. И оставил ее. Нет, она все понимает — работа. Но когда приеду — плачет. А сейчас заболела. Пришлось бросить все и приехать. В город вот еду — за лекарствами. Вот и получается: мы сознательными становимся, когда беда придет. Хорошо, если еще не поздно…

С т а р и к. Эх, сынок, да что ж ты раньше не сказал. Ты ж первым должен был уехать. У тебя мать больная, а ты в благородство играешь. С кем, главное? С карьеристом да с лоботрясом, которым только бы начальству угодить да время в городе убить.

Ю н о ш а. Ничего, отец, уедем.

С т а р и к. Так всегда, сынок: чужая мудрость не учит. Пока сам постигнешь, шишек на лбу понабьешь.

Юноша замечает на земле лежащую бумагу, поднимает ее, читает.

Что там?

Ю н о ш а. Ну, вы подумайте! Мы стоим, ждем, а оказывается, дорога-то — на ремонте.

С т а р и к. Ах, чтоб им! Что же, не могли на видное место повесить?

Ю н о ш а. Наверное, ветер снес.

С т а р и к. Что же получается? Мы горевали, что не уехали, а оказывается, радоваться надо было?

Ю н о ш а. Да, отец, только понапрасну время бы потеряли.

С т а р и к. А эти — думали, всех обманули, а сейчас обратно вернутся.

Ю н о ш а. А как же нам быть, отец? В город-то ведь надо.

С т а р и к. Там еще одна дорога есть — старая. Автобус, наверное, там и ходит теперь. Туда и пойдем.

Ю н о ш а. Это далеко?

С т а р и к. Мы все равно раньше их будем в городе. Пойдем, по дороге женщину захватим, она еще успеет на рынок. Недаром говорят: праведные пути не бывают короткими. Дай руку, сынок, я обопрусь…

Уходят.

Занавес.

Перевод с узбекского В. Азерникова.