«Любовь» и другие одноактные пьесы

Юозас Шикшнялис ТУМАН НА ПОЛОСЕ Пьеса в одном действии

КОСТАС КАЙРИС.

ЙОНАС — его сын.

МИХАИЛ ХОМУТОВ, МИША.

ЖЕНЩИНА.

СЛУЖАЩИЙ.

Действие происходит в наши дни.

Зал ожидания в аэропорту.

В мягких креслах сидят К о с т а с и Й о н а с.

Где-то за их спинами сидят д р у г и е п а с с а ж и р ы. Время от времени по радио передают сообщения. Иногда по сцене торопливо проходит с л у ж а щ и й аэропорта.

Й о н а с. Половина одиннадцатого, а они все молчат. Может, сходить спросить, когда начнется регистрация?

К о с т а с. Когда начнется — объявят по радио.

Й о н а с. Но ведь время вылета подходит, а они все молчат. Все же схожу.

К о с т а с. Сиди, в Москве еще успеем набегаться.

Й о н а с (после паузы). Знаешь, я все время думаю…

Г о л о с (из-за кресла). Думай про себя. Ты не один тут.

Й о н а с. Тут не гостиница, чтобы спать. Разлеглись…

Г о л о с. А что делать? Сутки уж сидим. И туман проклятый, чтоб его…

К о с т а с. Спите, спите, мы будем тихо.

Й о н а с (после паузы, тише). Так вот я говорю, что думаю все время, почему ты такой…

К о с т а с. Какой?

Й о н а с. Странный.

К о с т а с. Да ну тебя, спи лучше.

Й о н а с. Нет, ты ответь. Почему ты такой, а?

К о с т а с. Отстань, надоело.

Й о н а с. Нет, ты ответь: откуда у тебя эта ненормальная стеснительность? Ты даже время стесняешься спросить у чужого человека. Как же ты будешь в Москве? Там ведь придется просить, хлопотать, обращаться к чужим людям. Может, даже деньги предлагать. Ты же от стеснительности, отец…

К о с т а с. Хватит, не мешай людям спать. Разошелся.

Й о н а с. Нет, ты мне скажи — ты и на войне был таким же?

К о с т а с. Ну что ты пристал? Чего ты хочешь?

Й о н а с. Понять тебя.

К о с т а с. Придет время — поймешь. А пока отдыхай. Тебе нельзя утомляться. Побереги силы для Москвы.

Й о н а с. Нет, ну как ты мыслишь? Вот так вот, с улицы, можно сказать, попасть в институт? Туда же со всего Союза небось едут. И позаслуженней, чем ты.

К о с т а с. Коли ты такой умник, возьми сам попробуй.

Й о н а с. Я и не хотел, это ты придумал. Думаешь, в Москве врачи так и ждут меня?

К о с т а с. Ничего, как-нибудь да попадем.

Входит ж е н щ и н а, она взволнована.

Ж е н щ и н а (растерянно оглядывается). Господи, господи, когда все это кончится… (Костасу.) Извините, товарищ, вы не подскажете, где тут диспетчер или дежурный?

К о с т а с (огляделся, увидел вывеску, показывает). Вон там, видите?

Ж е н щ и н а. Где? А-а… Спасибо… (Уходит.)

К о с т а с (после паузы). А если ты уж так за меня переживаешь, то сидел бы дома и не садился бы за руль, не умея водить, — не пришлось бы таскаться по врачам.

Й о н а с. Я, что ли, виноват? Не надо пускать детей играть на мостовой — не стадион. Если б он не полез под колеса… (Усмехается.) Конечно, спасти одного пацана — для тебя это ерунда, ты ведь привык спасать народы и континенты.

К о с т а с. А без иронии?

Й о н а с. Какая уж тут ирония? Может, я это с завистью говорю.

К о с т а с. Честно сказать — бегать, искать знакомств в больницах… На фронте легче было.

Й о н а с. А зачем бегать, зачем искать? Ты — ветеран, тебе положено. Я бы на твоем месте…

К о с т а с. А на твоем — чего тебе не хватает?

Й о н а с. Я не про себя, я про тебя. Почему ты не пользуешься своими правами? Другие ведь пользуются. Ну а почему тебе хоть разок не попробовать? Думаешь, за твою скромность тебе бюст бронзовый поставят? Не поставят.

К о с т а с. А мне и не надо.

Г о л о с п о р а д и о. Уважаемые пассажиры, рейс на Таллинн из-за метеоусловий откладывается до ноля часов тридцати минут. Повторяю…

Й о н а с. Ну вот… В космос они могут, а на несколько сот километров…

К о с т а с. В космосе тумана нет. (Помолчал.) Вот я помню, как-то во время войны тоже вот такой туман был и произошла удивительная история…

Й о н а с (прерывает его). Послушать вас, так во время войны происходили только удивительные истории.

К о с т а с. Опять ирония?

Й о н а с. Да сколько можно?! Тошно уже от твоих этих историй. Столько лет прошло, забыть все пора, весь этот ужас, а вы все, наоборот, — раскрашиваете его в яркие цвета, особенно в розовый.

К о с т а с. Почему ты такой озлобленный?

Г о л о с (из-за кресла). Слушайте, вы когда-нибудь дадите нам поспать или нет?! Идите на улицу, если вам приспичило решать проблемы войны и мира. А здесь женщины и дети…

К о с т а с. Да-да, извините, мы больше не будем.

Пауза.

Появляются ж е н щ и н а и с л у ж а щ и й.

С л у ж а щ и й. Да вы на меня не кричите, гражданочка. Откуда я вам возьму билет? Вы видите, что творится? Шесть рейсов уже отложено, и еще два придется отложить. Туман. Так что… Вы не центр вселенной, не вокруг вас вращаются планеты, и не ваша беда самая большая.

Ж е н щ и н а. Но у меня… Я… (Пошатывается.)

С л у ж а щ и й. Что с вами?

Ж е н щ и н а. Нехорошо что-то…

С л у ж а щ и й. Этого еще не хватало. Пойдемте, я вас в медпункт отведу. (Уводит женщину.)

Й о н а с. Ну тип…

К о с т а с. А что он такого сделал? Помог женщине.

Й о н а с. Да? Это, по-твоему, называется помощь? Сперва палкой по голове, а когда упала — помочь подняться?

К о с т а с. Ох и злой ты, Йонас.

Й о н а с. Да ну? Твоя кровь.

Г о л о с п о р а д и о. Уважаемые пассажиры, рейс на Москву из-за густого тумана откладывается на ноль часов сорок пять минут.

Й о н а с. Ну, что я говорил!

К о с т а с. Да, похоже, придется немного подождать.

Й о н а с. Немного?!

К о с т а с. Ну что ж теперь делать — туман. Никто не виноват.

Й о н а с (почти кричит). При чем здесь туман?! При чем здесь туман?! Не из-за него же сидим — из-за меня!

К о с т а с. Йонас, будь человеком, помолчи. Это мы уже слышали. Только себе и мне нервы зря треплешь.

Й о н а с. А разве у тебя есть нервы?

К о с т а с. Почему ты меня мучаешь, Йонас?

Й о н а с. Я мучаю? Это ты из себя мученика строишь.

К о с т а с. Остынь, пожалуйста.

Й о н а с. Или в тебе соединились материнская и отцовская любовь?

К о с т а с. Йонас, ты соображаешь, что говоришь?

Й о н а с. А что, не так? Разве не из-за меня мы здесь сидим? Но ты делаешь вид, что виноват туман, ты кто угодно, но только не тот, кто действительно…

Г о л о с п о р а д и о. Уважаемые пассажиры! Рейс на Курган откладывается до семи сорока пяти минут. Повторяю…

К о с т а с. Народ все прибывает, скоро тут яблоку негде будет упасть.

Проходит с л у ж а щ и й, за ним идет М и х а и л Х о м у т о в.

С л у ж а щ и й. Поймите, гражданин, всем нужно, не только вам. Но мы пока у бога погоду не заказываем.

М и ш а. Но я два года в очереди стоял, два года! И завтра в двенадцать ноль-ноль должен быть в приемной клиники, понимаешь?! Иначе мне придется ждать еще три года. Понимаешь?! Но тогда уж мне никакое лечение не понадобится, меня уж земля будет лечить. Понимаешь?!

С л у ж а щ и й. Гражданин, я вам русским языком объясняю: отложены все рейсы.

М и ш а. Но я должен быть завтра утром в Кургане — хоть умри. Вы же приглашаете вон: «Летайте самолетами Аэрофлота». «Аэрофлот — это скорость и комфорт». Я вам поверил, а вы…

С л у ж а щ и й. Гражданин, надо было раньше думать, а не откладывать на последний день.

М и ш а. Да не мог я раньше, не мог! Курс лечения заканчивал.

С л у ж а щ и й. Что вы там заканчивали, меня не касается. Если я буду влезать в дела каждого пассажира, мне работать некогда будет.

М и ш а. А разве не в этом твоя работа — помогать пассажирам?!

С л у ж а щ и й. Гражданин, я вам все сказал. Мне некогда. Что вы пристали ко мне?

Вдруг поднимается Й о н а с. Он медленно, с трудом направляется к служащему. Подойдя, берет его за лацканы кителя.

Й о н а с. Слушай, ты, надутый индюк! Кто тебе позволил так разговаривать с людьми? Слушать противно!

С л у ж а щ и й (пытаясь освободиться). Вы что, с ума сошли?! Пустите! Какое вам дело, как я с кем говорю! Не с вами же! Пустите, вам говорят!

Й о н а с. Извинитесь сначала перед этим гражданином.

С л у ж а щ и й. Да я вам сейчас пятнадцать суток устрою, хулиган! (Вырывается, уходит.)

Миша, как завороженный, смотрит на Йонаса.

Й о н а с. Что вы на меня так смотрите?

Миша пытается ответить, но у него не получается.

К о с т а с. Йонас, иди сюда, что ты ко всем пристаешь?

Й о н а с. Сейчас. (Мише.) Так чего вы на меня глазеете?

Миша качает головой, снова пытается что-то сказать.

Может, я вам должен чего, запамятовал? Так вы скажите сколько — отдам.

М и ш а (с трудом). Иван…

Й о н а с. Что?

М и ш а. Иван… Не может быть…

Й о н а с. Гражданин, вы путаете.

М и ш а. Иван Сычев…

Костас, услыхав эту фамилию, вздрагивает, встает.

Й о н а с. А-а, вы Сычев? Очень приятно. А я Йонас Кайрис, будем знакомы.

М и ш а. Нет, этого не может быть… (Не заканчивает, потому что к нему подходит Костас. Оборачивается, смотрит на него, потом снова на Йонаса и снова на него.) Не может быть… Костя?

К о с т а с. Михаил… Узнал все-таки.

Они обнимаются и отходят.

М и ш а (кивнув на Йонаса). Его легче было узнать.

К о с т а с. Господи, сколько же лет, сколько зим?..

М и ш а. Много, Костя, много. Когда мы расстались?

К о с т а с. Вроде когда тебя ранило. Мы в Литву тогда вошли, да?

М и ш а. Точно. Под Игналиной это было. Но это оказалась царапина по сравнению с тем, как меня прихватило в сорок пятом, уже в Латвии.

К о с т а с. А меня под Клайпедой достало. Так вот и потерялись.

М и ш а (смотрит на Йонаса). А он вылитый Сычев. Помнишь Ваню?

Костас кивает головой.

У меня даже фотокарточка где-то сохранилась, мы втроем.

К о с т а с. Не стоит ворошить прошлое.

М и ш а. Почему это не стоит? Мы, кстати, перед ним все в долгу. Если бы он не принял тогда огонь на себя…

К о с т а с (тихо). Я тебе потом все объясню.

М и ш а. А чего тут объяснять, сержант Кайрис, нечего тут объяснять, просто у тебя короткая память оказалась.

К о с т а с. Да нет, не в этом дело. Просто… (Смотрит на Йонаса, замолкает.)

М и ш а. Клятвы давали, обещали…

К о с т а с. Миша…

М и ш а. А оказывается, достаток и спокойная жизнь быстро заглаживают не только раны, но и память. Да, огорчили вы меня, сержант Кайрис. (Хочет уйти.) Извините за беспокойство.

К о с т а с. Миша, что с тобой! Ты же слова сказать не даешь. Просто как спичка. Совсем не изменился.

М и ш а. Не надо, Константин. Встретились, разошлись — и общий привет.

К о с т а с (вполголоса). Не могу я при нем говорить, не могу, понимаешь.

М и ш а. Почему же это, интересно?

К о с т а с. Сейчас скажу… Ну и денек сегодня…

М и ш а. Что это с вами, сержант Кайрис?

К о с т а с. Брось, Миша, что это ты вдруг на «вы» стал… Я ж сказал — объясню, дай только прийти в себя.

М и ш а. Да я не требую никаких объяснений.

К о с т а с. Дело в том, что он действительно… сын Сычева.

М и ш а. Что?! Он? (Оборачивается.) Так что ж ты, старый хрыч, молчал?!

К о с т а с. Тише, умоляю, тише! Не мог я при нем говорить, не мог.

М и ш а. Так… (Догадался.) А-а… Тьфу ты, а я, дурак… Но как же так, что он ничего не знает?

К о с т а с. Ну так. Так получилось.

М и ш а. Но откуда у Сычева сын? Почему я ничего не знал об этом?

К о с т а с. Я сам случайно узнал, перед самой его смертью. Мы с ним в разведку пошли. Вошли в деревню, кругом пепелище, ни живой души, и вдруг видим — у колодца молодая женщина лежит, к груди ребенка прижимает. Подбежали мы, а они оба мертвые. Фашисты, отходя, расстреляли. Иван побледнел, сел на землю — не может дальше идти. Трясет всего. Тогда вот и рассказал, что дома у него осталась жена с маленьким ребенком. А потом, как предчувствовал, на другой день его… Словом, попросил, если что — чтоб я нашел их. Я ему — брось ты, мол, тебе жить да жить… А на другой день… Меня ранило, а его…

М и ш а (после паузы). Ну а дальше что было?

К о с т а с. После ранения демобилизовался, разыскал Валю — жену его, она, оказывается, про смерть его не знала, все ждала. Ну а потом, через несколько лет, поженились.

М и ш а. А сейчас она дома?

К о с т а с (помолчал). Нет ее, Миша.

М и ш а. Как, и она?

К о с т а с. Давно уже.

М и ш а. И второй раз не женился?

К о с т а с. Да нет, не получилось как-то. Да и перед Йонасом неудобно было. Он хоть и знал, что я… Но все равно, получилось, я как бы предал его. Так вдвоем и живем.

Подходит Й о н а с.

Й о н а с. Старички, чего это вы так… всухаря вспоминаете? Может, сбегать, принести чего, а? Ведь у вас, удивительных, полагается по такому случаю вспрыснуть.

К о с т а с. Перестань, Йонас.

Й о н а с. А чего? Я ж от чистого сердца.

К о с т а с. Перестань паясничать. Иди сядь.

Й о н а с. Ну как хотите, мое дело предложить. (Уходит.)

М и ш а. Что у него с ногой?

К о с т а с. И не спрашивай, целая история.

М и ш а. Он у тебя какой-то колкий.

К о с т а с. Это мягко сказано. Я уж совсем перестал его понимать.

М и ш а. А почему он говорит — удивительные?

К о с т а с. Это он нас, фронтовиков, так называет. С иронией.

М и ш а. Да-а… Плохо воспитал ты его. Не в духе, так сказать, наших боевых традиций.

К о с т а с (со вздохом). Это верно. Хотя старался как мог. Все, что имел, все ему отдавал. Думал, за нас троих отдаю. Думал, пусть растет, пусть станет человеком, пусть имеет то, чего мы не имели.

М и ш а. Да, трудно нынче с ними. Видно, слишком легко все им дается. Видно, их нужно не только по шерсти гладить.

К о с т а с. Да рука не поднималась.

М и ш а. А может, это оттого все, что он не знал…

К о с т а с. Да что ты, Миша! Не мог я сказать правду. Так я его еще как-то держал, а правду узнает — выпорхнет, как птичка из гнезда, поминай как звали. А один он человеком не сумеет стать.

М и ш а. Так мы ведь — не в гору, с горы. Дальше еще труднее будет. Небось твои старые раны дают о себе знать?

К о с т а с. Дают, проклятые, дают. Но я почему-то верю, что когда-нибудь туман в его голове рассеется все же. Вот в аварию попал, машину разбил… Да черт с ней, с машиной, — ногу сломал, инвалидом стал. И главное, меня еще во всем винит. Зачем, мол, ему машину купил. Зачем, мол, разрешил ездить без прав. Представляешь — я еще виноват!

М и ш а. А что, может, он прав. Действительно, зачем ты ему покупал машину? Заработал бы сам — по-другому относился.

К о с т а с. Наверное. Хотя, видит бог, я хотел как лучше. Ради Вали и ради Ивана. Чтоб они не сказали оттуда — что, мол, неродной, так жалею чего. А получилось все наоборот. И не знаю, что теперь делать.

М и ш а. А что, если все-таки сказать ему все как есть, а? Может, потрясение как-то подействует на него?

К о с т а с (подумал). Нет, Миша, не смогу. Может, ты и прав, но — не смогу. Поздно.

Входит ж е н щ и н а.

Ж е н щ и н а. Господи, господи, что же делать?

М и ш а. Что с ней, Константин?

К о с т а с. Не пойму. Всю ночь места себе не находит.

М и ш а. Может, ей помощь нужна? (Подходит к женщине.) Простите, вас кто-нибудь обидел? Может быть, я могу чем помочь?

Ж е н щ и н а. Я… Я… Даже не знаю… (Плачет.) Я уже ничего не помню…

М и ш а. Вы успокойтесь. И все по порядку…

Ж е н щ и н а. Разве здесь не ясно написано? (Протягивает телеграмму.)

Миша читает.

М и ш а (Костасу.) Сын попал в аварию, он на БАМе работает, а эти как глухие — нет билетов, и все тут.

Костас качает головой.

М и ш а (возвращает телеграмму). Ну что ж, все ясно. Сейчас попробуем решить вашу проблему.

Ж е н щ и н а. Но они клянутся, что на сегодня билетов нет. Предлагают только на среду, но как столько ждать!

М и ш а. Не беспокойтесь, если за дело берутся гвардейцы, не пропадете. Надо только понять, с кого лучше начать.

Мимо идет с л у ж а щ и й.

Эй, приятель!

С л у ж а щ и й (испуганно). Опять вы?! Что вам еще от меня надо?

М и ш а. Да погоди ты, не боись. (Берет его за рукав, тихо.) Слушай, есть дельце…

С л у ж а щ и й. Гражданин, отстаньте, я сказал. Будет посадка — объявят.

М и ш а. Да я не про это. (Слегка вытягивает из верхнего кармана пиджака десятирублевку.) Нужен один билетик, понял?

С л у ж а щ и й. Вы что, гражданин!

М и ш а (тихо). Я все понимаю, это только первая половина, так сказать, аванс.

С л у ж а щ и й (оглядываясь по сторонам). Не знаю, не знаю… Ничего вам не обещаю. Идемте посмотрим, вдруг случайно…

С л у ж а щ и й и М и ш а уходят. Женщина отходит. Костас возвращается к Йонасу.

К о с т а с. Как себя чувствуешь?

Й о н а с. Замечательно. Как только появился твой удивительный приятель, даже нога прошла. Рядом с вашими ранами — что наши…

К о с т а с. Йонас, Йонас, что ты понимаешь в людях. Миша — он же…

Й о н а с. Конечно, удивительный. Я ж и говорю.

К о с т а с. Он действительно удивительный человек, но почему-то в твоих устах это слово звучит как брань.

Возвращается М и ш а, с улыбкой потирает руки.

Ну что, достал ей билет?

Й о н а с. Да, удивительно живут эти удивительные люди. Есть у кого поучиться.

К о с т а с. Йонас…

Й о н а с. Главное — высокоморальные.

К о с т а с. Йонас, если ты не перестанешь…

М и ш а. Да пусть говорит, даже интересно послушать.

Й о н а с. Отец, ты бы тоже поучился. Взял бы пару уроков умения устраиваться. Может, нам тогда бы и не пришлось лететь неизвестно к кому.

М и ш а. Эх, парень, парень, туман у тебя в башке погуще, чем на поле. Ты что ж думаешь, я дал взятку? Смотри и учись. (Вынимает из кармана десятирублевку.)

Й о н а с. А меня не интересуют ваши махинации.

М и ш а. Это не махинации, это маленькая военная хитрость. С волками жить — по-волчьи выть. (Костасу.) Или, как говорил наш капитан: бить врага на его территории его же собственным оружием. Помнишь?

К о с т а с. Так он не взял? Или это другая десятка?

М и ш а. Та самая. И заметь — действует не хуже удостоверения ОБХСС. Объясняю фокус. Она у меня всегда наготове. Как вижу хапугу, а я их по глазам вижу, я ему сначала внедряю ее — нежно и с намеком на продолжение. А когда он сделает то, что обязан делать за свою зарплату, и начинает поглядывать выжидательно, тут я ему спокойно так, гражданин, скажите, пожалуйста, в вашем левом кармане не оказалось, случайно, десятки с таким-то номером?.. А номер у меня заранее выписан. Он бледнеет. Потом краснеет. Потом исчезает — как с вешних яблонь дым. Оле-оп!

К о с т а с (изумленно). Ну ты даешь, Миша…

М и ш а (мрачно). А как с ними иначе? (Йонасу.) Ну, как туман в голове — рассеялся немного?

Подходит ж е н щ и н а, она улыбается.

Ж е н щ и н а (Мише). Даже не знаю, как вас благодарить. Большое вам спасибо. Счастливо вам долететь.

М и ш а. Спасибо. Самому очень бы хотелось.

Ж е н щ и н а уходит.

К о с т а с. Ты куда летишь, Михаил?

М и ш а. Разве не говорил? В Курган, к Илизарову.

К о с т а с. А кто это?

М и ш а. Ну, ты совсем от жизни отстал. Он из калек делает артистов балета. Волшебник. Очередь к нему в клинику знаешь насколько вперед? Со всего мира едут. Большие люди.

К о с т а с. А ты что, тоже стал большим человеком?

М и ш а. Я был большим сорок лет назад. Как и ты. Больше не бывает.

Й о н а с. Значит, если сорок лет назад вы воевали, то сегодня отдай мое и не греши? И вас не смущает, что другой человек не может попасть туда только потому, что по возрасту не успел стать удивительным?

К о с т а с. Что ты мелешь?!

Й о н а с. Ах да, конечно, старые раны и все прочее. Но ведь это не может быть на всю жизнь.

М и ш а. Ты меня упрекаешь, что ли?

Й о н а с. Ну что вы, разве я имею на это право?

М и ш а. А ты не стесняйся, валяй.

К о с т а с (Йонасу). Если твой покой и их вон, который он защитил, — на всю вашу жизнь, то почему же благодарность за это должна быть короче?

Й о н а с (менее уверенно, но еще не сдаваясь). Но ведь не каждый за свой выполненный долг просит вознаграждение.

К о с т а с. Йонас, ты…

М и ш а. Погоди, погоди, какой долг, какое вознаграждение?

Й о н а с. А разве защищать Родину не святой долг?

М и ш а. Ах вот ты о чем… Мы защищали, не думая о вознаграждении. Но теперь…

Й о н а с. Теперь начали думать?

М и ш а (покачал головой). Хорошо, Сычев не слышит это. Перевернулся бы.

Й о н а с. Вот, еще одного откопали.

М и ш а. Еще одного? Тебе стоило бы поуважительнее произносить это имя.

Й о н а с. А мне до лампочки — Сычев, Мычев…

М и ш а. Сопляк! Это же…

К о с т а с. Миша, не надо! Это ничего не изменит!

М и ш а. Он должен знать.

К о с т а с. Миша, умоляю!

М и ш а. Иди ты со своей девичьей стеснительностью! (Йонасу.) Так вот, сопляк, хоть Сычев тебе и до лампочки, но он твой отец.

Й о н а с. Чего?.. Совсем из ума выжили? (Нервно смеется. Потом смотрит на Костаса.)

Тот отворачивается.

Отец, это правда?

Костас молчит.

Отец, это правда?!

К о с т а с (с трудом). Да, Йонас, правда.

Й о н а с. И ты… ты… это скрывал?

К о с т а с. Понимаешь… (Замолкает.)

Г о л о с п о р а д и о. Уважаемые пассажиры, объявляется регистрация билетов на следующие рейсы: двести сорок восьмой — Ленинград, двести пятый — Москва, двести первый — Красноярск, двести девяносто восьмой — Курган. Повторяю…

Мимо проходит ж е н щ и н а.

Ж е н щ и н а (Мише). Еще раз спасибо.

Миша в ответ кивает.

М и ш а. Ну что ж, пора и мне. Я не прощаюсь. Зарегистрирую билет и вернусь. (Уходит.)

К о с т а с (после неловкой паузы). Пошли, Йонас.

Й о н а с (словно проснувшись). Куда?

К о с т а с. Объявили регистрацию.

Й о н а с. Ну и что? Зачем теперь тебе со мной возиться? Мы чужие люди.

К о с т а с. Перестань, пошли.

Й о н а с. Неужели тебе мало этих тридцати лет. Ведь ты из-за меня светлого дня не видел. И все — от чужого человека.

К о с т а с. Опять ты за свое!

Й о н а с. Ну почему так поздно? И почему не от тебя? Ведь все иначе было бы…

К о с т а с. Не переживай, все будет хорошо.

Й о н а с. Что будет хорошо?

К о с т а с. Все… Твои ноги… Все…

Й о н а с. О чем ты говоришь? При чем здесь ноги? Почему я только теперь узнал?

К о с т а с. Йонас, успокойся. Пошли, регистрация заканчивается.

Г о л о с п о р а д и о. Уважаемые пассажиры! Заканчивается регистрация билетов на рейсы до Москвы, Кургана и Ленинграда. Пассажиров, не прошедших регистрацию, просим поторопиться…

К о с т а с. Слышишь? Пошли, нас ждут.

Й о н а с. Да-да, сейчас, я только в туалет. Я быстро… (Уходит.)

Возвращается М и ш а.

К о с т а с. Ну зачем ты ему сказал?

М и ш а. Раньше надо было это сделать, раньше. Может, он кое-что понял бы в жизни.

К о с т а с. Я хотел как лучше.

Г о л о с п о р а д и о. Уважаемые пассажиры! Объявляется посадка на самолеты, следующие рейсом до Москвы и Кургана. Повторяю…

К о с т а с. Но где же он? Миша, подожди, я схожу за ним.

Мимо идет с л у ж а щ и й. Увидев Костаса, останавливается, достает из кармана письмо.

С л у ж а щ и й. Гражданин, вы будете Кайрис?

К о с т а с. А что?

С л у ж а щ и й. Вам просили передать. (Отдает ему конверт, уходит.)

К о с т а с (достает письмо, пытается читать). Не вижу без очков. (Отдает Мише.)

М и ш а (читает). «Извини, отец, хочу впредь так тебя называть… Я многое понял, я принес тебе много хлопот и страданий. Извини. Я должен попробовать пожить сам. Когда пойму, что достоин тебя и Сычева, — вернусь». И все.

Г о л о с п о р а д и о. Гражданин Хомутов, вылетающий рейсом двести девяносто восемь в Курган! Просим срочно пройти на посадку…

К о с т а с. Миша, иди!

М и ш а. А ты как?

К о с т а с. Да как-нибудь…

М и ш а. Опять твое «как-нибудь»?

К о с т а с. Иди, Михаил, иди. И самолет и клиника — они ждать не будут.

М и ш а. А Йонас? Это ведь я затеял. Моя вина.

К о с т а с. Нет, Миша, нет. Если и есть чья вина, то моя. И мне расхлебывать.

М и ш а. Эх, Костя, было время, все пополам делили.

К о с т а с. Ну, когда это было…

М и ш а. Ты думаешь, оно прошло?

К о с т а с. Вспять только раки двигаются.

М и ш а. Нет, друг. Пошли искать твоего сына.

К о с т а с. А как же… твоя очередь? Твои ноги?

М и ш а. Не отвалятся. Столько ждали, еще подождут. Я не знаю, что ему в голову придет, этому дурачку.

Г о л о с п о р а д и о. Гражданин Хомутов, вылетающий рейсом в Курган. Просим срочно пройти на посадку. Повторяю…

З а н а в е с.

Перевод с литовского В. Азерникова.