Маньяк

Чикатило среди «знаменитостей»

«Мы с ним были по разные стороны Кремлевской стены, он — внутри, я — снаружи, в палаточном городке у гостиницы «Россия», с угнетенным народом, — говорил Чикатило. — И теперь, — возмущался он, — Лукьянова лечат, дают ему возможность писать стихи… А почему меня, истинного борца, ущемляют опять? Но вы увидите, я еще о себе заявлю. Я напишу такую книгу!»

Почти пять месяцев очень близко наблюдаю за Чикатило. На глазах он меняется то так, то эдак, происходит какое-то внутреннее его перерождение. В самом начале, пораженный хлынувшими на него потоками ненависти и презрения, ужаса родственников погибших, Чикатило замкнулся, будто захлопнулся в панцире, сидел с отвисшей челюстью, отключившись от окружающих совершенно, чтобы не слышать, не воспринимать. Зал постепенно, от заседания к заседанию, успокаивался, все меньше становилось родственников, как правило, не очень состоятельных людей, которым хоть и оплачивает государство дорогу, дает командировочные, но при подскочивших ценах этого явно не хватает. И ездить на суд ежедневно им просто не по карману.

Психиатр Александр Бухановский еще до суда провел несколько сеансов реабилитации с подсудимым, и тот постепенно пришел в норму, ожил, слушал обвинительное заключение, пытался что-то дополнить, но по процессуальному кодексу это не положено, слово ему должны были дать позже. И дали. Он говорил, потом надолго замолчал. Но однажды снова попросил слова. А я до того еще почувствовал: он его попросит.

Дело в том, что, наслушавшись подробностей убийств, его стали называть людоедом, зверем, другими словами, выражавшими крайнюю степень презрения. Попросив слова, он начал признаваться в убийствах, которые раньше отметал. И рассказывал во всех страшных подробностях: как откусывал у живых и проглатывал языки, соски молочных желез, кончики половых органов мальчиков, как грыз матки, вырезанные у живых женщин и девочек.

Рассказывая все это, он, не осмеливавшийся взглянуть в глаза жертве, теперь краем глаза все же следил за теми, кто его только что унижал. Он их пугал. Людей, которые пережили самое страшное потрясение тогда еще, при потере ребенка, уже трудно было привести в трепет, но он чувствовал в этой своей мести удовлетворение от того, что и страх, и ужас, и внутренний протест на лицах он явственно видел. В это время передо мной был уже не робкий, забитый Чикатило, а тот, кто в прижелезнодорожных густых чащобах терзал очередную жертву. Это был убийца, вдруг почувствовавший гордость силой своей.

Часто с началом судебного заседания у Чикатило возникала потребность говорить. Кажется, что несет околесицу — глухой его голос в зале с ужасной акустикой расползается. Регулярно я делал в блокноте заметки — его разговоры, часто об одном и том же. Уговорив охранника, стоявшего прямо перед Чикатило, включить диктофон, несколько раз записал полностью. Там много словесного мусора. Но есть и очень любопытное: Чикатило много раз говорил о Председателе Президиума Верховного Совета СССР Анатолии Лукьянове, сидящем после августовского путча в «Матросской тишине». Как о равном по рангу. О человеке, с которым вместе должны были разрабатывать политику и иметь одинаковый политический вес. Но так получилось, что сражались они, к торжеству Чикатило, друг против друга.

«Мы с ним были по разные стороны Кремлевской стены, он — внутри, я — снаружи, в палаточном городке у гостиницы «Россия» с угнетенным народом, — говорил Чикатило. — И теперь, — возмущался он, — Лукьянова лечат, дают ему возможность писать стихи… А почему меня, истинного борца, ущемляют опять? Но вы увидите, я еще о себе заявлю. Я напишу такую книгу! Да она у меня уже есть… Все позавидуют. Да вы и сейчас мне завидуете».

Не дает ему покоя та, давняя мечта о славе, об известности. Было ясно: он себя представляет совсем иначе, чем воспринимаем мы, посторонние. И, став волею судьбы в центре печального, страшного в своей сути процесса, Чикатило начинает примерять на себя непонятно какую славу. Я, наблюдая за ним, жду, когда выявится, какую именно славу он вознамерился снискать себе теперь. Когда он рассказывал о новых убийствах — почувствовал: на кого-то он может навести страх. И он ловил момент, чтобы «добавить».

Его спрашивают участники процесса: неужели так ни одна жертва и не оказала ему сопротивления? Чикатило, кажется, искренне удивляется этому, смотрит на судью, задавшего вопрос, как на ненормального. Молчит, сделав и без того узкие губки еще тоньше. Длинный его нос, кажется, удлиняется. Чикатило просто обескуражен таким глупым вопросом. Вся эта гамма чувств выразилась в какой-то еле заметной волне, пробежавшей по лицу, вроде улыбки: злой, насмешливой, даже яростной. Но так, легкая волна — я уж его лицо изучил, знаю и по рассказам защитника Марата Хабибулина, и многие месяцы проведшего с Чикатило один на один следователя прокуратуры Амурхана Яндиева. Благодаря им, и я научился быстро определять смены настроения подсудимого по таким вот слабым проявлениям. Делая вид, что такой вопрос и ответа не стоит, Чикатило, худой, какой-то весь прозрачный и даже при росте 180 сантиметров кажущийся маленьким, невидным, невзрачным и даже ничтожным, отводит в стороны тонкие локотки, будто им мешают прижаться и телу мощные бицепсы чемпиона-тяжеловеса, наклоняет голову и уже не тем своим обычным тихим голоском, а каким-то другим, более низким, покровительственно спрашивает:

— А куда им было деваться? Я как на-ва-люсь всей своей массой, а ну — сто килограмм, даже больше… Куда-а там!..

Он безнадежно машет рукой, рубашка в оранжево-черно-белую клетку с надписью «Олимпиада‑80» при этом болтается, как на вешалке, на этих худых, прозрачных, желтоватых мощах. Но какая вера в его движениях: и в свою мощь, и в значительность. Он уже уверовал в себя и теперь не закрывается при появлении репортеров с камерами и не несет обычную галиматью: когда появляются камеры, он незаметно на себе все поправляет, раздвигает плечики — Чикатило начал не только понимать, что становится знаменитостью. Он создает образ преступника сурового и непроницаемого.

А мне все рассказ нашего земляка, Антона Чехова, вспоминается в таких случаях, когда я вижу эти приготовления Чикатило к съемкам. В одном его рассказе есть герой: ничтожный, забитый, маленький человек, мечтающий стать известным. И вот однажды он попал под извозчичью пролетку. Об этом появилась строчка в разделе хроники городской газеты. Прочитавшие сочувствуют, а он — с гордостью показывает: о нем в газете написано.

У Чикатило — один к одному. Мечтавший об известности политического деятеля, чуть ли не первого в стране — задатки, по его мнению, имел колоссальные, — Чикатило шаг за шагом смирился со славой совсем иного толка, и даже гордиться стал. Несколько раз в записях встретил фразу:

— Обо мне весь мир говорит… А вы — ничтожный ассириец, мафиози, пытаетесь меня ущемить… — указывал он на судью Леонида Акубжанова.

В книге рекордов Гиннесса отмечен ряд фигур, выделяющихся жестокостью и невероятным числом жертв. Чикатило утверждает, что у него их, пожалуй, за семьдесят. У Педро Алонсо Лопеса, отмеченного в книге рекордов — 300 девочек, так он сам признал, а нашли останки 53 детей, тут у них с Чикатило равенство. Названный в той же книге немецкий убийца Бруно Людке признал 85 жертв. Можно привести немало примеров из этой и других книг, посвященных данному вопросу, но число примеров не меняет сути: самые страшные из убийц — сексуальные. И на нашем суде психиатры отмечали: сексуальных убийц отличает единственное — число убитых.

Сейчас в Соединенных Штатах находится под судом каннибал Джеффри Дамер, «серийный», сексуальный убийца. Они с Чикатило по времени преступлений «работали» плечом к плечу, только по разные стороны планеты. Начали тот и другой в 1978 году. Правда, Чикатило задержали в ноябре 1990 года, а Дамера — годом позже. Темпы у них тоже были разные. У Дамера 17 жертв. Частями тел их были буквально забиты холодильники и морозильники — Дамер ел свои жертвы, а кроме того, получал удовольствие от вида расчлененного тела, законсервированных половых органов, кистей рук. Разный у них только ритуал, фетиши, у «серийных убийц». Главное же одинаково — к наслаждению идут единственным путем — путем преступления.

В одной из глав я назвал Анатолия Сливко, к которому обратился за консультацией следователь Виктор Бураков. Почему к нему, изощренному убийце, поехал следователь за помощью?

«Серийный» Сливко, в компании которого оказался и Чикатило, оставил после себя 17 жертв ритуальных убийств. Изучив его преступление, Бураков надеялся выйти на другого убийцу. Анатолий Сливко жил в Сибири с матерью. Отца у него не было. Как и Чикатило, его беспокоила слабая потенция, ставшая особенно заметной после того, как, отслужив в армии, вернулся домой. Это угнетало, унижало, однако приходилось мириться.

Но в жизни человека порой властвует случай. Такой был и у Анатолия. Шел он однажды по улице своего города, увидел толпу, подошел, пробрался вперед, и перед ним открылось неожиданное, трагическое: на мостовой лежал мальчик — жертва уличного происшествия. У него было прекрасное лицо. Удивительно чистая, выглаженная школьная форма: белоснежная рубашка, пионерский галстук, черные брюки и черные ботинки с блестящими массивными носками.

Когда глаза остановились на этих ботинках, а потом на крови, у Сливко произошел оргазм. Для него это было неожиданным потрясением, после которого он так и не смог прийти в себя. Уговорил мать уехать из этого города, сменить место жительства. Он бежал от этого непонятного, потрясшего его.

В городе Невинномысске Ставропольского края Анатолий устроился работать слесарем на местном химзаводе. Но, как оказалось, убегая как угодно далеко, от себя не убежишь. Еще не отдавая отчета в том, что делает, Анатолий организовал туристический клуб для школьников на общественных началах. Этому делу он отдавал себя без остатка. На свои деньги покупал для ребят школьную форму. Она уже стала другой, чем у того мальчика, но Анатолий доставал ботинки старого образца с массивным носком, сам начищал их до блеска, гладил рубашки и пионерские галстуки.

Не только родители, но и педагоги заметили его старания. Шло время. Сливко было присвоено звание Почетного учителя, потом и Заслуженного учителя РСФСР. Отмечалась при этом его индивидуальная работа с каждым ребенком.

А она принимала опасный характер. Одев мальчика с иголочки, разгладив каждую складочку, Сливко начинал проводить эксперименты, «воспитывать» в нем стойкость и мужество: ставил подставку, засунув голову мальчика в петлю, потом выбивал опору из-под ног ребенка. И — мгновенно вынимал из петли. Дикий ритуал? Но, приводя мальчика в сознание, делая искусственное дыхание, совершая другие манипуляции, Сливко получал половое удовлетворение точно так, как это произошло в далеком сибирском городе.

Но мальчиков ему все же было жалко. Он еще осознавал опасность для них таких экспериментов. Однако мысли о том, что их надо прекратить, у него уже не было. Сократить — да, было. Купил фотоаппарат, снимал всю процедуру. Затем, рассматривая фотографии, воспроизводил ритуал в воображении, и это успокаивало. Приедалось, нужна «свежая» картинка — ритуал повторялся. Сливко купил кинокамеру и получил живое изображение, оно действовало дольше, и все же требовалось «обновление».

Некоторых мальчиков оживить не удавалось. Надежно прятал трупы. Почти так же, как и Чикатило, — закалывал в лесополосах. Однажды, выбив опору из-под ног, увидел, что подросток прикусил губу, пошла кровь, и у Сливко тут же наступил оргазм. Ему хотелось повторения ощущения. Взял ножовку и отпилил блестящий носок ботинка, смотрел, как из ступни вытекает красная струя. Кинокамера продолжала работать, а Сливко получал наслаждение.

С тех пор он никогда не оживлял детей, «работал» всякий раз ножовкой, распиливая свои жертвы на части, разбрасывая, закапывая в чащобах. С 1964 по 1985 год пропадали мальчики. Милиция, конечно, заметила, что все они — члены туристского клуба. Обыски и поиски, однако, ничего не дали, как и установленное за Сливко наблюдение. Но однажды на работе, когда следователь приблизился к шкафу с красной стрелой и надписью: «Не трогай — убьет!», Сливко изменился в лице. Это заметили. И извлекли из-за дверцы школьную форму, фотографии, видеокассеты…

Сливко и Чикатило многие годы почти рядом, один в Ростовской области, другой — в соседнем Ставропольском крае, создавали себе славу суперубийц. Кажется, они попали в десятку самых-самых в мире.

Чикатило объясняет: он резал половые органы, вымещая зло за свое бессилие. Получал не только половое удовлетворение, но снимал напряжение, на время избавлялся от чувства тяжести и неполноценности.

Чтобы жертва ничего не заметила, не почувствовала, шел всегда впереди. Неожиданно набрасывался, наносил удар, обездвиживал. Свалив, начинал действовать ножом. Аккуратно наносил удары, чтобы не убивать сразу. В какой-то момент нож выполнял роль как бы полового члена: обычно в верхней части тела эксперты находили раны, в которых клинок, не выходя на поверхность, совершал до двадцати возвратно-поступательных движений. А когда все было кончено, Чикатило собирал одежду, разрывал, разрезал ее на части, ходил вокруг и разбрасывал. Закончив, принимался за обувь.

Однажды мальчишка оказал сильное сопротивление. Укусил за палец так, что сломал его. Ударил по ноге — Чикатило долго хромал. Но этот мальчик принес ему наибольшие ощущения. Торжествуя победу, Чикатило, убивший ребенка часов в пять вечера, всю ночь кружил в роще, ломая ветки, разрывая одежду, разрезая на куски обувь. Потом, удовлетворенный, вышел к Казенному ставу — так пруд называется, — отмыл кровь, привел себя в порядок, нашел пенек, сел, долго еще переживал моменты торжества. И только в пять часов утра покинул рощу, чтобы выйти и шестичасовой электричке.

Чикатило арестован. Но где-то под Вашингтоном действует подобный сексуальный маньяк, которого газетчики называют «Убийца Зеленой долины». На его счету уже около сорока жертв.

После очередного судебного заседания говорили об этом с психиатром Александром Бухановским. Я высказал ему сомнения: в Америке совершенно другие условия, иная жизнь, не может ли оказаться разработанная им методика там просто бессильной?

— А пусть ФБР обратится но мне. Я готов испытать свою методику, устроить ей международную проверку. И окажу помощь, в этом я уверен. Психиатрия не знает границ. Для нее есть только человек, в каких бы условиях он не жил: хороших, плохих или вообще ужасных — какая разница? И в одинаковой ситуации одни остаются здоровыми, сохраняют нравственное лицо, другие надламываются…

В последние годы на нас хлынул поток сообщений о разного рода преступлениях. Немало получаем информации и о всевозможных случаях сексуального беспредела. В обществе нарастает тревога, угнетает чувство постоянной опасности. Но надо иметь в виду: убийства, изнасилования, в том числе детей, были всегда, но только об этом молчали, создавая картинку безоблачного, благоденствующего общества. С началом гласности просто стали об этом говорить, отразили истинное состояние дел — и в этом вся правда.

Но самая страшная правда для каждого отдельно взятого человека в том, что вокруг его дома ходит маньяк в образе обычного рядового человека, семьянина, имеющего детей и внуков, любящего и любимого, в воспаленном воображении которого засела одна идея. Ради нее он готов убивать, убивать, убивать.

Откуда на нас такая напасть? И есть ли хоть какие-нибудь средства против эпидемии убийств, способных в любой момент отнять у семьи близкого человека. Кто знает?