Маньяк

Падение

Как он шел сюда, крепкий, совестливый деревенский мальчишка, которого сверстники называли «Андрей-сила»? Хотел ли закончить путь за этой вот решеткой, как зверь, выставленный в зоопарке?

В зале № 5 все так же хлопочут врачи, приводя в чувство вдруг побелевших людей. Все так же напряженно, не отрывая глаз от клетки, сидят родители, потерявшие детей. Многие стараются до появления в проходе судьи и народных заседателей каким-то способом выразить всю свою боль и ненависть к тому, кто их обездолил.

Но судья Леонид Акубжанов, похоже, начал овладевать обстановкой, поняв, что вводить в зал подсудимого до начала заседания — значит до предела взвинтить обстановку, при которой потом работать крайне трудно, почти невозможно. Теперь только после того, как суд занимает места, он подает знак конвою: раздаются гулкие шаги, лязг железной решетчатой двери, которая захлопывается за Чикатило.

Как он шел сюда, крепкий, совестливый деревенский мальчишка, которого сверстники называли «Андрей-сила»? Хотел ли закончить путь за этой вот решеткой, как зверь, выставленный в зоопарке? Разумеется, нет. Другие, великие устремления исповедовал он, когда учился в Ахтырской средней школе Сумской области. Этот период — 1944–1954 годы. Напомню: в сорок четвертом война еще не закончилась. «Все — для фронта, все — для Победы!» Мы все жили тогда под этим лозунгом. Его мать, боровшаяся за то, чтобы Андрей и его сестра Татьяна выжили, последние силы отдавала работе. Не дай Бог, если в ведомости не появится «палочка», обозначающая выхододень. Это расценивалось как предательство. Жили они очень бедно. Одежду детям покупать было не на что, они ходили в латаном-перелатаном, перелицованном, в лучшем случае — сшитом из старых вещей. Но Чикатило заявил на суде, что именно эта бедность и рождала в нем упрямую мечту о высокой политической карьере. Он говорил: «Я твердо верил: буду не последним человеком. Мое место в Кремле…»

Но пока была школа. Не надо иметь много фантазии, чтобы представить, как бы реагировали на такое заявление его сверстники. Вечно голодные, как и он, ребятишки, забившись куда-нибудь в кусты или за сарай, шепотом обсуждали серьезнейший вопрос, а не голодает ли вождь и учитель товарищ Сталин и чем его, интересно, там кормят…

В уголовном деле следствие собрало обширнейший материал о житии Чикатило. Учителя и его сверстники отмечают: был замкнут, старался держаться в стороне от других. Ни с кем не дружил. А мог ли он с кем-то или кто-то с ним дружить? Вряд ли: над ним висело чувство несмываемого позора и вины перед Родиной: отец его, попав на фронте в плен, был «изменником, предателем и трусом», а Андрей — сыном труса. Чикатило и сейчас, пожалуй, охотнее говорит о своих преступлениях, нежели об этом «позоре» своей семьи: стереотипы устойчивы. Он так рассказывает о своем детстве:

«…В сентябре 1944 года пошел в школу. Был слишком стеснительным, робким, застенчивым, был объектом насмешек и не мог защищаться. Учителя удивлялись моей беспомощности: если у меня не было ручки или чернил, я сидел и плакал. Из-за врожденной близорукости я плохо видел написанное на доске и боялся спросить. Очков тогда вообще не было, к тому же я боялся клички Очкарик, стал их носить только в 30 лет, когда женился… Слезы обиды душили меня всю жизнь.

…Старался учиться хорошо. В 1952 году, в девятом классе, являлся редактором школьной газеты, агитатором, политинформатором, членом школьного комитета комсомола.

…Я видел, как играли мои ровесники. Ребята щупали девушек. Но я мечтал о высокой любви, как в кино и книгах. Если ко мне подсаживалась девушка, я стеснялся, не знал, как вести себя, робел, дрожал, старался подняться и уйти со скамейки… Я видел один выход: проявить себя в науках, в труде и ждать высокой любви».

Невольно проникаешься состраданием к этому робкому юноше, которого постоянно мучит сознание собственной неполноценности. В селе Яблочное то же самое рассказывали о нем учителя и сверстники, и тоже не без сочувствия. Но тут же начинаешь вдруг понимать весь ужас такого сочувствия тому, кто перешагнув от робости к насилию, принес страшную беду стольким людям.

Думаю, можно поверить его исповеди об одном случае, который, как мне кажется, из ключевых в его судьбе. В показаниях на суде ростовский психиатр А. Бухановский разъяснил механизм закрепления в психике человека тех или иных убеждений или поступков. Он привел пример с героином:

— Представьте себе: человек принял первую дозу. Понравилось, но он понимает страшную опасность повторения, которое может превратиться в устойчивую потребность. После первых доз человек сам выбирает, в его руках решение: продолжать или прекратить. После пятой дозы решает уже не человек, а героин — приобретена устойчивая потребность организма, и субъект уже бессилен руководить своими поступками.

Берусь утверждать, что именно о первой такой дозе, только сексуальной, и рассказал Чикатило:

«…Весной 1954 года, я был уже в десятом классе, однажды я сорвался. К нам во двор зашла тринадцатилетняя девочка, из-под платья у нее выглядывали синие панталоны… Когда я сказал, что сестры нет дома, она не уходила. Тогда я толкнул ее, повалил к сам лег на нее. Я ее не раздевал и сам не раздевался. Но у меня сразу наступило семяизвержение. Я очень переживал эту свою слабость, хотя никто этого не видел. После этого своего несчастья я решил укротить свою плоть, свои низменные побуждения и дал себе клятву никого не трогать, кроме своей будущей жены».

Потом от жены мы узнаем одно удивительное на первый взгляд обстоятельство. Когда она ласкалась к нему, он, строго на нее прикрикнув, разъяснял, что половые органы у человека не для утех и наслаждений, а исключительно для зачатия, для рождения детей, иного предназначения у них нет.

Ну а что, собственно, тут удивительного? Человек пытается осмыслить загадку своего появления на свет. Он подрастает, его многое интересует, он задает вопросы. Но кому? Мать он не видит: она приходит — он уже спит, уходит — он еще спит. Тогда так работали. Ну, улучит момент, спросит все же. Ответит: «В капусте нашли». Должна бы помочь, как во всем цивилизованном мире, школа. Но в советской школе не принято было рассматривать эти «стыдные» вопросы, в учебниках о них говорилось вскользь и так невнятно, что пожалуй, именно учебники могли закрепить в его сознании понятие исключительно о «детородном» предназначении половых органов. Может, лишь в последние годы чуть приоткрылась завеса, да только чуть: беспредельную сексуальную безграмотность наших людей отмечают и свои, и зарубежные специалисты, и, главное, мы сами о ней прекрасно осведомлены. Каждый отдельно взятый человек на эту дорогу продирается через свои кусты, куда выйдет — зависит от случая. Знай Андрей об этих проблемах побольше, наверное, не стал бы и ту клятву давать, после случая с соседкой. Укрощение естества — насилие. Плотью, эмоциями лучше все же управлять не насилием, а разумом, что не одно и то же: разум ищет гармонии и согласия, насилие рождает только насилие, его и требует снова и снова.

Гармонии искал и Чикатило. Рассказывает его односельчанка:

«…В селе Яблочное, недалеко от нас жила семья Чикатило. Я подружилась со своей ровесницей из этого дома Таней. Ее брат Чикатило Андрей учился в Москве. Когда он приехал на каникулы, мы с ним познакомились и стали встречаться, продолжалось это полтора месяца. Андрей был ласковый, добрый… Один раз у меня дома решили с ним вступить в связь, но у Андрея ничего не получилось. В другой раз мы ходили к его родственникам в село Майское. По дороге на лугу Андрей снова сделал попытку… Но у него опять ничего не получилось».

Попытки подобного рода у него были и раньше и позже. И не встретилась ему опытная женщина, которая бы знала простую истину: хочешь иметь сильного мужчину, скажи ему, или хотя бы дай понять ему, что он — сильный мужчина. Чикатило хоть и дал тогда клятву, а естество не переборешь, он пытался вступать в контакты. Это привело лишь к молве о его слабости, к злым пересудам, смеху над тем, что являлось личной трагедией, убедившись в которой человек в нашем неустроенном обществе, особенно молодой, нередко ищет веревку да перекладину.

Но Андрея минула чаша сия. Он помнил о втором своем предназначении и старался. В то время мало кто «вытягивал» школу. А он очень хорошо ее закончил и с сознанием: «В любви не везет, так в другом — точно». Уехал поступать на юридический факультет университета именно в Москву, где, как он был убежден, он осуществит высокое предназначение…

Следователь прокуратуры Амурхан Яндиев, подробно знакомившийся с этой страницей жизни Чикатило, рассказал мне:

— Представьте себе: деревенский мальчишка приехал в Москву с чемоданом книг, в городе знакомых нет, жил на вокзале, там же готовился к очередному экзамену, шел в университет и отлично сдавал. Удивительная целеустремленность. И вдруг обнаруживает, что в списках зачисленных его нет. Представьте, как он робко зашел к председателю приемной комиссии, чтобы узнать, в чем дело. Разумеется, он не стал поднимать скандал в связи с тем, что сдавшие хуже зачислены, а он нет. Спросил, ему ответили: «Не прошел по конкурсу». Молча повернулся и уехал. Уже дома директор школы ему грубовато-бесхитростно объяснил: «Дурак ты, что вообще поехал поступать. У тебя же отец предатель…»

Но в Ахтырское училище связи Чикатило приняли, он его окончил, по комсомольской путевке уехал прокладывать телефонно-телеграфные линии в Свердловской области, работая там, поступил на заочное отделение Московского электромеханического института, окончил два курса и его «забрили» в солдаты. Демобилизовался в 1961 году, приехал в Ростовскую область, поступил работать на Новочеркасский узел связи.

«…И здесь не обошлось без позора, — рассказывал Чикатило. После обеда мы отдыхали рядом с линией связи, в лесопосадках… Я отлучился… Когда вернулся из зарослей, бригадир всем объявил: «Андрей ходит туда, чтобы заниматься мастурбацией». Оказывается, из-за своей близорукости я его не заметил… Сгорал от стыда, из-за слабости в свои 25 лет…»

Он уехал из Новочеркасска в районный центр — слободу Родионово-Несветайская, стал работать техником радиоузла, из Сумской области перевез сюда родителей, сестра и познакомила его с будущей женой.

Она потом будет рассказывать:

«С мужем, А. Р. Чикатило, я познакомилась через его сестру Татьяну. До свадьбы никаких интимных отношений между нами не было. С первой же брачной ночи я почувствовала у него слабость, он не мог ничего совершить без моей помощи. Тогда я воспринимала это как застенчивость или скромность с его стороны. Но такое состояние продолжалось 15–20 лет нашей совместной жизни… Последние шесть — семь лет мы с ним почти не состояли в близости…»

Однако разрядка ему была нужна. Читая документы, слушая специалистов в суде, умеющих выявить даже невидимые линии поведения, начинаешь осознавать, что там, во дворе старого дома в селе Яблочное, где повалил он на землю маленькую девочку, принесшую ему минутное облегчение, кроются истоки перерождения робкого юноши в насильника, выбиравшего объектом насилия беззащитную жертву. Становится понятным, почему он, имея техническую специальность, уже утвердившись в ней, вдруг ни с того ни с сего поступил учиться заочно в Ростовский государственный университет на филологический факультет, где и наши пути с ним пересекались в одних и тех же коридорах и в аудиториях во время сессий на ул. Горького, 88. Не секрет, что мы, журналисты, засматривались на «филологинь», среди которых Чикатило и еще несколько парней на весь факультет в богатом розарии терялись, мы их просто «в упор не видели». Кто мог предположить, что один из них решил стать учителем лишь потому, что случай в селе Яблочное отложился на психике и стал болезненной идеей, диктующей ему даже выбор профессии. Это подтверждают своими исследованиями психиатры: «Андрей-сила» не сам выбрал этот путь, та девочка врезалась живой картинкой в память, и само естество, тогда получившее разрядку, теперь вело его. Он, сам того, быть может, не сознавая, стремился изучать таких, как она, ближе, проникнуть в их психологию, научиться свободно управлять. Он устраивается на должность председателя районного комитета физкультуры и спорта, где, он точно знал, нужно будет общаться с подростками в разных ситуациях, выезжать с ними в командировки на соревнования, спартакиады… Затем — учитель русского языка и литературы, воспитатель в школе-интернате № 32, позже в городском профессионально-техническом училище № 39 города Новошахтинска, в таком же училище в городе Шахты. Показания многочисленных свидетелей по делу Чикатило весьма одноплановы: в школе-интернате проявлял нездоровый интерес к ученицам. Под видом оказания помощи при выполнении письменных работ подсаживался к ним «и трогал за различные части тела»… Неожиданно заходил в комнаты девочек в тот момент, когда они раздевались, чтобы лечь спать. Когда оставался один среди девочек, становился шальным… Бывшие его ученицы, сейчас уже взрослые женщины, отмечают: Чикатило постоянно через карманы брюк занимался онанизмом, за это его учащиеся откровенно дразнили…

Работая с детьми, он сделал для себя неожиданное, поразившее его открытие: некоторые шестнадцатилетние дети живут меж собой обычной, нормальной половой жизнью. Его уязвило, что они, дети, все это могут, а он, взрослый человек с высшим образованием — не может. Открытие приводило в ярость, но любопытство было сильнее, он подсматривал, убеждался, что все так и есть, что процесс совокупления происходит совершенно открыто, бесстыдно-завораживающе. Он знал, что подростки знают о его знании. Вел себя теперь смелее, агрессивнее, как бы имея право. Однажды повел детей на пруд: отдохнуть, искупаться, позагорать. Одна из девочек, довольно хорошо уже оформившаяся, уплыла от всех и там, вдали, плескалась, нежилась. Он поплыл к ней, громко, чтобы слышали другие, выговаривал ей, что опасно так далеко заплывать, что он не хотел бы отвечать за каждого, кто так и норовит утонуть. Изображая разгневанного воспитателя, призванного следить за порядком и, делая вид, что прогоняет к берегу, стал всю ее грубо ощупывать. Она закричала. «Я почувствовал, — говорил он на суде, — что закричи она громче, и у меня начнется это… наслаждение… Я стал ее больно щипать… Она, вырываясь, кричала неистово… И сразу у меня все началось». А девочки, теперь они женщины, показывают: он требовал, чтобы она кричала громче. Когда она закричала, он вскоре от нее отстал.

В судебном порядке Чикатило предъявлялся и такой эпизод. Под предлогом проведения дополнительных занятий он оставил в классе после уроков одну из девочек. И закрыл дверь на ключ. Потом приставал к ней, срывал одежду. Она кричала. Он испугался что услышат, ушел, запер ученицу в классе, думал, успокоится, все образуется. Но девочка убежала через окно, все рассказала родителям. И был скандал. Чикатило пришлось сменить место работы.

На новом месте объектами его пристального внимания были мальчики. Один из них, проснувшись однажды ночью, обнаружил, что над ним склонился Андрей Романович и трогает его половой член. Такое повторялось и с ним, и с другими мальчиками, учащиеся перестали его уважать и даже замечать, дисциплины не было никакой, среди ребят шли устойчивые разговоры: Андрей Романович «педик», «озабоченный» и занимается онанизмом…

А Чикатило подходил к тому пределу, когда малая доза «сексуального героина», о которой говорил психиатр А. Бухановский, была уже недостаточна. Но с мальчиками он не получал и этой малой дозы. Он стал слоняться по другим школам, заглядывал, а то и заходил в туалеты, «прикармливал» девочек жевательной резинкой, прижимался к девушкам в трамваях и автобусах…

Однако он продолжал еще верить в свое высокое предназначение, и в «этой» своей жизни старался расти до предназначенной ему высоты. Одолел четыре факультета университета марксизма-ленинизма. Читал лекции. Сотрудничал с местными газетами: как ни странно, писал на темы морали. Но тот, другой Чикатило в нем, уже переступил многое в законах морали и нравственности, в его сознании многое перекосилось. Чикатило, уверовавший в свое высокое предназначение, уступил другому, тому, которого звала вперед сексуальная идея. Его падение продолжалось…