Маньяк

Встать, суд идет!

…Его появление было для всех неожиданным: гулкий стук сапог по деревянной, скрытой барьером лестнице, ведущей прямо к клетке снизу, лязг металла… И за решеткой появился он: худощавый, бритоголовый, в оранжево-черно-белую клетку рубахе, на которой была с давних времен знакомая надпись: «Олимпиада‑80».

Начиная с этого весеннего дня у меня надолго была одна дорога — в Ростовский областной Дом правосудия. Сегодня, 14 апреля, начинается суд над сексуальным маньяком, суперубийцей, убийцей века, монстром — по-всякому теперь называют средства массовой информации обвиняемого в этом громком, беспрецедентном, повергающем в ужас деле. Снова прославился «Ростов-папа», устойчиво, многие десятилетия поддерживают скандальную славу города то серия дерзких преступлений «фантомасов» — братьев Толстопятовых, совершавших разбойные нападения на сберкассы и на инкассаторов. То торговая мафия, орудовавшая тихо, но крупно, то бензиновые короли. А теперь вот и сексуальный маньяк, заставивший вздрогнуть весь мир…

Когда приблизился к Дому правосудия, бросилось в глаза необычное: уже перед ступеньками стояли солдаты внутренней службы и внимательно присматривались к каждому входящему. Мимо них поднялся на высокое крыльцо с массивными колоннами. Справившись с тяжелой дверью, вошел в фойе. Справа и слева в нем оборудованы раздевалки, которые теперь не действуют. Одна занята какими-то строительными материалами, а в другой, свободной, можно часто увидеть какого-нибудь судью или адвоката, изучающего в уединении очередное дело, — в перегруженных кабинетах не очень-то сосредоточишься.

За колоннами, отделяющими раздевалки от свободного пространства фойе, видны были не только солдаты, но и работники милиции. Понятные меры предосторожности: обвиняемого благополучно «довели» до суда, как бы не «потерять» его здесь.

Но мне надо вправо, на широченную лестницу, на второй этаж. Комната № 52 — это кабинет председательствующего в процессе Леонида Акубжанова. Накануне у нас состоялся разговор о процессе. Он подтвердил, что слушания решено провести в открытом заседании, но праздных зевак допускать не намерен: одних свидетелей порядка шестисот. Настроен он на долгий и трудный путь по лабиринту, на выходе из которого и должна стоять правда. Пообещал:

— Завтра перед началом заседания приходите. Я выдам пропуск, аккредитую до конца процесса — и все дела. Обещаю: у вас проблем не будет…

Открываю дверь в кабинет. Бывая здесь, поражался не раз: как они еще и работать ухитряются? Узенькая комната с высоким приоткрытым окном, спиной к которому сидит Акубжанов.

— A-а, заходите, сейчас сделаем…

А как зайти? Слева у двери шкаф, забитый томами. Дверцы открыты. Народные заседатели перед ним, готовят к процессу нужные материалы, не пройти. Сразу за шкафом впритык к столу Акубжанова стол еще одного судьи, которого обложили томами так, что выглядывает только полголовы.

— Ребята, пропустите, сдвиньтесь в сторону, — просит Акубжанов.

Он встает, жадно докуривает сигарету, придерживая ее указательным и средним пальцами левой руки. Дым тянется в приоткрытую створку окна. Акубжанов поворачивается вправо, к сейфу, вспомнив, задвигает стул под стол, чтобы не мешал, приближается, открывает сейф, достает папку, выдвинув стул, садится, выписывает пропуск. Безбожный курильщик, начинает кашлять, снова достает пачку, закуривает, продолжает писать и, почти не отрываясь, бросив взгляд на заседателей, замечает:

— И этот том возьмите. Да, да, потребуется…

Худощавый, высокий, он ни минуты не сидит спокойно. Глаза у него немного покрасневшие, есть от чего: эти 222 тома надо читать и перечитывать, чтобы хоть в процессе слушаний не листать-искать. Да и как не быть глазам красными, если вон сколько он курит, да еще сосед помогает. Если бы не открытое окно, то тут давно бы все задохнулись — а на улице не лето, думаю, что и в поясницу скоро начнет «стрелять»: он прямо на сквозняке сидит. А может, привык — Акубжанов живет в небольшом городке Азове и каждый день ездит в Ростов на электричке со сплошь выбитыми окнами.

— А… Я холостяк, вынесу, — как-то сказал он. — Был бы женат — какая жена станет терпеть — у меня сейчас ни дня, ни ночи…

Пропуск он подписал и теперь нужно преодолеть обратный путь мимо народных заседателей. Их двое — один невысокий блондин с гладко зачесанными назад волосами, второй высокий с пышной черной шевелюрой и бородкой. Александр Леви — шофер, Владимир Александров — рабочий завода. Акубжанову пока везет: у других судей рассмотрение дел все откладывается и откладывается, работа Дома правосудия практически парализована: народные заседатели, избранные в давние времена, в нынешних экономических условиях, когда коллектив не очень охотно оплачивает занятых в суде, а не на производстве, людей, поставлены перед выбором: или возвращайся на рабочее место, или заседай, но платить тебе не будут.

Александр и Владимир прикрыли, как могли, створки шкафа, вытянулись, пропуская меня к выходу. И я, протиснувшись, бегу на первый этаж, в то же фойе, из которого можно попасть в зал № 5, где будет проходить процесс.

Этот зал в здании самый просторный. Когда в него вошел, невольно остановился и подумал: видимо, в старые времена здесь устраивали балы: теперь здесь правит бал правосудие. Справа и слева от широкого прохода шеренгами стоят массивные желтые скамьи. В левой половине двух рядов нет: оставлен проход к большой высокой двери в маленький кабинет, в котором сидят работники канцелярии. Сразу за скамьями справа снизу подходит деревянная лестница, вход этот с трех сторон огорожен массивными перилами цвета слоновой кости, а перед ним возвышается мощная железная клетка из толстых прутьев, дверь в которую открывается со стороны лестницы, ведущей снизу. Клетка и наверху закрыта металлической сеткой.

Прямо по проходу в конце зала возвышается нечто вроде эстрадной площадки, на которой располагаются судейский стол, кресла с высокими спинками, среднее венчает еще старый герб Союза. Справа кафедра для секретаря суда.

Потолок в зале невообразимо высокий, метров, наверное, семь. Три окна начинаются высоко, заканчиваются почти под потолком, занимая практически всю стену. Они в зале единственные, свет бьет в глаза, думаю, что фоторепортерам вряд ли удастся снять судей — они находятся в таком месте, что обильные потоки света проходят мимо и сидящие за столом не очень видны. Еще одна дверь в конце правой стены, за клеткой, ведет в коридор, из которого можно попасть в областной суд, прокуратуру, коллегию адвокатов и множество других организаций, переполнивших кабинеты Дома правосудия…

Начинают занимать места в зале потерпевшие: отцы, матери, родственники погибших. За столом, стоящим между рядами кресел слева и возвышением для суда, разместился представитель Государственного обвинения Николай Герасименко. Вслед за ним за стол напротив, через проход, сел спиной к железной клетке защитник подсудимого Марат Хабибулин.

В зал заглянул судья Леонид Акубжанов с неизменной своей сигаретой, посмотрел влево, вправо, подвигал кадыком на длинной шее, вынул сигарету изо рта, отвел руку с нею назад, ближе к двери, тихо сказал, обращаясь ко мне:

— Ну как, собираются?.. Значит, начнем вовремя… А вы боялись.

Постояв, ушел. В зале уже людей было много, но стояла тишина. Мимо милиционера и солдата охраны, пошелестев повестками, входили и входили новые люди, тихо пробирались, будто боясь спугнуть тишину, занимали места и застывали, как и все, повернув голову к пустой пока клетке. Биологическая энергия все же есть у человека, она от родственников передалась журналистам, охране, группе психиатров, занявших часть зала, студентам юридического факультета, уговорившим-таки председателя суда пропустить их на процесс… Это влияние я на себе испытал, когда чувство профессионального интереса вдруг захлестнули другие, очень сильные чувства, соединяющие ужас, страх, ненависть, сострадание и какую-то непонятную агрессивность. И мой взгляд тоже вдруг приковало к этой проклятой, пока пустой железной клетке, заслоненной солдатами и милиционерами…

…Его появление было для всех неожиданным: гулкий стук сапог по деревянной, скрытой барьером лестнице, ведущей прямо к клетке снизу, лязг металла… И за решетной появился он: худощавый, бритоголовый, в оранжево-черно-белую клетку рубахе, на которой была с давних времен знакомая надпись: «Олимпиада‑80». Сначала все застыло, замерло, в этой тишине невдалеке от клетки встала белая, словно бумага, женщина, медленно, будто во сне, начала приближаться, смотрела, не отрывая взгляда, на того, кто отнял у нее ребенка, у нее, живущей отсюда за тысячи километров… Отнял… Она зашаталась… Ее подхватили.. И вдруг кто-то душераздирающе закричал… И сразу закричали, кажется, все… «Ублюдок», «убийца», матерные слова… Вдруг я увидел руку, потянувшуюся к кобуре офицера, который, как будто ожидая такого, крутнулся, сделал шаг в сторону…

Ту женщину наконец догадались посадить на скамью, она все не приходила в себя, судейские девчонки побежали искать воду. Кому-то еще стало плохо, потом еще сразу в нескольких местах…

Тот, в клетке, машинально отодвинулся на середину, быстро глянул вверх, убедившись, что и оттуда защищен решетной, схватил какой-то большой лист бумаги, стал закрываться… Наконец, поняв, что до него не доберутся, уселся на скамье поудобнее, осмотрелся, внимательно изучил каждого из работавших вплотную кино-, фото- и тележурналистов — наших и зарубежных, потом начал… вертеть головой так, будто делал упражнения для разминки шеи: сначала справа налево, потом в обратную сторону. Это всех оскорбляло, будто он занимается чем-то непотребным, волнение в зале усилилось. Все видели: встала секретарь, будто что-то кричит, некоторые замолчали и только после этого услышали в очередной раз повторенное «Встать, суд идет!», хотя и без того все стояли… Сгибаясь под тяжестью многочисленных толстых папок прошли по проходу председательствующий и заседатели, заняли места, надо было уже садиться, но многие продолжали стоять, а другие были вынуждены: хлопотали у потерявших сознание, передавая от одного к другому единственный стакан с водой, которую девочки, спасибо им, принесли…

В такой суматохе начинать судебное заседание было невозможно, и председательствующий распорядился вызвать бригаду «Скорой помощи». Через некоторое время она появилась, постепенно хлопоты в зале приняли какой-то осмысленный характер, врачи пересаживали приведенных в чувство людей ближе к проходу.

Когда улеглась вся эта суматоха, председательствующий, начиная процесс, попросил всех его участников говорить четно, внятно и… как можно медленнее, чтобы секретарь успевала вести протокол. Он следил за рукой секретаря, в нужный момент поддиктовывал, часто и сам склонялся над листом, записывая для подстраховки. Паузы длились долго, и тяжелая атмосфера зала еще более утяжелялась от пустого томительного ожидания.

Наконец процедура закончилась, и суд приступил к чтению обвинительного заключения: эпизод за эпизодом в зале рисовались картины, по сравнению с которыми фильмы ужаса — ничто. Каждая из жертв этих преступлений при жизни вынесла такие истязания, страдания, муки, о которых только и принято говорить: нечеловеческие. Снова теряли сознание родственники. Потом стало плохо и солдату конвоя… Наверное, в дни, когда судья страницу за страницей откладывал многостраничное обвинительное заключение, изобилующее кровавыми сценами, не миновали бы обморока еще многие, будь в зале нормальная акустика. Но слова дробились, разрушались на лету до такой степени, что до сознания доходили только ничего не обозначающие осколочки…

…Так 14 апреля 1992 года начался этот суд. У меня уже имелось к тому времени два плотно заполненных блокнота, в которые вошли выписки из 222 томов этого уголовного дела, 368-страничного обвинительного заключения и выступлений сотен свидетелей, заметки о встречах и беседы с теми, кто участвовал в операции «Лесополоса», и теми, кого она затронула, порой безжалостно. Но, открывая свой первый блокнот в судебном заседании, я не знал еще, сколько их будет заполнено. Сейчас они передо мною, шесть книжек, каждая страница которых исписана с обеих сторон мелким почерком. Теперь главное — соединить эти блокноты. Рассказать все как было, не отступая от правды…

Каждый день в зале № 5 Дома правосудия раздавалась команда: «Встать, суд идет!» Открываю последнюю книжку. 11 августа. В этот день заканчивались прения сторон. Выступал защитник подсудимого Марат Хабибулин. После его выступления был объявлен перерыв. Надолго, до вынесения приговора. Все стали расходиться. Конвой не торопился уводить Чикатило. Фоторепортеры делали последние снимки. За их спинами — Владимир Куливацкий: его сестру убил Чикатило. С сумкой через плечо он подошел к клетке, рука в сумке. И вдруг он вынул руку, взмах… грохот… Фоторепортеры присели. Сжался Чикатило. Рядом с ним упало что-то круглое. Куливацкого взяли за плечи конвойные, усадили за, стол защитника. Один из конвойных зашел в клетку, наклонился, вышел, держа в руке какой-то предмет. Я попросил, и он подал его мне. Ох, Володя, Володя… Это был обрезок толстого стального прута сантиметров десять длиной. Попади в голову — конец. Болванка ударила в прут клетки, чуть не зацепив фотокора…

Владимир Куливацкий сидел отрешенно, ждал. Я подошел:

— Чего ты ждешь?

— Сказали ждать…

— Пойдем покурим…

Я взял его за руку, он упирался. Потом пошел. Вышли на улицу.

— Давай дуй в свой Азов… — сказал я.

Я и сейчас считаю, что ничего плохого он не сделал. Сестра его, А-ва, погибла от руки Чикатило. Незачем брату сидеть рядом с убийцей…

…Только одна сцена. Сколько еще подобных ей в шести блокнотах, заполненных за это время. Многое из того, что записано, будет рассказано…

А ровно через шесть месяцев после начала суда, 14 октября 1992 года, прозвучала последняя в этом жутком деле команда: «Встать, суд идет!»

Началось чтение приговора…