Маньяк

Свидание с женой

Они встали. Как и при встрече, он снова пытался обнять ее. Ему мешало то, что она стоит неподвижно, не приподняв даже рук, словно мертвая.

— Да ни за что я вам не поверю, — говорила Феня, костистая, какая-то вся удлиненная, она очень похожа на своего мужа. — Он муху не обидит, а тут людей убивать…

Помолчав, успокоившись, Феня приводила новый довод:

— Да вы знаете, сколько раз я его скалкой колотила? Он иногда даже ночевать не возвращался, убежит и нету… Всяко было. Он мне даже сдачи не давал, ни разу руку на меня не поднял. Понятно? Он всегда посочувствует — своему, чужому. А как-то что придумал: был у дочки и привез внука. Я работаю, он тоже, куда его девать. Я ругаюсь. А он: «Какая же ты, Феня, бессердечная»… Нет, не мог он убивать…

Ее монологи были длинными, подробными, она вспоминала, как уважали Андрея соседи, какой он уживчивый и незлобивый, никогда для себя ничего не требовал, жил просто, по «остаточному» принципу», она так и говорила о его отношении к семейному бюджету. Даже накопления держали на его книжке, у него полная сохранность…

Яндиеву трудно было ее убеждать. Но он решил рассказать об одном эпизоде, который опровергнуть было невозможно. Феня говорить не давала. Ее можно было заставить слушать, только поразив какой-то новостью. И он сказал:

— А вы знаете, как Романыч готовился к самоубийству и самозахоронению?

— Тю, да чего это ему вздумалось?

— А вот слушайте…

И она слушала, как Чикатило прочитал где-то перепечатку из американского журнала о том, как покончить жизнь с одновременным самозахоронением, и начал готовиться к этому.

Он стал ходить на кладбище города Шахты. Однажды могильщики побросали свои инструменты и ушли обедать. Он взял у них лопату и в кустах, расположенных в сторонке, начал готовить для себя могилу. Выкопает немного, спрячет лопату тут же в кустах, до следующего раза. Так приходил несколько раз. Правда, вырыл немного…

— Тю, дурной, — поражалась Феня. — Совсем сдурел…

…А потом он у видеосалона на пересечении улиц К. Маркса и Советской встретил пятиклассника Алексея Х-ва. И предложил пойти к себе домой. Мальчик увлекался рыбками и видеофильмами, и все это, разумеется, у Романыча было. Но у него на кладбище была почти готовая могила, о которой сразу подумал, как только заметил блеск в глазах мальчика. И он сказал, что только на минутку придется заскочить по пути на кладбище, где у него дела…

Когда зашли в кусты, все пошло по сценарию: бил ножом в лицо, живот, откусил язык и проглотил его. Потом похоронил в той могиле…

— Вот зверь… Вот зверь… — повторяла Феня.

— Так вот, — сказал Яндиев, — этого мальчика искали больше года и не нашли. Романыч об этом случае рассказал 5 декабря 1990 года. 12 декабря мы поехали вместе, Романыч ваш сам указал, где копать, на окраине кладбища. Можете посмотреть, как это было, как мальчика доставали из могилы…

— Вот зверь… Вот зверь… — только и повторяла Феня.

А Яндиев приводил новые и новые факты, эпизоды, когда убитых не удалось найти. Только признание Чикатило позволило установить, куда делся человек и что с ним случилось. Их было таких около двадцати, не скажи о них Чикатило сам, не назови он детали, с которых потом начиналось установление истины, следствию трудно, практически невозможно было бы что-то доказать… Феня поверила наконец и содрогнулась.

— Зверь… настоящий зверь… как же так?..

— А как же вы не видели всего этого, когда он приходил домой грязный, поцарапанный…

— Я видела. Бывал и в крови. И поцарапанный. Он объяснял, что грузил или разгружал что-то. Поцарапался вот… Ударился или что-то еще.

У нее это не вызывало подозрений: сама работала в снабжении, приходилось заниматься погрузкой и разгрузкой, не раз сама получала травмы. Разве могла предположить, что источник травм совершенно другой…

В это время Яндиеву пришлось организовывать смену фамилии, помогать в поисках нового места жительства для родных Чикатило. На квартиру сына в городе Шахты находился хороший вариант обмена, сын был согласен ехать в Ташкент. Но Яндиев напомнил о том, что в древней столице Чикатило оставил тоже свой кровавый след, там было совершено два убийства, и этот вариант пришлось отмести. Потом подвернулся еще один — теперь, по мнению Яндиева, вполне подходящий: предлагалась в одном из городов очень хорошая квартира, кроме того, для Фени была работа в столовой, и она уже дала свое согласие…

Обо всех этих перипетиях и о согласии семьи на последний вариант Амурхан рассказал Романычу, который, подумав, обсудил выгоды такого обмена, был удовлетворен тем, что комнаты изолированные, удобства хорошие, доплаты не требуется, хотя выигрыш явный, одобрил вариант и поблагодарил за хлопоты. Пока Яндиев заполнял бумаги, Чикатило что-то обдумывал, явно волновался, был оживлен:

— А я вот что думаю, Хедрисович. Хорошо, что так все устроилось…

И он начал строить, планы:

— Представляете, Хедрисович? Феня будет работать в столовой. Я подлечусь, поеду туда. Мы там все очень хорошо устроим. А можно я ей напишу?

— Пожалуйста, давайте.

Чикатило написал Фене:

«Фенечка, здравствуй. Хедрисович мне рассказал об обмене… Очень правильно ты решила, и я согласен. Я надеюсь, что меня все же вылечат и я к вам приеду, будем жить вместе. Я отрывался раньше от тебя постоянно, эти беспрерывные командировки не позволяли мне побыть с тобой. А я так хорошо отношусь к тебе. Теперь я буду выполнять все то, что ты скажешь, готов быть у тебя слугой. Лишь бы меня вылечили…»

Яндиев не разубеждал Чикатило, когда тот говорил о болезни, хотя никогда не считал его больным. Он рассказывал ему, что тех, кого психиатры признают невменяемым, направляют на лечение, какое-то время держат в больнице. Процесс этот болезненный, тяжелый, но бывает, что больные излечиваются, и их освобождают. Чикатило за идею зацепился крепко, она нашла отражение и в письме к Фене. Убежденность Чикатило Яндиев поддерживал и использовал в интересах следствия. Постоянно напоминая о том, что в институте при исследованиях будут сверяться с материалами, полученными на допросах. Яндиев теперь был уверен: подследственный говорит правду. Но считал, что воздействие на Чикатило будет куда более глубоким и серьезным, а доверие к следователю еще большим, если устроит он свидание с женой, а та, в свою очередь, подкрепит мысль о необходимости лечения.

Но Феня категорически отказывалась от встреч. Яндиев подступался и так и сяк, ничего и слышать не хотела. Уговаривал долго, какие только аргументы ни приводил — нет результата. А доказать Чикатило, что встреча, которую он обещал и в которую тот не верил, состоится (значит, следователь — человек слова), было очень важно. Контакты могли углубиться, укрепиться. Он уговаривал Феню:

— Ради меня пойдите, мне это в интересах следствия нужно, — говорил Яндиев открыто. — Прошу вас, согласитесь. И еще одно: во время встречи хотя бы вскользь скажите, чтобы он лечился.

И она согласилась.

В Комитете безопасности есть комната для свиданий. Обычная. Стол, стулья не закреплены, никаких решеток, все свободно, нормальные условия для общения. Они сидели и ждали. Наконец ввели Чикатило. Она встала. Он стоял в дверях, опустив голову, потом поднял ее, смотрит влево, вправо, глаза бегают, но мимо ее взгляда, который как на его лице остановился, так уж в сторону не уходил. Яндиеву казалось, на Фенином лице читал вопрос: он ли это, ее Андрей, с которым она прожила жизнь?

Чикатило неуклюже шагнул к ней, обнял, тыкался лицом в шею, в плечо, но не в лицо, он будто боялся его коснуться. Продолжая неловко как-то «клевать» то вправо, то влево эту неподвижную женщину, с опущенными, как плети, руками, он начал говорить:

— Фенечка, Фенечка, я не послушался тебя, вот ты мне говорила… лечись… а я вот не лечился… Ну так получилось… Фенечка… Я вот такой непослушный оказался… Ты мне говорила, а я…

Наконец эту неловкую сцену прервал Яндиев, мягко сказав: «Да вы сядьте, хоть поговорите».

Феня, так и не отрывая от Андрея глаз, села и долго молчала, изучая того, кто находился перед ней. Потом произнесла:

— Как же так, Андрей?

Он ни разу не взглянул ей в глаза, взгляд его по-прежнему бегал то вправо, то влево, а она, помолчав, сказала снова:

— Как же так?

Яндиев понимал, что она не ждет ответа на свой вопрос, а ему самому и не нужно было, чтобы Чикатило на него отвечал: он мог от потрясения надолго выйти из строя. И Амурхан включился в разговор, вспомнил о том, что какие-то случайные обстоятельства помешали Романычу лечиться. Не окажись тогда в клинике милиционер, из-за которого Чикатило постеснялся зайти к врачу, может быть, он смог вылечиться и не пришел к этому страшному финалу. Яндиев под любыми предлогами защищал Романыча в ее глазах, старался смягчить удар, который она могла нанести в любой момент. Она слушала молча, даже не пытаясь заговорить, смотрела в упор. Наблюдая всю эту сцену от начала до конца, Яндиев убеждался в том, что Чикатило нормальный, вменяемый человек, иначе он бы не стыдился своего положения, не бегал бы глазами туда-сюда, а уставился бы в ответ тупым, ничего не выражающим, как это бывает у невменяемых, взглядом. Давно зная Чикатило, Яндиев почувствовал, что тот хочет что-то сказать, и замолчал. Чикатило спросил:

— Как дети, сын, Люда?

— Дети нормально. Что с ними станется. Вон спасибо скажи Хедрисовичу, все скоро будет готово с переездом, нас охраняют, помогают…

После этого она больше не сказала ни слова, а Чикатило изредка что-то бормотал:

— Фенечка, я же… понимаешь…

Длилась встреча минут двадцать пять.

Они встали. Как и при встрече, он снова пытался обнять ее. Ему мешало то, что она стоит неподвижно, не приподняв даже рук, словно мертвая. Когда уже выходили, Феня остановилась, будто что-то очень мучительно вспоминая, наконец каким-то очень трезвым голосом произнесла:

— Андрей… Ну надо ж лечиться… Лечись…

И пошла. Прошли через двор. Она наконец сказала:

— Он изменился.

— В каком смысле? — спросил Яндиев.

— Какой-то не тот… Совершенно… Другой какой-то. Я такого не знала… Не то в нем… не то…

Встреча чем-то потрясла и Яндиева. В задумчивости он говорил:

— Представьте… Он все это носил в себе. Весь этот ужас, о котором я вам говорил, давил на него все эти годы. И вдруг он все рассказал, как бы на чужие плечи тяжесть переложил, освободился. А с другой стороны, обо всем этом вы узнали… Разве не другими, совершенно другими глазами на него смотрите? Другими — это точно. В вас тоже все изменилось.

Это было единственное свидание Чикатило — мужа и жены…

— А письма? Была переписка?

— Была, — ответил мне Яндиев. — Я обязан был все письма читать. Там, где Чикатило пытался давать практические советы, у него это не получалось, было нечто путаное и невразумительное. А остальные… «Лапочка», «рыбочка»… И везде — «великое прости». Как вот в этом:

«Самое светлое в моей жизни — моя чистая, любимая… святая жена. Почему я не послушался тебя, дорогая, когда ты говорила — работай возле дома, не езди никуда в командировки. Почему не закрыла меня под домашний арест — ведь я всегда тебе подчинялся. Сейчас бы я сидел дома и на коленях молился бы на тебя, мое солнышко.

Как я мог опуститься до зверства, до первобытного состояния, когда вокруг все так чисто и возвышенно. Я уже все слезы выплакал по ночам. И зачем меня Бог послал на эту землю — такого ласкового, нежного, заботливого, но совершенно беззащитного со своими слабостями…»

— Это, пожалуй, самые сильные строки из всех писем. Тут нет рисовки, все, пожалуй, от души. И в том или ином виде эти мысли повторялись в других письмах.

Однажды Яндиев сообщил Чикатило новость: обмен квартир оформлен, семья уехала, находится в полной безопасности. Чикатило порадовался, хотя делал это не особенно заметно, но чувствовалось по его движениям, поведению — ликует. На следующий день встретил Яндиева радостно, когда сели, спросил:

— Значит, с семьей полный порядок?

— Да, слава Богу. И нам теперь легче, — ответил Яндиев.

Чикатило помолчал. Потом как-то робко начал:

— Хедрисович. Тут это… Вы это, говорили как-то. Ну вот с этой девочкой… Что с моста, это… сбросил. Зимой… Так вы это… говорили, там, мол, не стыкуется… Раз с семьей, говорите, все в порядке, теперь уже что… Ну, я ее в домике… Ну, там, на Межевой, убил. Короче, там все стыкуется… Вот…

Это было в начале августа 1991 года. Так начались уточнения показаний по тем эпизодам, по которым говорил не всю правду. Об этом я уже рассказывал.

Я спросил Яндиева, знал ли он, почему Чикатило вдруг отказался от убийства Лены 3-вой, которое было первым, решающим в «серии».

— Спрашивая, вы уже ответили на вопрос, — сказал Яндиев. — Да. Кто-то на пути ли в изолятор, а может, прямо в суде, ему пригрозил. Казалось бы, чем еще можно запугать человека, которому ничего хорошего суд не сулит. Но возможность такую нашли: если не откажется от 3-вой, будет плохо семье. Мир состоит из интересов. Кто-то свой защищает. Вот и все… Я вам еще раз говорю и сколько угодно буду повторять: ломать надо систему, которая способна даже через решетки, через толстые стены, даже мертвому командовать, что он должен говорить…