Марысенька (Мария де Лагранж д'Аркиен),

I. Воспитание Марысеньки. -- Догадки. -- Варшавский двор. -- Приезд Марии де Гонзага в нем вызывает переворот. -- Франция против Австрии. -- Франция торжествует. -- Маркиз де Брэжи задает тон. -- Легкомыслие и испорченность. -- "Маленькая герцогиня защищается. -- Первый прием Марии де Гонзага. -- Неудачное начало.

Нам очень мало известно о жизни и воспитании ученицы m-me Гальман за первым одиннадцать лет её пребывания в Варшаве, также как и о её знакомствах, о её умственном и нравственном развитии и о её первых успехах в свете. Об этом мы можем составить себе приблизительное понятие, вспомнив ту среду, к которой относится эта малоизвестная страница истории.

Строгостью нравов эта среда не отличалась. По своему темпераменту и привычкам Владислав напоминал отчасти своего соседа, любителя женщин.

Девица д'Экенберг, официальная фаворитка, бывшая фрейлина покойной королевы, занимала в это время должность наставницы шестилетнего наследника; рядом с этим, -- "бесчисленные похождения". Однажды, по словам маркиза де Брэжи, его высочество "изволив купаться в дамском обществе", возвратился больной. Прибытие новой королевы произвело целый переворот во дворце и в легкомысленной среде его обитателей, но всё осталось по старому. Дело ограничилось переменой лиц и приемов.

Двор, обреченный периодическому вторжению чужеземных влияний, нередко подвергался подобным переменам, благодаря низкому уровню своего развитая и особой восприимчивости. .

Обращаясь, как растение к солнцу, к западным очагам тепла и света утонченной цивилизации, этот двор отражал на себе веками лучи света, от них исходящие. Испытав итальянское влияние при Ягеллонах, благодаря Сфорца, и французское при Генрихе Валуа, двор подчинился за последнее время немецкому влиянию. Внезапное французское вторжение вызвало смятение, борьбу и отчаянное сопротивление. Девица Экенберг не намерена была уступать занимаемое ею положение. Графине Магни, жене бывшего министра австрийского императора, перешедшего на службу Польши, удалось занять выдающееся положение в лагере "нападающих".

В звании статс-дамы новой королевы она старалась заслужить её расположение "различными услугами". Mapия де Гонзага тем не менее ей не доверяла, но удалить её ей не удавалось. Одно время успехи новоприбывших находились в опасности, возник вопрос о необходимости удалить всех, находившихся в услужении королевы; но это оказалось ложной тревогой; французы торжествовали. Де Брэжи задавал тон в Варшаве, как позднее в Стокгольме, где шведские сенаторы начинали опасаться за добродетель своей королевы. Записки, Г. Ф. Массона, дают по этому поводу любопытные подробности.

В данную минуту молодой и живой посланник -- лет тридцати -- довольствовался обществом m-me Дэзессар, дочери ремесленника, выданной за дворянина; её успехи возбуждали ревность m-me Д'Обиньи, итальянки, бывшей замужем за хитрым нормандцем. Женское соревнование, темные интриги и низкие доносы. Увлеченный примером, король избрал сперва m-me де Гебриан, племянницу статс-дамы, и та не оказала ему сильного сопротивления. Затем он ухаживал за маленькой "герцогиней де Круа"; от неё он узнал, что значит находчивость умной парижанки. Забрав себе в голову, что её прислали в Польшу, чтобы составить партию, она не желает себя компрометировать.

-- Ваше высочество, по-видимому, делает мне честь говорить со мною по-польски; к сожалению, я этого языка еще не понимаю.

-- Вот как! Однако, мне показалось, не так давно, что вы все понимали, беседуя с г. Красинским.

-- Г. Красинский не король. Надо быть королевой, чтоб понимать королей. Если ваше высочество согласно, я попрошу королеву объяснить мне смысл ваших слов.

Учтивость стала тоньше, разврат более изысканным, но жажда удовольствия и наслаждений возросла. Днем -- любовные записки; вечером -- вздохи и тайные свидания. Танцы и ужины... Хотя королева, немного ожиревшая и разочарованная, озабоченная другими вопросами, сама и не участвовала в веселом хороводе, она тем не менее служила его представительницей. Любовь и удовольствие заняли много время в её жизни. Некрасивая, судя по портретами, лишенная прелести, даже в первой молодости, с правильными, но жесткими чертами лица, с властным выражением рта и с общим видом силы и непреклонной воли, она тем не менее умела очаровать всех, кто к ней приближался. Нечто в роде магнетизма, какая-то необъяснимая притягательная сила -- тот огненный вихрь, о котором упоминал летописец -- исходил от неё. Люди смелые, испытанные на войне, забывали для неё свою честь, как напр. маркиз де Жевр, который в 1643 г. бросил свой лагерь, чтобы следовать за ней, и потерял Рокруа. Весьма сдержанная, с холодным темпераментом, она была одарена пылким воображением и знала одну преобладающую страсть -- честолюбие. Она была неверующая, вопреки своей запоздалой покорности (1643) строгому началу аббата С. Сиран и затворникам Порт-Рояля. Впрочем она скоро отреклась от новоприобретенного янсенизма, так как в Польше преобладали иезуиты. С душою тревожной, одновременно доверчивой и смелой, она скоро возвратилась к своей привычке заниматься, чем ей нравилось, и природной любознательности, снова принялась изучать астрологию, прилагая свои старания к великому делу, о чем свидетельствуют кипы документов, хранящееся в Шантильи.

Она не сразу нашла приложение своему честолюбию, своей страсти к политике и блестящим дарованиям, которыми владела. И не потому, что еще не осмотрелась и не освоилась с новой средой, её окружавшей. Напротив того, она с первого же дня почувствовала себя в Варшаве, как у себя дома, уверяя, что страна "прекрасна" и она "предназначена ею управлять, над нею царствовать". Но политика, которую она стала проводить, напоминала о своем происхождении узкими взглядами и порочной атмосферой, которыми судьба до тех пор сковывала гениальную натуру Марии. Атмосфера куртизанок и соответствующее горизонты. Она не сумела ни помогать своему мужу, ни понять его.

Ни посещения известных "бань", ни прелести армянки, утешавшей короля после его неудачи с "маленькой герцогиней", ни очарования пленительной "незнакомки", "игравшей на лютне и распевавшей веселые песни", возбудившей ревность его законной супруги, -- ничто не отклонило короля от той цели, которую он преследовал, обратившись со своим сватовством сначала в Стокгольм, а затем в Париж. Собесский решительно и неуклонно готовился к войне. Он думал об этом день и ночь; требуя войны во что бы то ни стало. Ради чего? Чтоб утвердить свои владения. С турками, извне, еще, пожалуй, можно было примириться; но двойная и более близкая опасность угрожала внутри самого государства: в столице грозные сеймы, непокорное дворянство, создавшее условия невозможные для правительства; на окраинах государства -- турки, Москва в союзе со своевольными казаками Украины, впереди народные мятежи наготове. С одной стороны -- анархия, с другой -- гайдамачина. Один спасительный исход: вдвойне, в применении разрушительных стремлений, в возрождении королевского авторитета, благодаря суровой дисциплине лагерной жизни.

Во Франции так хорошо понимали положение Владислава, что соглашались оказать поддержку его замыслам. Маркиз де Брэжи получил точные приказы в этом направлении. Вдруг кардинал узнал, к своему изумлению, что новая королева -- его креатура -- действовала ему наперекор. Сторонники королевы, собрав сейм, сговорились помешать королю, и это им удалось.

Кардинал поднял вопль:

"Когда я вспоминаю, что в день своей свадьбы, отобедав с королем, она сделала мне честь навестить меня и заявить во всеуслышание, что явилась ко мне, чтоб показать мне корону, которую получила при моем содействии!"

Г. де Брэжи вспылил, упоминая о неблагодарности и о "преступной независимости".

Ответ вскоре последовал:

"Если вы это сказали в качестве посланника, я вам отвечу, как королева, что я никогда не воображала быть в зависимости от какой бы то ни было короны".

И в конце концов, все проекты и приготовления короля остались без последствий.

Почему? Потому, что война, поглощая деньги, могла затронуть приданое королевы, так как король принуждал свою супругу совершить усиленный заём. В случае успеха воинственного короля, владения королевы могли пострадать. Рядом с этим, набеги турок, казаков, распадение королевства и уничтожение династии, -- всё казалось безделицей. И доклад от 10-го декабря 1646 г., доставленный Мазарини, торжественно возвещал:

"Сейм распущен... Проекты короля относительно войны весьма встревожили республику. Если бы он не отказался от своих намерений, никогда бы мои дела не кончились. Я переговорила с представителями сейма утром и в два часа все голоса единодушно были на моей стороне. Мне назначили ренту в 400,000 ливров... Не считая доходов по мере надобности... Трудно себе представить, какая прекрасная вещь партии в этом государстве".

Mapия де Гонзага, первой половины царствования, вся в этих словах. В этом выразилась нравственная и политическая сторона той школы, которую прошла Марысенька, её воспитанница, где она получила первые уроки. Позднее она, быть может, заимствовала нечто лучшее из того же источника; но первые уроки оставили неизгладимый отпечаток.