Земский докторъ. Том 8. Маски и лица

Глава 12

Совещание закончилось. Тяжёлые резные двери в зал заседаний закрылись, а участники — наркомы и их замы — принялись расходиться по длинному, слабо освещённому коридору, перешёптываясь. Поговорить было о чем. Звук шагов по паркету отдавался глухим эхом под высокими сводами.

Иван Павлович шёл чуть позади всех, стараясь переварить услышанное. Царь в Москве. Инкогнито. Зачем? Мысли путались, накладываясь на усталость от дороги, тревогу за Лору, гнетущее чувство приближающейся эпидемии.

— Иван Павлович! Одну минуту, — окликнул его знакомый голос.

Из тени между двумя мраморными колоннами вышел Николай Александрович Семашко. Его лицо, обычно энергичное и живое, сейчас было строгим, усталые глаза смотрели прямо, без обычной дружеской искорки.

— Николай Александрович, — кивнул Иван Павлович, внутренне приготовившись. Тон предвещал не лёгкую беседу. И доктор уже примерно понимал, о чем пойдет речь.

Семашко взял его под локоть и повёл в сторону от основного потока людей, к высокому стрельчатому окну, за которым уже сгущались синие сумерки над кремлёвскими стенами.

— Слушай, Иван Павлович, — начал нарком без всяких предисловий. — Про Смоленск я всё узнал. От товарища Дзержинского. И от Вершинина, между прочим, тоже. Телефонировал. Ты уж на него не злись, он беспокоился. Мол, московские ревизоры в санитарном вагоне под обстрел попали!

Иван Павлович хотел было что-то возразить, но Семашко резко, почти начальственно, поднял руку.

— Не оправдывайся. Суть не в том. Суть в том, что ты — первый заместитель наркома здравоохранения РСФСР. Директор единственного в стране завода, производящего пенициллин. Человек, от которого сейчас зависит, выживет ли Москва, если та гадость сюда прорвётся. А ты что делаешь? С Валдисом по прифронтовым тупикам лазишь, как какой-нибудь сыщик из уголовного розыска! Выискиваешь источник заразы! Благородно? Без сомнения. Глупо? Невероятно!

Семашко сделал паузу, чтобы перевести дух. В его глазах горел не гнев, а тревога и жёсткая, почти отцовская досада.

— Ты мог заразиться! Ты понимаешь, что это значит? Не для тебя лично — чёрт с тобой, взрослый человек, сам отвечаешь. А для дела! Если ты сляжешь с «испанкой» — кто будет руководить всей санитарной мобилизацией? Кто будет выбивать ресурсы у Совнаркома? Кто будет знать, как правильно развернуть изоляторы? Да вся наша оборона против этой чумы построена на тебе! Да ладно «испанка». А если пуля шальная? Что тогда? Продырявит вот тут…

Он ткнул пальцем в грудь Ивана Павловича, но жест был не агрессивным, а скорее подчеркивающим каждое слово.

— Если бы тебя там убили? Этот… Потапов, или кто там ещё? У нас что, своих чекистов нет? Своих следователей нет? В ЧК полно людей, которые умеют искать и допрашивать. Это их работа! А твоя работа — здесь! Организовывать, координировать, принимать решения. Понял?

Иван Павлович молчал. Слова Семашко били точно в цель и был он с ним согласен. В пылу расследования, в желании докопаться до истины самому, он и впрямь забыл о своём новом, колоссальном статусе и ответственности.

— Понял, Николай Александрович, — тихо сказал он. — Но там… там была нить. Мы могли найти, где они спрятали…

— И нашли бы! — перебил Семашко. — Сидя здесь, отдавая приказы по телеграфу и направляя на место профессионалов. Ты думаешь, Дзержинский своих ребят зря кормит? Они уже работают по этому следу. А ты должен быть здесь, у руля. Твой пост — не поле для геройств. Это командный пункт. И с него не сходят, пока идёт битва.

Он выдохнул, и его лицо немного смягчилось. Он положил руку Ивану Павловичу на плечо.

— Я тебя ценю, Иван. Очень сильно ценю. Без тебя мы бы и пенициллина не имели, и «испанку» встречали бы как слепые котята. Но теперь ты слишком важен, чтобы рисковать собой в перестрелках. Поэтому с завтрашнего дня — никаких вольностей. Запрещаю категорически. Ясно?

— Ясно, — кивнул Иван Павлович.

— Хорошо. А чтобы у тебя больше не возникало желания лезть в пекло самому, я тебе помощника выделю, — Семашко отпустил его плечо и принял обычный деловой вид. — Молодого, энергичного, из наших, из наркомздрава. Прошёл гражданскую, имеет опыт полевой медицины. Умеет и думать, и действовать. Смышленый парнишка. Его можно будет отправлять в такие командировки вместо тебя. Докладывать будет напрямую. Фамилия его — Ковалёв. Леонид Игнатьевич. Завтра с утра я его к тебе направлю. Познакомитесь. И смотри — если я узнаю, что ты опять куда-то без моего ведома сорвался… — Он не договорил, но взгляд его говорил сам за себя. — Иди. Жена, наверное, ждёт. И береги её — она ведь тоже сейчас как никогда нуждается в твоей трезвой голове, а не в геройских похождениях.

С этими словами Семашко развернулся и зашагал прочь по коридору. Иван Павлович остался у окна, глядя в темнеющее небо.

Утро в кабинете Ивана Павловича началось с горы бумаг — отчёты о запасах марли, накладные на хлорную известь, запросы из госпиталей и тревожные, пока ещё единичные, сводки о подозрительных случаях «пневмонии» в рабочих кварталах. Доктор чувствовал себя как полководец, изучающий карту перед битвой, где вместо стрел были графики, а вместо дивизий — килограммы ваты.

В дверь постучали.

— Войдите.

На пороге возник молодой человек в аккуратной, но простой гимнастёрке без знаков различия, с новеньким планшетом из жёсткой кожи под мышкой. Лет двадцати пяти — двадцати семи. Невысокий, но крепко сбитый, с открытым, скуластым лицом и очень спокойными, внимательными глазами серо-стального цвета.

— Товарищ Петров? Иван Павлович? Разрешите представиться. Ковалёв, Леонид Игнатьевич. По распоряжению товарища Семашко назначен вашим помощником.

— Проходите. Садитесь.

Иван Павлович отложил бумаги, давая себе секунду, чтобы оценить нового человека. Семашко не обманул — выглядел парень смышлёным и собранным.

Ковалёв сел на стул, выпрямив спину, положил планшет на колени.

— Николай Александрович ознакомил меня с общей задачей. Организация санитарной обороны Москвы, координация с госпиталями, противоэпидемические мероприятия. И… с недавними событиями в Смоленске. В общих чертах.

В последней фразе прозвучал тонкий, едва уловимый вопрос. Спрашивать напрямую не стал, давая понять, что знает, что дело не только в бумагах.

— В общих — правильно, — кивнул Иван Палыч. — Детали узнаете по мере необходимости. Опыт полевой медицины есть?

— С семнадцатого года, — коротко ответил Ковалёв. — Сначала Западный фронт, санитарный поезд. Потом — Южный, при Врангеле. Был начальником перевязочного пункта дивизии. После ранения — госпиталь в Казани, там же закончил ускоренные курсы военных фельдшеров.

Иван Павлович одобрительно кивнул.

— Знакомы с пенициллином?

И тут в глазах Ковалёва впервые промелькнуло что-то, кроме служебной сдержанности. Тёплый, живой огонь благодарности.

— Не просто знаком, Иван Павлович. Недавно в госпитале под Казанью вспышка была газовой гангрены. Безнадёжных — человек двадцать. Потом пришла партия нового препарата — пенициллин. Из Москвы. С вашей фабрики. Мы кололи, не очень веря… — Он на секунду замолчал, и его взгляд на миг ушёл в прошлое. — Выжили одиннадцать. В том числе мой друг, хирург. Без этого… он бы не выкарабкался. Так что да, Иван Павлович. Знаком.

— Рад это слышать, — искренне сказал Иван Павлович.

— Я к вашим услугам, — Ковалёв слегка кивнул. — Что прикажете делать?

Иван Палыч пододвинул к нему карту города, испещрённую пометками.

— Вот. Отметил ключевые точки: вокзалы, рынки, крупные заводы, водокачки. Нужно в каждую точку — готового человека. Не просто инструктора, а ответственного, который не растеряется, если начнётся паника. Нужно проверить запасы дезсредств в окружных аптеках, выявить помещения под изоляторы. И всё это — вчера.

Ковалёв взял карту.

— Понял. Разрешите уточнить полномочия? В случае саботажа или прямого противодействия местных властей?

Вопрос был задан спокойно, но Иван Павлович уловил в нём сталь. Этот человек знал, что добрым словом и инструкцией не всегда обойдёшься.

— Полномочия — чрезвычайные. Вплоть до вызова вооружённой охраны через ЧК. Мой заместитель и уполномоченный чрезвычайной санитарной комиссии. Но, — Иван Павлович посмотрел ему прямо в глаза, — я ставлю на первое место жизни людей. И тех, кто болен, и тех, кто здоров. Наша задача — не запугать, а организовать и защитить. Железная рука — в бархатной перчатке. Сможете?

Уголки губ Ковалёва дрогнули в подобии улыбки.

— На фронте учили: иногда лучшая перевязка — это быстрая и жёсткая. Но суть одна — остановить кровь. Я понял вашу мысль, Иван Павлович. Не подведу.

«Верткий парнишка», — подумал доктор. Впрочем, это только хорошо.

— Отлично. Сегодня — ознакомление с документацией и фабрикой. Завтра — первая поездка по точкам. Будут вопросы — я здесь.

Ковалёв встал, взял планшет.

— Есть. Разрешите идти?

— Идите. И… Леонид Игнатьевич, — остановил его Иван Павлович. — Рад, что вы с нами.

Молодой человек снова кивнул, и в его стальных глазах на миг вспыхнуло то же тёплое, признательное выражение.

— Взаимно, Иван Павлович.

Москва. Казанский вокзал. Полдень.

На перроне, отведённом для служебных составов, было непривычно пусто и тихо. Обычную суматоху отсекли несколько человек в скромных, но добротных пальто и двое красноармейцев, стоявших поодаль, у кирпичной стены. Делегация была небольшой: чиновник из Совнаркома с портфелем, представитель московского Совета и Иван Павлович Петров, как лицо, косвенно причастное к вопросам транспорта и здравоохранения (а на деле — как человек, пользующийся доверием).

Поезд из Екатеринбурга подошёл без гудков, тихо и плавно, выпустив клубы белого пара. Из вагона третьего класса, ничем не отличающегося от других, вышел первым человек с выправкой — бывший офицер, не иначе. Он быстро окинул взглядом перрон, встретился глазами с чекистом из охраны, едва заметно кивнул.

Николай Александрович Романов.

Иван Павлович невольно присмотрелся — никогда раньше настоящий императоров, пусть и бывших, не видел.

Одет Николай Алексеевич был не по-царски, но и не по-крестьянски: тёмный, хорошего сукна пиджак, наглаженные брюки, простая рубашка без галстука. На голове — мягкая фетровая шляпа. В руках — скромный чемоданчик.

Его лицо, известное по тысячам портретов, было сильно изменено. Щёки впалые, морщины у глаз и рта глубокие. Знаменитая бородка клинышком была тщательно подстрижена, но сильно поседела.

Он сошёл на перрон легко, огляделся. Его взгляд скользнул по лицам встречающих, на мгновение задержался на Иване Павловиче (вероятно, Семашко или кто-то ещё описал его), и кивнул — коротко, вежливо, без тени подобострастия или ожидания поклонов.

Чиновник из Совнаркома сделал шаг вперёд.

— Гражданин Романов. Добро пожаловать в Москву. Надеемся, поездка была не утомительной.

Голос бывшего императора, когда он заговорил, был тихим, низким, без привычной по кинохроникам скороговорки. Он говорил чётко и немного медленно, будто взвешивая каждое слово.

— Благодарю вас. Всё в порядке. Устройство советских железных дорог значительно улучшилось. Это заметно.

Сказал он это без иронии, просто как констатируя факт. Затем его взгляд перешёл на Ивана Павловича.

— Доктор Петров, если не ошибаюсь? Николай Александрович Семашко говорил, что вы сможете ответить на некоторые мои вопросы по санитарному обеспечению… будущего предприятия.

— Да, конечно, гражданин Романов, — кивнул Иван Павлович, стараясь держаться с таким же деловым спокойствием. — Всё, что в моей компетенции.

— Отлично. Тогда, если позволите, я изложу суть. Я намерен ходатайствовать перед Совнаркомом о разрешении на организацию товарищества таксомоторов в Крыму, в Ялте. Для обслуживания курортников и населения. У меня есть некоторый капитал… личного происхождения. И опыт управления… транспортными потоками. Но современное предприятие требует современных подходов. Меня интересует организация медицинского пункта при гараже, правила гигиены для шофёров, профилактика заразных болезней. Чтобы не стать… рассадником инфекции.

— Это разумно, — согласился Иван Павлович. — Особенно сейчас, с угрозой «испанки». У нас уже готовы рекомендации. Я предоставлю вам их.

— Благодарю, — кивнул Николай Александрович. — И… ещё одна, личная просьба. Если это возможно по регламенту… Я хотел бы навестить своих дочерей. Ольгу, Татьяну… и Анастасию. Мне сообщили, что они в Москве и трудятся.

Чиновник из Совнаркома переглянулся с представителем Моссовета.

— Это… мы должны согласовать. Но, учитывая их лояльность и трудовые заслуги… думаю, краткие свидания возможны. В частном порядке.

На лице Николая Александровича не дрогнул ни один мускул. Только глаза, казалось, на секунду стали чуть менее отстранёнными.

— Благодарю вас. Я ценю это.

— Гражданин Романов, машина ждёт, — сказал чекист из охраны, негромко.

Бывший царь кивнул, ещё раз окинул взглядом небольшую делегацию.

— Тогда, пожалуй, начнём с осмотра вашего таксопарка, если это удобно. Чем раньше начнётся работа, тем лучше.

Инструкции Ивана Павловича были ясны: составить реальную картину готовности московской медицины к удару. Не по отчётам, а по факту. Леонид Ковалёв принялся тут же и методично обходить травмпункты, амбулатории и приёмные покои больниц. За целый день намотал несколько десятков километров. Хорошо выделили служебную машину, пока сам Иван Павлович встречал каких-то важных гостей на вокзале.

Леонид не столько проверял запасы марли (хотя и это тоже), сколько вглядывался в лица уставших врачей, оценивая насколько чётко персонал действует в суматохе.

Именно эта внимательность, вымуштрованная фронтом, где от умения заметить деталь зависела жизнь, и подсказала ему одну странность.

Сначала — в приёмном покое Первой Градской. Дежурный врач, молодой и явно измотанный, вполголоса жаловался санитарке:

— И третьего за неделю, Мария Петровна. Скорая привезла. Уборщик из Сокольников, с метлой упал, осколком стекла поцарапал руку. Обработали, отправили домой. А вчера — звонок, помер. Будто сгорел за сутки. Родня кричит, что мы заразили…

Потом — в травмпункте у Курского вокзала. Медсестра, перевязывая Ковалёву порезанный палец (он сам нечаянно задел ржавый угол), бурчала:

— Что-то нынче народ хрупкий пошёл. Позавчера курьеру драная кошка в подъезде оцарапала — и того в могилу свела. Синевой весь пошёл, бедолага…

И, наконец, уже под вечер, в Бауманском районе. Фельдшер, заполняя журнал, уже на уточняющий вопрос Леонида о подобных случаях, покачал головой:

— Шестой. Младший бухгалтер из треста «Мосдрев». Канцелярской кнопкой укололся, ерунда. Через два дня — температура под сорок, кровь горлом. Вчера ночью — капут.

Ковалёв спросил, записывая что-то в свой блокнот:

— А адреса, где они работали или жили, не записывали? Может, общий очаг?

— Да где там! — махнул рукой фельдшер. — Один в Сокольниках, другой у Рогожской заставы, третий аж в Черемушках. Никакой связи. Просто невезучие. Или здоровье ни к чёрту после войны у всех.

Но для Ковалёва связи все же были. Он вышел на пыльную улицу, присел на лавочку у входа и раскрыл планшет. На чистом листе он уже вывел три столбца: Дата. Профессия/Место работы. Характер ранения. И подчеркнул общее красным карандашом.

1. Уборщик. Сокольники, административное здание. Порез стеклом.

2. Курьер. Центр, район Курского вокзала. Царапина от кошки.

3. Бухгалтер. Замоскворечье, трест «Мосдрев». укол кнопкой.

4. (Ещё два случая из предыдущих дней: архивариус и рассыльный).

Лёгкие, бытовые, ничтожные ранения. Такие, на которые в мирное время и внимания не обратишь. Простое загноение? Сепсис? Возможно. Но скорость… Сутки-двое от первых симптомов до смерти. И клиническая картина, которую обрывками описывали медики: стремительный жар, синюшность, кровохарканье.

«Испанка»? Характерные признаки. Доктор Петров подробно описывал их. «Испанка» — это респираторное заболевание. Передаётся воздушно-капельным путём. Через кашель, чихание, через общий воздух в помещении.

«Испанка» не начинается с царапин и уколов.

Но люди умирали именно от «испанки». И умирали после мелких ранений.

Ледяная, алогичная догадка пронзила его сознание.

А если вирус изменился? Мутировал? Если появилась новая, чудовищная разновидность, которая способна проникать в организм не через лёгкие, а через кровь? Через любую, самую микроскопическую ранку?

Леонид задумался.

Если предположить такое, то… это страшнее любой диверсии. Диверсию можно раскрыть, диверсанта — поймать. А тут… Эволюция смертоносного патогена. Непредсказуемая, неуловимая, всепроникающая. Если это так, то все их меры — маски, изоляция, дезинфекция поверхностей — теряли смысл. Вирус можно принести на одежде, на дверной ручке, на кончике иглы. Достаточно крошечной ссадины…

Ковалёв тряхнул головой.

Нет. Не может быть такого! Разум сопротивлялся. Слишком фантастично и надумано. Или…

Надо сообщить о полученной информации и догадка Ивану Павловичу. Немедленно!

Ковалёв резко встал. Нужно добраться до госпиталя (именно там Иван Павлович бывает чаще всего). Там и дожидаться его, пока он освободиться и не появиться.

Дело за малый — пробиться сквозь толчею московских улиц.

Он шагал быстро, почти бежал, прокладывая путь через людской поток на Большой Лубянке.

У входа в оживлённую булочную столпилась очередь. Ковалёв, не сбавляя шага, резко свернул, чтобы обойти её по краю тротуара. В этот момент из двери булочной, не глядя, выскочил высокий мужчина в длинном, потрёпанном драповом пальто и кепке, надвинутой на лоб. Он нёс большой, туго набитый бумажный кулёк, прижимая его к груди.

Столкновение было стремительным и жёстким. Ковалёв, ловкий от природы, инстинктивно уклонился корпусом, но мужчина, будто оступившись, резко дёрнулся вперёд. Рука с кульком метнулась в сторону, и что-то острое и тонкое, торчавшее из-под бумаги, чиркнуло по тыльной стороне руки Ковалёва.

Боль — острая, как от укола раскалённой иглой. Ковалёв отшатнулся, вскинув руку. На смуглой коже, чуть выше косточки, зияла аккуратная, глубокая царапина, длиной в сантиметр, из которой уже выступали две капли тёмной крови, сливающиеся в одну.

— Осторожнее! — рявкнул Ковалёв, хватая мужчину за рукав.

Тот поднял голову. Лицо было невзрачным, усталым, глаза пустыми и испуганными.

— Виноват, гражданин, не увидел… Тороплюсь… — забормотал он, вырывая рукав. Его пальцы нервно поправили кулёк, скрывая какой-то острый предмет. Ковалёв мельком заметил обломок металлической пружины или кончика большого канцелярского шила, грязный и ржавый.

— Что это у вас? — уже жёстче спросил Ковалёв, не отпуская его.

— Хлам, рабочий хлам… Простите, опаздываю! — Мужчина с неожиданной силой дёрнулся, вырвался и, не оглядываясь, засеменил прочь.

— А ну стой! — крикнул Ковалёв, но незнакомец быстро растворился в толпе.