Земский докторъ. Том 8. Маски и лица

Глава 16

Дом на Желтовском проулке был старый, двухэтажный, когда-то купеческий, ныне превратившийся в коммунальный муравейник. Кирпичная кладка облупилась, окна первого этажа забраны решётками, на втором — занавешены грязными тряпками. Проулок, узкий и кривой, упирался в глухой забор, за которым начинался пустырь с чахлыми берёзками. Идеальное место, чтобы затаиться и видеть всех, кто приближается.

Операцию готовили быстро, но тщательно. К дому подтянулись с трёх сторон: со стороны проулка, через пустырь и со стороны соседней улицы, перегороженной якобы сломанной грузовой телегой. Иванов командовал общей группой, Шлоссер вёл штурмовую — трое человек в штатском, но с наганами под полами пальто.

Иван Павлович оставался в машине с Ковалёвым в двух кварталах от места — строго по инструкции Семашко. Но когда первые выстрелы раздались — сухие, отрывистые, не похожие на учебные, — он не выдержал.

— Леня, оставайся здесь! — бросил он помощнику и, не слушая возражений, выпрыгнул из «Минервы». Инстинкт врача и глухая тревога гнали его вперёд.

На подступах к дому уже была суматоха. Один из чекистов лежал, прижимая окровавленное плечо, двое других отстреливались из-за угла, отвечая на частые выстрелы из окон второго этажа. Иванов, прижавшись к стене сарая, отдавал команды.

— Иван Палыч, чёрт! — закричал он, увидев доктора. — Убирайся отсюда!

В этот момент в окне мелькнула фигура — высокий, стройный мужчина в расстёгнутой рубашке, с узкими чёрными усами и пистолетом в каждой руке. Гришка Модник. Он стрелял метко, с холодной, почти спортивной расчётливостью. Залпы чекистов прошли выше, выбив стекло, но не задев его.

— Парочка не так проста оказалась! — рявкнул Иванов. — Иван Павлович, ты бы спрятался от греха подальше.

Доктор спорить не стал — схватил раненного и оттащил его в укрытие. Там оказал как смог первую помощь — остановил кровь, перевязал рану, привел в чувство.

Шлоссер, крадучись вдоль стены, оказался почти прямо под окном. Он поднял наган, целясь в силуэт, но в этот момент из соседнего окна высунулась женщина — пышная блондинка с ярко-красными губами. Лялька Ферапонтова. Она что-то закричала Гришке, но её слова потонули в грохоте.

Гришка развернулся, заметив Шлоссера. Их взгляды встретились на долю секунды. Модник вскинул руку — выстрел грянул почти в упор. Пуля чиркнула по кирпичу рядом с головой чекиста, осыпав его осколками. Шлоссер не дрогнул. Его ответный выстрел прозвучал тут же.

Пуля попала Гришке в грудь, чуть левее ключицы. Тот отшатнулся, выронив один пистолет. Из раны хлынула тёмная струя, залившая рубашку. Он попытался удержаться на ногах, схватился за подоконник, но силы быстро покинул его. Его тело медленно осело, и он рухнул вниз, на козырёк крыльца, а затем тяжёло скатился на землю, в пыль проулка.

— Григорий! — пронзительно закричала Лялька.

— Оружие на пол! — прорычал Шлоссер. — Иначе следующая пуля твоя!

Лялька Губа на мгновение замерла, потом ее груд начала содрогаться — нервы не выдержали, она рыдала. Упал на пол ее наган.

— Руки покажи! Вверх, чтобы видел. Вот так.

Иван Павлович, забыв об осторожности, бросился к Гришке.

Бандит лежал на боку, хрипло дыша. Изо рта шла розовая пена — пуля задела лёгкое. Глаза его были широко открыты, смотрели в небо с каким-то удивлённым недоумением. Иван Павлович опустился рядом, сорвал с себя пиджак, пытаясь сделать давящую повязку.

— Сейчас, — пробормотал он, нажимая на рану. Кровь просочилась сквозь ткань, тёплая и липкая. — Держись, чёрт тебя дери…

Гришка слабо дёрнул головой. Его губы шевельнулись.

— Ляля… — прошептал он едва слышно. — Скажи… красиво… отошёл…

Больше он ничего не сказал. Дыхание стало реже, прерывистей, а затем и вовсе остановилось. Глаза остекленели, уставившись в московское небо, уже подёрнутое вечерней дымкой.

Иван Павлович отстранился, сжав окровавленные руки в кулаки.

В это время из дома вывели Ляльку. Она не сопротивлялась, шла с гордо поднятой головой, но её лицо было мокрым от слёз, а яркая помада размазана. Увидев тело Гришки, она замерла.

— Жив? — спросила она, глядя на Ивана Павловича. Голос ее дрожал.

Доктор молча покачал головой.

Что-то в её взгляде погасло. Она больше не смотрела на чекистов, на оружие. Только на своего Гришку. Потом подняла глаза на Шлоссера, который подходил, перезаряжая наган.

— Ты… — прошипела она с такой ненавистью, что даже бывалые чекисты невольно отступили на шаг. — Ты его убил. Запомни — я тебе этого не прощу. Никогда.

И разрыдалась.

Шлоссер сохранил ледяное спокойствие.

— Предлагал сдаться. Не послушал. Сам виноват, — сухо бросил он. — Вяжите её. И обыскать тщательно — мало ли что припрятала.

Плачущую Ляльку увели.

Уже поздним вечером вернулись обратно. Ляльку тут же завели в небольшой кабинет с голыми стенами, заляпанными желтизной старой краски — для допроса. На столе — слепяще яркая лампа под зелёным абажуром, отбрасывавшая резкие тени. Лялька Ферапонтова сидела на единственном стуле по ту сторону стола, всё ещё в том же синем платье, но теперь без шляпки. Её пышные волосы были растрёпаны, помада стёрта, но в глазах горел тот же холодный, вызывающий огонь. Она курила папиросу, данную ей следователем — Ивановым, который сидел напротив. Рядом, прислонившись к стене, стоял Шлоссер. Иван Павлович стоял с другой стороны.

Иванов положил на стол фотографию Потапова.

— Узнаёте?

Лялька лениво потянула дым, скосила глаза на снимок.

— Не-а. Рожа как рожа. Таких — тысяча.

— Вот только врать мне не нужно. Хорошо, я освежу тебе память. Это Василий Семёнович Потапов. Он связывался с вами или с Григорием Григорьевым, он же Гришка Модник, по поводу определённых… поручений, — сказал Иванов спокойно. — Заражённые предметы. Стекло. Шприцы. Вам что-нибудь говорит?

Лялька фыркнула, стряхнула пепел прямо на пол.

— Вы о чём, гражданин начальник? Я не врач, я — женщина свободных нравов. Какие шприцы? Мы с Гришкой жили для себя. Любили красиво одеваться, хорошо поесть, музыку послушать. А этот ваш Потапов… — Она снова посмотрела на фото, сделала вид, что припоминает. — Не знаю такого.

— Ляля, — улыбнувшись, произнес Валдис. — У тебя в комнате много чего интересного нашли. Монеты золотые, часы, кошельки. На толкучках людей щипали? Ну это вы зря. Потому что одни такие часы с покойника сняты были, которому пулей во лбу дырочку нарисовали. Чуешь чем пахнет? С Модника уже какой спрос — никакого. А вот тебе мы статью живо нарисуем. А ну говори!

Это подействовало. Лялька начала заметно нервничать, вновь посмотрела на фотографию.

— А, может, и мелькал где. У Пахома, кажись. Видела разок, как он к Пахому приходил. О чём говорили — не вникала. Бабы в мужские дела не лезут. Да и не подпускал он нас. Всё Пахом получал — все задания.

— Вот это уже лучше.

— А часы эти не наши.

— Какие часы? — не понял Валдис.

— Которые с покойника сняты. Это не мы! И вообще я ничего не знаю!

Иванов переглянулся с Шлоссером. Тот едва заметно кивнул. Давили не туда. Лялька выстроила защиту: все на Пахома. А Пахом, старый волк, уже сидел в изоляторе на Лубянке и до сих пор молчал, как партизан.

— Значит, по вашим словам, все дела Пахомов делал? — уточнил Иванов, делая заметку в блокноте.

— Он самый, — подтвердила Лялька, затягиваясь. — Он большой человек, связи имел. А мы — мелкие сошки. У него спросите.

Сделали паузу, вышли в коридор перекурить, оставив Льяку в наручниках под присмотром охранника.

— В тупик зашли, — сквозь зубы процедил Шлоссер, с силой затягиваясь папиросой. Дым стлался сизой пеленой под потолком. — Змея. Ни в какую. Всё валит на Пахома, будто он один во всём виноват. А сама — белая и пушистая, просто «женщина свободных нравов».

Иванов молча кивнул, опёршись плечом о холодную стену.

— С Пахомом тоже стена. Молчит, как скала. Знает, что расстрел ему светит в любом случае, — голос Валдиса звучал глухо, почти безнадёжно. — Что нам остаётся? Давить обоих, пока не треснут? Время-то идёт. Каждый час — риск, что где-то уже готовят новую диверсию. Заразу ту самую…

Иван Павлович слушал, потирая переносицу.

— А если… — начал он медленно, глядя куда-то поверх голов чекистов, в полумрак коридора, — если сыграть на их взаимном недоверии? Они же банда. А в любой банде, особенно когда дело пахнет не просто сроком, а контрой и расстрелом, каждый сам за себя.

Шлоссер и Иванов перевели на него взгляд.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Валдис.

— Сводить их не надо. Слишком рискованно, могут сговориться на месте, — продолжал Иван Павлович, обдумывая идею вслух. — Но можно создать иллюзию, что один уже сдал другого. С Пахомом надо говорить по-новому. Не как с главарём, которого ломают. А как с человеком, которого уже предали.

Он сделал паузу, собирая мысли воедино.

— Привести Пахома на допрос. Но по дороге, случайно, мимо этого кабинета. Дверь приоткрыть. Пусть он одним глазком увидит — Лялька здесь. Жива, здорова, уже даёт показания. И тут же ему намекнуть — мол, она уже всю подноготную выложила, и про Потапова, и про «спецзаказы», и что, дескать, всю вину старается свалить на него, Пахома, чтобы самой выкрутиться. Кто кого быстрее тогда сдаст?

В коридоре повисла тишина, нарушаемая лишь шипением папиросы Шлоссера. Чекисты переглянулись. В глазах Иванова мелькнула искорка азарта.

— Психологический трюк, — произнёс Шлоссер. — Старо как мир, но… на голодных и загнанных работает. Особенно если между ними уже трещина была. А по словам Ляльки, они с Гришкой могли и без Пахома дело крутить. Значит, недоверие уже есть.

— Именно, — подхватил Иван Павлович. — Пахом — старый вор. Он знает, что такое «пойти на попятную». Для него предательство подчинённого — хуже смерти. Если он поверит, что Лялька его сдаёт, чтобы спасти свою шкуру… его молчание лопнет как мыльный пузырь. Он захочет рассказать свою версию первым, чтобы обвинить её.

Иванов оттолкнулся от стены, решительно расправив плечи.

— Ну Иван Павлович! Ну голова! Интересная мысль. Риск конечно есть — Пахом может не купиться, может сразу понять, что его водят за нос. Но пробовать надо. Других вариантов у нас нет. — Он взглянул на Шлоссера. — Максим, организуй. Пусть ведут Пахома из камеры сюда через этот коридор. Желательно ночью, разбудить его нужно, чтобы в растерянности после сна был. Мы тут у двери будем «случайно» разговаривать. Я громко скажу что-нибудь вроде: «Ну раз Ферапонтова созналась и указала на Пахомова как на главного заказчика, будем оформлять…». Дверь приоткроем на секунду. Одного взгляда ему хватит.

Шлоссер кивнул, уже мысленно выстраивая детали.

— Договорились. Охраннику в кабинете скажу, чтобы Ляльку в этот момент чуть ближе к двери посадил, в поле зрения. И чтобы она вид имела… ну, не затравленный, а почти что разговорчивый.

— А ты, Иван Палыч, — Иванов обернулся к доктору, — лучше побудь в сторонке. Твоё присутствие может смутить Пахома. Иди в конец коридора, к окну. Сделай вид, что ждёшь. Но слушай. Если Пахом дрогнет — нам может понадобиться твоё мнение по его показаниям, особенно если он заговорит про болезнь, про симптомы…

Иван Павлович согласно кивнул.

— На том и порешим, — тихо, но твёрдо произнёс Шлоссер, бросая окурок на пол и придавливая его сапогом. — Заводим старого волка в ловушку из его же страха и гордыни. Посмотрим, чьи нервы окажутся крепче.

До реализации идеи, которую придумал Иван Павлович с якобы случайной встречей Пахома и Губы оставалось еще три с половиной часа, поэтому Иван Павлович решил обсудить с Леонидом его идею по поводу лечения «испанки».

Иван Павлович слушал, не перебивая. Леонид говорил взволнованно, горячо, временами вскакивая, чтобы показать на рисунках идею аэрозоля, дренажа положением, нейтрализующих сывороток. Глаза молодого помощника горели тем самым огнём открытия, который Иван Палыч так ценил и в котором порой видел отражение себя самого — того, каким он был, когда только попал в этот мир.

Когда Леонид закончил, в комнате повисла пауза. Иван Павлович медленно потянулся к чашке с уже остывшим чаем, сделал глоток.

— Леня, — начал он тихо, но так, что каждое слово ложилось весомо, — всё, что ты сказал — блестяще. И правильно. Особенно про бактериальную суперинфекцию. Ты ухватил самую суть. «Испанка» не столько убивает, сколько разоружает. А добивают — старые, знакомые враги.

Он отставил чашку, сложил пальцы домиком.

— Но позволь мне кое-что добавить. Из… ну, скажем так, из области гипотез, которые у меня давно крутятся в голове.

Леонид придвинулся ближе, внимательно глядя на наставника.

— Во-первых, аэрозоль. Ты прав — доставлять лекарство прямо в очаг. Но думай не только об антисептиках. Думай о снижении отёка. Воспалённая слизистая набухает, перекрывает бронхиолы — и человек просто не может дышать. Что, если добавлять в твой аэрозоль что-то вроде слабого раствора эфедрина? Или даже адреналина, но в микродозах? Чтобы снять спазм, расширить дыхательные пути. Это даст время и для дренажа, и для действия других средств.

— Эфедрин… — задумчиво повторил Леонид, тут же делая пометку на краю листа. — Да, это логично. Я бы даже сказал… гениально! Но как рассчитать дозу, чтобы не навредить сердцу?

— Начинать с минимальной. Смотреть по реакции. И обязательно мониторить пульс и давление. Это будет непросто, но возможно.

— Хорошо. А что ещё?

— Во-вторых, дренаж положением. Ты и Платон Игнатьевич абсолютно правы. Но это пассивный метод. Нужно добавить активный. — Иван Павлович встал и сделал несколько лёгких постукивающих движений ладонью по своей груди. — Перкуссионный массаж. Или вибрационный. Больного укладываем в дренажное положение и определёнными, ритмичными постукиваниями по грудной клетке помогаем мокроте отслаиваться от стенок бронхов и подниматься вверх. Это как вытряхивать пыль из ковра. Примитивно, но физиологично. И главное — не требует сложного оборудования. Этому можно быстро научить санитаров и даже родственников.

Леонид закивал, глаза его заблестели ещё ярче.

— Да! Это же гениально просто! Почему мы раньше…

— Потому что раньше думали, что воспаление в лёгких — это священная территория, куда лучше не лезть. А нужно лезть. Аккуратно, но настойчиво.

— И третье? — догадался Леонид, уже предвкушая.

— Третье — самое важное. Твоя идея с сывороткой переболевших. — Иван Павлович посмотрел на молодого врача прямо и серьёзно. — Ты говоришь о вакцине как о далёкой перспективе. А я скажу тебе: сыворотку можно использовать уже сейчас. Не для профилактики, а для лечения. Это называется серотерапия. Вводить тяжелобольным сыворотку тех, кто уже выздоровел. В ней уже есть готовые антитела. Они не предотвратят болезнь, но могут помочь организму в самый критический момент, пока свои силы не мобилизовались. Это как подкрепление, брошенное в осаждённую крепость.

Леонид замер. Мысль была настолько очевидной и одновременно смелой, что перехватило дыхание.

— Но… но это риск! Переливание чужой сыворотки… может быть реакция, анафилаксия, гемолиз…

— Знаю, — кивнул Иван Павлович. — Поэтому не переливание целиком, а очищенная, разведённая фракция. И предварительная проба, как при сывороточной болезни. Будем учиться на ходу. Но если мы не попробуем, люди будут умирать, пока мы двадцать лет будем ждать идеальной вакцины. А у нас нет двадцати лет. У нас, возможно, нет и двадцати дней.

Он подошёл к окну, глядя на тёмный двор больницы.

— Твоя идея, Леня, — это уже не просто научная гипотеза. Это настоящий план действий. Комплексный. Атака по всем фронтам: пытаемся нейтрализовать вирус сывороткой, сдерживаем бактерии аэрозолями, помогаем лёгким очищаться дренажом и массажем.

Он обернулся к Леониду.

— Завтра же, как только рассветёт, мы с тобой идём к Семашко. Вместе с Платоном Игнатьевичем. Представляем этот план, как инструкцию к действию для всех госпиталей Москвы. Мы назовём его… ну, скажем, «Временный терапевтический протокол при эпидемическом гриппе с лёгочными осложнениями». Сухо, казённо, но зато официально. И начинаем готовить сыворотку. Ищем добровольцев среди выздоровевших. Организуем мастерские по производству простейших ингаляторов. Обучаем персонал.

Леонид слушал, и по его лицу было видно, как смесь восторга и огромной ответственности накрывает его с головой.

— А если… если не получится? Если мы ошибёмся?

— Тогда мы будем знать, как не надо делать в следующий раз, — твёрдо сказал Иван Павлович. — Но если мы ничего не сделаем, мы не будем знать ничего. И люди будут умирать по старинке, захлёбываясь в собственных лёгких, пока мы с умным видом рассуждаем о «фильтрующемся агенте». Ты дал нам ключ, Леня. Теперь надо иметь смелость повернуть его в замке.

Он положил руку на плечо молодого врача.

— А сейчас иди, попробуй поспать пару часов. Скоро начнётся новый день. И он, возможно, станет первым днём, когда мы перестанем просто бояться этой заразы и начнём по-настоящему с ней бороться.

Леонид кивнул, собрал свои бумаги. На пороге он обернулся:

— Иван Павлович… а вы? Вы же тоже не спите. Вас же через несколько часов ждёт эта… игра с Пахомом.

Иван Павлович усмехнулся.

— Я посижу тут.

Вдруг дверь в кабинет резко распахнулась, без стука. На пороге стоял Валдис Иванов. Его лицо в свете лампы было землистым, глаза — узкими, тёмными щелями. В них горела холодная, острая злость, сдержанная, как взведённая пружина.

— Валдис? — Иван Павлович поднял голову, насторожившись. — Что случилось? Неужели уже сейчас ведёшь Пахома? Рано же, мы ещё не…

— Пахома не поведут, — перебил его чекист. Голос его был глухим, ровным, но в этой ровности сквозила сталь. — Ни сейчас, ни когда-либо ещё.

Он вошёл в комнату, резким движением прикрыл за собой дверь и, не присаживаясь, упёрся руками в край стола. Костяшки его пальцев побелели.

— Только что доложили. Из внутренней тюрьмы. Пахом. В камере. Нашли десять минут назад. Удавился. Шарфом.