Земский докторъ. Том 8. Маски и лица

Глава 20

Лорд Бальфур, побледнев, сделал шаг к ограде. Но его остановил железной хваткой Ллойд-Джордж.

— Сэр Артур! Овладейте собой. Вы сейчас на виду у всего мира, — прошипел премьер сквозь улыбку для фотографов.

Но было уже поздно. Слова «принцесса Романова», вырвавшиеся из уст британского министра, пронеслись по рядам журналистов, как электрический разряд. Затворы камер защёлкали, как пулемётная очередь. Толпа у ворот загудела, забурлила.

В этот момент к парадному подъезду, преодолевая последний заслон ошеломлённой охраны, подкатило такси. Из него выскочили двое — мужчина в помятом, забрызганном глиной пиджаке и девушка в светлом платье, которое теперь больше напоминало карту парижских катакомб.

Иван Павлович, тяжело дыша, вышел, выпрямился и увидел знакомую по газетным портретам фигуру Чичерина. Рядом — двух других джентльменов, один из которых смотрел на Анастасию так, словно видел призрак.

— Георгий Васильевич, — хрипло произнёс доктор. — Чуть не опоздали. Простите. Непредвиденные… обстоятельства.

Анастасия, напротив, казалось, только расцвела после всех перипетий. Она отряхнула платье, поправила волосы и, поймав взгляд лорда Бальфура, сделала ему лёгкий, изящный реверанс — не поклон подданной, а светский жест равной.

— Милорд, — её голос, чистый и звонкий, прозвучал так, что на мгновение стих даже гул толпы. — Как приятно видеть старого друга семьи в добром здравии. Вы прекрасно выглядите.

Бальфур, собрав всю свою дипломатическую выучку, сумел кивнуть.

Ллойд-Джордж, оценив ситуацию с мгновенной политической проницательностью, широко улыбнулся.

— Доктор Петров! Мадемуазель! — произнёс он, делая шаг навстречу и нарочито громко, чтобы слышали журналисты. — Какая драматичная встреча! Мы уже начали волноваться. Прошу, проходите. Мир ждёт новостей. Хороших новостей.

Его взгляд скользнул по замершей в ожидании толпе.

— Во всех газетах мира будет не столько о наших договорах, сколько о «воскресшей принцессе» и русском докторе-спасителе, — шепнул он своему спутнику так, чтобы никто не услышал. — И оба — в свите красного наркома. Черт побери, это гениальный ход. И этот ход сделал не Чичерин. Его сделал вот этот уставший человек в грязном пиджаке'.

Пока делегация скрывалась в здании дворца, а фотографы осаждали не отпускаемую охраной Анастасию последними вопросами, Иван Павлович на секунду задержался на пороге. Он обернулся, вглядываясь в дальние ряды машин и экипажей. Там, в тени платана, стоял тёмно-синий «Вандерер». И человек в круглых очках, сидевший за рулём, медленно, почти невежливо, поднял руку к козырьку кепки. Своеобразный салют.

Штольц… или фон Ашенбах. Неважно. Игрок сделал свою ставку. Теперь очередь доктора.

Иван Павлович глубоко вздохнул и переступил порог Версаля. Впереди был не дипломатический раут, а новая битва. Но теперь у него на руках был неожиданный козырь — живое доказательство того, что не все в революционной России — кровь и разрушение. И первый шаг к тому, чтобы не допустить будущей, куда более страшной войны, был сделан.

Версаль. Зеркальная галерея.

Войдя внутрь, Иван Павлович ощутил внезапный контраст. Снаружи — июньское солнце, крики прессы, пыль. Здесь — прохладная, звенящая тишина, нарушаемая лишь шелестом шагов по паркету, и ослепительный блеск сотен хрустальных подвесок в гигантских канделябрах. Семнадцать зеркальных арок отражали бесконечную перспективу галереи, золото лепнины, аллегорические фрески на потолке, изображавшие триумфы Людовика XIV. В этом блеске и величии было что-то давящее, чужеродное.

Анастасия шла рядом, прямая и спокойная, но её пальцы, сжимавшие сумочку, были белыми от напряжения. Она видела эти залы и раньше, на картинах, в описаниях. Но тогда она была великой княжной, внучкой императора, для которой двери Версаля были бы открыты. Теперь она входила сюда как нечто среднее между почётной заложницей, живым политическим аргументом и… кем? Сама не знала.

— Не глядите по сторонам, Анастасия Николаевна, — тихо сказал Чичерин, идя чуть впереди. — Глядите прямо. Вы здесь — не проситель, а свидетель. Свидетель того, что в России есть не только разруха.

Ллойд-Джордж и Бальфур вели их вглубь галереи. Министры и дипломаты в шитых золотом мундирах и безупречных фраках расступались, образуя живой коридор. В их взглядах читалось всё: холодное любопытство, откровенная враждебность, нескрываемое изумление. Шёпот, похожий на шум прибоя, катился перед ними: «Русские… Большевики… Это она? Та самая? Жива?.. С ними?»

Наконец они подошли к большой группе, собравшейся у одного из окон. Там, опираясь на трость, стоял сухощавый, седой как лунь человек с пронзительными глазами под нависшими бровями — Жорж Клемансо, «Тигр», премьер-министр Франции. Рядом, в очках, с лицом учёного-аскета — Вудро Вильсон, президент США, выглядевший усталым и отрешённым.

— Господин Чичерин, — произнёс Клемансо без предисловий, его голос был сух и резок, как удар хлыста. — Вы опоздали. И привезли с собой… спектакль.

— Не спектакль, господин премьер-министр, — спокойно ответил Чичерин. — А свидетельство. Свидетельство того, что в новой России есть место не только для революционной целесообразности, но и для человечности. И для прогрессивной науки. Позвольте представить: доктор Иван Петров, заместитель наркома здравоохранения РСФСР, создатель пенициллина. И… Анастасия Николаевна Романова.

Вудро Вильсон вздрогнул и внимательнее посмотрел на девушку. Он что-то пробормотал по-английски:

— Дочь царя… Но газеты писали…

— Газеты часто пишут то, что выгодно их хозяевам, — громко, на прекрасном французском, сказала Анастасия. Её голос, звонкий и чистый, заставил многих вздрогнуть. — Я жива. Мои сёстры живы. Мы работаем на благо нашей страны. Как и доктор Петров.

Все взгляды переметнулись на Ивана Павловича. Он чувствовал себя так, словно его поставили под микроскоп в этой гигантской позолоченной лаборатории власти. Он откашлялся.

— Господа, — начал он. Анастасия тут же перевела на французский. — Мы приехали сюда не спорить о политике. Политику делают люди. А люди болеют и умирают. От ран, от тифа, от «испанки». Мы привезли вам лекарство от смерти. Что поделиться ею с миром.

Он сделал шаг вперёд и поставил на небольшой столик, служивший, видимо, для бокалов с шампанским, небольшой ящичек. Щёлкнули замки. Внутри, в гнёздах из синего бархата, лежали два десятка стеклянных ампул с желтоватым порошком и несколько шприцев в стерильной упаковке.

— Пенициллин, — чётко произнёс Иван Павлович. — Антибиотик. Вещество, выделенное из плесени, убивающее бактерии — стафилококки, стрептококки, возбудителей гангрены и пневмонии. Тех самых, что убивают больше солдат, чем пули. Результаты клинических испытаний в госпиталях Москвы и Петрограда — в этом портфеле. Смертность от сепсиса и газовой гангрены снижена на семьдесят процентов.

В Зеркальной галерее воцарилась тишина, настолько глубокая, что стало слышно, как за высокими окнами щебечут птицы. Эти люди, вершившие судьбы мира, привыкли к цифрам репараций, границам, тоннажу флотов. Сейчас перед ними лежало нечто иное. Абсолютная, измеримая власть над жизнью и смертью.

Первым нарушил молчание Клемансо. Он недоверчиво, почти враждебно, принялся разглядывать ампулы.

— И вы предлагаете это… чудо-средство… нам? За что? Какая цена?

— Цена проста, — сказал Чичерин. Его голос прозвучал металлически ясно в тишине. — Прекращение экономической и политической блокады Советской России. Взаимное признание де-факто. Отказ от поддержки белогвардейских правительств. И… место за этим столом. Не как просителей, а как равноправной стороны, чьи интересы в послевоенном устройстве Европы должны быть учтены. Включая интересы Германии.

Последние слова вызвали ропот. «Германия!» — пронеслось по залу.

— Вы с ума сошли? — кто-то выкрикнул с края.

— Нет, — спокойно ответил Иван Павлович. — Мы думаем о будущем. Вы хотите создать мир, основанный на унижении и разорении целой нации. Такой мир будет хрупким. Он породит реваншизм, ненависть и новую, ещё более страшную войну. Мы предлагаем другой путь. Путь сотрудничества. Врачи, инженеры, учёные — вне политики. Вы получаете пенициллин, технологии его производства, наши наработки по вакцинам. А мы — доступ к современным станкам, технологиям, кредитам на восстановление. И гарантию, что на наших западных границах не будет выращен новый, ещё более опасный враг.

Вудро Вильсон внимательно смотрел то на ампулы, то на решительное лицо русского доктора, то на бледную, но держащуюся с невероятным достоинством девушку, которая по донесениям разведки должна была быть расстрелянной. А оказалась вполне себе жива. Его идеалистическая, почти мессианская вера в «новый мировой порядок» столкнулась с суровой, но прагматичной реальностью, которую привезли эти странные русские.

— Доктор Петров, — тихо сказал он. — Вы говорите как врач. Но привезли с собой… принцессу. Это сильный аргумент. Или сильная манипуляция.

Иван Павлович взглянул на Анастасию. Она встретила его взгляд и едва заметно кивнула.

— Мы привезли правду, господин президент, — сказал доктор. — Правду о том, что в России не все — кровь и террор. И правду о том, что мир, построенный на мести, — это мир обречённый. Мы предлагаем лекарство. И не только для ран. Но и для больной памяти Европы. Выбор за вами.

Он замолчал. Его слова повисли в воздухе. В отражениях бесчисленных зеркал множились лица тех, кому предстояло решать: принять ли эту руку, протянутую из хаоса, или оттолкнуть её, обрекая мир на два десятилетия хрупкого перемирия, которое закончится новым, всесокрушающим пожаром.

Ллойд-Джордж первым нарушил паузу. Он подошёл к столику, взял одну из ампул, повертел её в толстых пальцах.

— Выглядит непрезентабельно, доктор, — усмехнулся он. — Но, как говорится, не всё то золото… Думаю, нам с господином Клемансо и господином президентом есть что обсудить. Наедине. А вам, господа, — он кивнул Чичерину и Петрову, — наши секретари покажут, где можно отдохнуть и… привести себя в порядок. Вы выглядите так, будто провели ночь не в отеле, а в катакомбах.

Его шутка была встречена нервным смешком. Ледяной этикет Версаля дал первую трещину.

Пока секретари уводили русскую делегацию в боковые апартаменты, Иван Павлович позволил себе выдохнуть. Первый залп был сделан. Теперь всё зависело от того, насколько алчны до жизни эти короли и премьеры, и насколько они способны видеть дальше концов своих собственных носов.

Версаль. Малый Трианон. Поздний вечер.

Великолепные залы опустели. Журналистов, дипломатов и прислугу выпроводили под предлогом «технического перерыва». Только трое мужчин остались в небольшой, изысканно обставленной гостиной, выходившей окнами в ночной парк. Воздух был густ от дыма гаванских сигар и невысказанного напряжения.

Дэвид Ллойд-Джордж сидел в кресле, развалившись с видом усталого, но довольного хищника. Он попивал коньяк и смотрел на Жоржа Клемансо, который, словно раненый тигр, метался по комнате. Вудро Вильсон, бледный и осунувшийся, сидел у камина, уставившись в потухающие угли, будто пытаясь разглядеть в них контуры своего рушащегося «мира без побеждённых».

— Нелепость! — отчеканил Клемансо, резко обернувшись. Его трость громко стукнула по паркету. — Мы собрались здесь, чтобы диктовать условия мира. Чтобы на века обезопасить Францию! А теперь нам предлагают за стол равноправия посадить… этих варваров в кожаных тужурках! И этого доктора, который, не исключаю, сам и выпустил эту заразу, чтобы теперь героически её лечить! И эту девчонку… живую интриганку! Весь мир уже судачит! Это не дипломатия, Дэвид. Это цирк!

Ллойд-Джордж спокойно стряхнул пепел.

— Жорж, дорогой мой «Тигр», ты рычишь не на того. Я не предлагаю сажать Ленина рядом с тобой. Я предлагаю купить у них лекарство. И заплатить не золотом, которого у нас и так нет, а тем, что для них дороже золота: передышкой. Признанием. Доступом к станкам. А для этого нужно дать им лицо. И они его дали. Очень красивое, надо признать, и очень… живое лицо. Газеты завтра будут скулить не о репарациях с Германии, а о «чудесном спасении царевны». И этот шум нам нужен.

— Нужен вам! — парировал Клемансо. — Англии. Чтобы был баланс. Чтобы на континенте не было сильной Франции, а было два полутрупа — Германия и Россия, которые вы будете стравливать! Я эту игру знаю!

— Игра стара как мир, — не стал отпираться Ллойд-Джордж. — Но давай посмотрим правде в глаза. Твои солдаты в Рейнской области и Сирии мрут от «испанки» как мухи. В Марселе — карантин. В Алжире — бунты из-за эпидемии. Твои учёные, Жорж, не могут справится с этим. А у этих «варваров» есть пузырёк с жёлтым порошком, который эту мясорубку останавливает.

— Этот порошок не помогает от «испанки»!

— Другой помогает. Разведка донесла — в России уже успешно разрабатывают новый препарат. Какой-то… аэрозоль. И выздоровления пациентов весьма высоки. Так что ты выберешь? Гордость или жизни твоих людей? Силу сейчас измеряют не только в дивизиях, но и в ампулах.

Клемансо замер. Его скулы напряглись. Это был удар ниже пояса, но точный. Слабость Франции была не в разрушенных городах — их можно отстроить. Слабость была в подточенном болезнью организме нации и империи.

В разговор вступил Вильсон. Он говорил, не отрывая взгляда от огня.

— У меня есть отчёты из Бостона и Нью-Йорка. Третья волна… она приближается. И она, по словам наших эпидемиологов, может быть страшнее первых двух. Мы проигрываем эту войну. Войну с невидимым врагом. — Он наконец поднял глаза на коллег. — Доктор Петров говорил не только о пенициллине. Он говорил о протоколах, о карантине, о вакцинах от тифа. У них есть система. Понимаете? Того, чего нет у нас. У нас лишь — паника и молитвы. Я приехал сюда строить Лигу Наций — союз разума и гуманизма. А мы уподобились стае гиен, делящих тушу. Может, пора начать слушать не только генералов, но и врачей?

— И что вы предлагаете, господин президент? — язвительно спросил Клемансо. — Отдать им половину Европы за бутылочку микстуры?

— Я предлагаю интегрировать их, — сказал Ллойд-Джордж, перехватывая инициативу. — Не отдавать, а взять в долю. Создать… международный медицинский трест под эгидой будущей Лиги. Патент на пенициллин, технологии его производства — общие. Но контроль над распределением, основные производственные мощности — у нас. Они получат легитимность, доступ к ресурсам и, главное, зависимость от наших правил игры. Мы купим не лекарство, Жорж. Мы купим изобретателя. И посадим его в золотую клетку наших патентов и лицензий. А пока он там, он будет работать на нашу безопасность, а не на свою революцию.

В комнате повисла тишина. Логика Ллойд-Джорджа была бесчеловечно прагматичной и потому неотразимой. Не капитуляция, но поглощение.

Клемансо медленно подошёл к столу, где лежала одна из ампул, привезённых Петровым. Взял её в руки, повертел. Стекло было холодным.

— Они на это не пойдут, — пробормотал он, но уже без прежней ярости. — Эти люди… они не такие.

— Все люди — одинаковые, — усмехнулся Ллойд-Джордж. — У всех есть цена. У них цена — выживание их режима. И они заплатят ею за место за столом. Другого выхода у них нет. У тебя тоже, Жорж. Ты можешь гордо отказаться и объяснять потом вдовам в Лионе и Марселе, что их мужья и дети умерли за то, чтобы ты не уступил кресло какому-то русскому лекарю. Или можешь проявить мудрость сильного. Сильный не боится договориться. Сильный диктует условия договора.

Клемансо долго смотрел на ампулу.

— Хорошо, — наконец хрипло выдохнул он. — Но условия будут наши. Жёсткие. Никакого равноправия. Временное, ограниченное сотрудничество под нашим полным контролем. И Германия… Германия остаётся вне этого. Они должны быть раздавлены. Это принципиально.

Ллойд-Джордж обменялся быстрым взглядом с Вильсоном. В глазах президента мелькнуло разочарование, но он молча кивнул. Это была победа. Не полная, но первый шаг.

— Тогда договорились, — сказал британский премьер, поднимая бокал. — Завтра мы выслушаем их условия. А потом объясним наши. И сделаем вид, что это они сами до такого гениального компромисса додумались. Как говорится, Жорж, искусство дипломатии — это умение заставить другого человека поверить, что твоя идея принадлежит ему.

Он отпил коньяку. За окном, в чёрной воде версальских каналов, тускло отражались звёзды. Сделка с дьяволом, пусть и одетая в белый халат, была заключена.

Париж. Русский ресторан «Донской» на rue de la Chaussée d'Antin. Два дня спустя.

Пахло щами. Самыми настоящими русскими щаями, на косточке. Собралось человек пятьдесят — бывшие гвардейские офицеры, чиновники, дамы в поношенных, но старательно вычищенных платьях, седовласые профессора. Газета с фотографией Анастасии на ступенях Версаля ходила по рукам, как осквернённая святыня.

— Позор! — закричал полковник Зарубин, бывший командир лейб-гвардии Семёновского полка, ударяя кулаком по столу так, что звякнула посуда. — Они не просто убили Государя! Они надругались над памятью! И то, что говорят, что Государь жив — не верю. Вранье! Они врут! А теперь еще и используют его дочь, как… как живую куклу, как рекламу для своих большевистских шарлатанов! Она там, рядом с убийцами отца! Она им улыбается на фотографиях!

— А что ей было делать, Владимир Петрович? — тихо, но в наступившей тишине, прозвучал голос пожилого врача в пенсне. Доктор Смирнов, когда-то лейб-медик при дворе. — Умереть? Она выжила. Все они выжили. И теперь они… работают. Не в театре, не в кабаре. Ольга и Татьяна, говорят, в каком-то наркомате. А эта… с докторами. Может, это и есть её долг? Спасать жизни, а не хоронить их в прошлом?

— Долг⁈ — взвыла пожилая княгиня Оболенская. — Долг дочери — мстить! Или молиться в монастыре! А не плясать под дудку этих исчадий! Они её, поди, запугали, зомбировали! Она уже не наша Анастасия! Это оболочка, которую они начинили своей красной дрянью!

Но в углу, за отдельным столиком, шёл другой разговор. Трое молодых людей, бывших юнкеров, теперь таксовавших на парижских улицах или подрабатывавших грузчиками, говорили сжато, по-деловому.

— Шанс, — сказал самый старший из них, Николай, бывший корнет. — Вы слышали, что они предлагают? Не просто пенициллин. Они говорят о сотрудничестве. Если они выйдут из изоляции, откроются границы… может, и нам дорога назад откроется? Не сражаться, а… строить. То, что там сейчас строится — оно же не рухнет. А мы здесь сгниём.

— Предатели! — зашипел его сосед. — Ты о чём⁈

— О жизни, Петя! О том, что мой сын родился здесь, во Франции, и я не хочу, чтобы он рос чужаком, «русским извозчиком». Если там теперь можно жить… может, и нам место найдётся? Не всем же быть князьями. А она… Анастасия Николаевна… она может быть мостом. Живым мостом.

Их слова не были услышаны в общем гуле. Но идея — опасная, еретическая — уже витала в воздухе. Раскол проходил не между монархистами и республиканцами, а между теми, кто хотел умирать за призрак прошлого, и теми, кто хотел выжить в реальном будущем.

Версаль. Отель «Trianon Palace». Ночь.

Попытка была жалкой и отчаянной. Пожилой человек в ливрее официанта, бывший камердинер кого-то из великих князей, сумел пройти на этаж, где разместили русскую делегацию. В дрожащих руках он сжимал небольшой кортик, смазанный ядом. Замысловато? Необычно? Те лучше. Незнакомец не хотел стрелять — слишком шумно. А вот уколоть «предательницу» в толпе, когда она будет выходить из лифта… Это можно организовать. Умереть она должна была через несколько часов, от паралича, и вину можно было бы свалить на «большевистские интриги».

Но его выдала нервная, бегающая по сторонам походка. Один из охранников русской делегации, дежуривший в холле в костюме портье, заметил его мгновенно. Когда старик, увидев выходящую в сопровождении Чичерина Анастасию, сделал рывок, охранник оказался рядом. Он ловко, почти нежно, взял старика под локоть, как заботливый слуга, ведущий подвыпившего гостя.

— Вам нездоровится, месье? — громко спросил он по-французски. — Пойдёмте, я помогу. — И, не повышая голоса, по-русски в самое ухо прорычал: — Шпильку брось, падла. Или сгниешь в камере с крысами.

Старик обмяк. Оружие со звоном упало на мраморный пол. Анастасия, услышав звук, обернулась. Их взгляды встретились. В его — безумие, ненависть и безысходная боль. В её — не испуг, а глубокая, бездонная печаль. Она узнала в нём лицо из прошлой жизни — чей-то верного слугу, носившего её куклы. Она ничего не сказала. Просто медленно покачала головой и прошла дальше.

Охранник жестом вызвал двух своих людей, и «официанта» бесшумно увели через чёрный ход. Инцидент был исчерпан, не став достоянием прессы.

Заседание комиссии по гуманитарным вопросам Лиги Наций назначили три дня спустя после индента в отеле«Trianon Palace». Это было не пленарное заседание, а встреча в узком, но влиятельном кругу. Присутствовали Ллойд-Джордж, Вильсон, Клемансо (мрачный и недовольный, но вынужденный), Чичерин, Иван Павлович и, в качестве «приглашённого эксперта и представителя Российского общества Красного Креста» — Анастасия Романова.

Единственная девушка в мужском собрании невольно притягивала к себе все взгляды. Анастасия была красива. Одета в строгое тёмно-синее платье, без украшений. Говорила тихо, чётко, на безупречном французском, лишь с лёгким акцентом.

— Господа, — сказала она, когда слово дали ей. — Мы здесь собрались, чтобы делить мир. На побеждённых и победителей. На своих и чужих. Но есть сила, которая не признаёт этих границ. Она не разбирает чинов, национальностей и политических взглядов. Это — болезнь. «Испанка», тиф, холера. Они уносят больше жизней, чем все пушки этой войны, вместе взятые.

Она сделала паузу, давая словам осесть.

— Доктор Петров привёз вам пенициллин. Это оружие в одной битве. Но война со смертью не окончена. И вести её поодиночке — безумие. Враги не признают ваших барьеров.

Клемансо хмуро буркнул:

— Мадемуазель, вы предлагаете нам… что? Филантропию? У нас нет на это ресурсов.

— Я предлагаю вам разумный эгоизм, господин премьер-министр, — парировала Анастасия. — Заразу не остановить на границе патрулём. Пока она бушует в немецких казармах, в польских деревнях, в ваших колониях — ваши города в безопасности? Нет. Она придёт. На кораблях, на поездах, с солдатами, возвращающимися домой. Болезнь — это общий враг. И бороться с ним нужно сообща.

Она выпрямилась.

— Поэтому я предлагаю создать при Лиге Наций Постоянную международную санитарно-эпидемиологическую комиссию. С участием лучших специалистов из всех стран, включая Советскую Россию и Германию. Задача: координация борьбы с эпидемиями, обмен данными, стандартизация карантинных мер, совместная разработка вакцин и протоколов лечения.

В зале повисло изумлённое молчание. Предложение было простым, логичным и оттого революционным. Оно выбивало почву из-под ног у всей риторики изоляции и наказания. Как можно исключать из борьбы с чумой врача, у которого есть лекарство, только потому, что у него «неправильный» паспорт?

Первым заговорил Вудро Вильсон. В его глазах вспыхнул тот самый идеалистический огонёк, который так часто раздражал реалистов.

— Это… это в духе Лиги Наций! — воскликнул он. — Преодоление вражды во имя общей цели! Прагматичный гуманизм! Я поддерживаю.

Ллойд-Джордж задумчиво постукивал пальцами по столу. Он видел дальше. Такая комиссия — идеальный инструмент. Она давала законный, благородный предлог для контактов, для смягчения блокады, для вовлечения России и Германии в систему международных отношений на своих условиях.

— Любопытно, — произнёс он. — Очень любопытно. И кто, мадемуазель, по-вашему, должен возглавить эту комиссию?

Анастасия улыбнулась — впервые за весь вечер.

— Как представитель Российского Красного Креста и… как человек, который видел, как умирают от болезней и в дворцах, и в бараках, я готова предложить… свою кандидатуру.