Земский докторъ. Том 8. Маски и лица

Глава 9

Смоленск встретил их гулом паровозов и взбудораженной, прифронтовой суетой. На перроне толпились военные, беженцы с узлами, и всё это месиво гудело, кричало и двигалось в разном ритме, что, впрочем, только играло приехавшим на руку.

Потапов выпрыгнул из вагона первым, обернулся с сияющей улыбкой.

— Ну вот и прибыли, граждане! Куда теперь? Может, вместе? Я тут немного ориентируюсь, могу в гостинице местечко хорошее посоветовать, недорого…

Валдис, спускавшийся следом с вещмешком, вдруг охнул, схватился за живот и скривился в мучительной гримасе.

— Тьфу ты… простите, гражданин. Что-то скрутило… Ух-х! Кажись, в дороге отравился чем-то. Не прошел даром вагон-ресторан, — он бросил на Потапова укоризненный взгляд. — Иван Павлович, выручай, живот крутит… До ближайшего отхожего места бы добрести.

Иван Палыч мгновенно сориентировался, подхватил «страдающего» под руку.

— Конечно, конечно. Василий Семёныч, спасибо за компанию, но мы вас больше задерживать не смеем. Вам — по своим делам, нам — по служебным.

— Да я могу подождать! — настаивал Потапов, явно занервничав. — Или проводить… Тут как раз недалеко…

— Не надо, — отрезал Валдис, сдавленно прошипев. — При всём народе… неудобно. Проходите. Я надолго. Отвлекать никого не хочу.

— Да я же…

— Идите! Кто знает, может и живот вовсе. А какая-нибудь… «испанка»!

Он сделал такой исступлённый, болезненный жест рукой, что Потапов инстинктивно отшатнулся. Воспользовавшись этим, Иван Палыч, почти волоком, повёл своего «больного» товарища прочь, в сторону кирпичного здания вокзальных служб, мимо цистерн с водой и груд ржавого металлолома.

Они скрылись за углом. Валдис мгновенно выпрямился, гримаса боли исчезла с его лица, сменившись холодной сосредоточенностью. Он резко выглянул из-за угла.

Потапов стоял на прежнем месте, но уже не смотрел им вслед. Он что-то жевал (семечки? сухарик?), а его взгляд методично, сектор за сектором, прочёсывал толпу на перроне.

— Идём, — тихо сказал Валдис, оттягивая Ивана Палыча вглубь запутанного лабиринта привокзальных построек. — Быстро, но не бегом. Не привлекать внимания.

Через пять минут они были уже на пыльной, разбитой улице, вдали от вокзального гомона. Остановились у забора, за которым паслась тощая корова.

— «Хвост», — отдышавшись, произнёс Валдис.

— Думаете, это был именно «хвост»?

— Не сомневаюсь. Мастеровитый. Болтун, пьянчуга — отличная легенда. Никто такого всерьёз не примет. А он всё слышит, всё видит, примечает. И оружие при себе носит. Да и имя думаю не настоящее.

— А кто же его послал?

— Пока не знаю. Конечно можно было бы его прижать в тамбуре, допрос так сказать устроить, с пристрастием… Но большая вероятность, что он не в курсе всех дел. Наверняка какой-то наемник. Сунули сотню в руку, велели приглядеть за нами. А потом доложить нужным людям. Вот и все.

— Кому доложить?

Видимо тем самым, кого мы ищем. «Комиссии». Они могли быть предупреждены о московской проверке. Подсадить к нам своего человека в поезд — логично.

— Что будем делать?

— Менять планы, — Валдис достал папиросу, но не закурил, просто покрутил её в пальцах. — Гостиницу, которую я присмотрел, — отметаем. Пойдём в горздрав, представимся. Потребуем для инспекции разместить нас прямо при госпитале, в казённом доме. Там охрана, свой режим. Будем вести себя как высокое начальство с проверкой — открыто, официально. Это с одной стороны ограничит нашу свободу, но с другой — даст защиту. «Хвосту» будет труднее к нам подобраться в такой обстановке.

Он посмотрел на Ивана Палыча.

— Главное — понимать: если был один «хвост», могут быть и другие. Не такие сговорчивые.

Иван Павлович кивнул, сжимая ручку саквояжа. Ощущение было странным: они приехали расследовать тайну, а оказались сами в центре чужой слежки. Москва с её кабинетными интригами казалась теперь тихим, безопасным местом.

— Ладно, — он глубоко вдохнул пыльный, прогретый солнцем воздух Смоленска. — Значит, начинаем с официального визита. А что насчёт… настоящей цели?

Валдис хитро прищурился.

— Об этом мы будем спрашивать не в кабинетах, а в курилках. Не у начальников, а у санитарок, кочегаров. У простого народа одним словом. Но очень, очень осторожно. Потому что если Потапов был их ушами, то где-то рядом обязательно ходят их руки. Идём. Война на два фронта начинается. С эпидемией — и с теми, кто её принёс.

Работа закипела на следующий же день.

Городской госпиталь высоких гостей ждал — всюду пахло свежей краской, а наволочки были такими белыми, что слепили глаза. Подготовились. Даже главный вход перекрыли — видимо чтобы кто попало не пачкал коврик у входа, расстеленный по всей видимости для дорогих гостей. Пришлось обходить.

Иван Павлович и Валдис уже почти вышли к кирпичному корпусу, как путь им преградило необычное зрелище.

Из двери, над которой висела кривая табличка «Патологоанатомическое отделение», вышли два санитара. Выкатили на самодельной деревянной тележке здоровенный, обитый жестью чан. Пар валил столбом, а запах бил в нос едкой, ядрёной волной хлорной извести.

Санитары были похожи как две капли воды — оба богатырского сложения, с лицами, которые, казалось, были вырублены топором из дуба. Только у одного, что постарше, в рыжей щетине уже серебрилась седина, а у другого, помоложе, переносица была кривой, будто её ломали и собирали обратно. Они двигались в идеальном, молчаливом согласии, даже не глядя друг на друга, будто были частями одного механизма.

И тут тележка наехала колесом на камень. Чан грохнул, подпрыгнул, и из-под крышки хлестнул фонтан кипящей белой жидкости. Младший санитар, не моргнув глазом, ловко отпрыгнул. Старший лишь хмыкнул:

— Ну, Егор, опять везешь как пьяный смотритель.

— Сам везешь, Федь, — буркнул Егор, поправляя чач на тележке. — У тебя всегда камень под левым колесом вырастает, я замечал.

В этот момент их пути пересеклись с путями двух интеллигентного вида дам — медсестры и санитарки, — несущих стерилизатор с кипящими бинтами. Женщины, увлёкшись разговором, не обратили внимания на тележку.

— Осторожно! — басовито рявкнул Федор.

— Смотреть надо! — процедил второй. — Здесь проход, а не бульвар.

Медсестры обложили их достаточно красноречиво и затейливо. И пошли дальше.

— Бабы! — фыркнул один громила.

— Дуры, — согласился второй.

И покатили дальше.

Главный врач, Агафон Игнатьевич Вершинин, встретил дорогих гостей уже входа, нервно переминаясь с ноги на ногу. Был он человеком лет пятидесяти, с умными, усталыми глазами, но сейчас эти глаза бегали от Ивана Павловича к Валдису и обратно, как у школьника, вызванного к директору. Руки главврача заметно дрожали.

— Товарищ Петров, этсамое! Товарищ… — он взглянул на мандат Валдиса, — … инспектор! Добро пожаловать в Смоленск, этсамое. Честь имею представиться — Вершинин, Агафон Игнатьевич, главный врач госпиталя. Проходите.

Прошли в больницу, поднялись на второй этаж, в кабинет главврача.

— Прошу… располагайтесь, этсамое.

Он сделал широкий, несколько суетливый жест к креслам, но сам остался стоять, будто не решаясь сесть без разрешения. Его взгляд то и дело возвращался к аккуратной папке в руках Ивана Павловича — он явно видел в ней разгромный акт проверки.

— Спасибо, Агафон Игнатьевич, — Иван Павлович сел, положив папку на колени. — Не беспокойтесь, мы не для формальностей. Ситуация в стране требует самого тесного взаимодействия.

— Конечно, конечно! — Вершинин поспешно кивнул, наконец опускаясь в своё кресло. Он поправил пенсне, которое от волнения съехало на кончик носа. — Мы делаем всё возможное. Оборудование, разумеется, устаревшее, медикаментов, этсамое, катастрофически не хватает, штат укомплектован на две трети… но моральный дух персонала высокий! — Он выпалил это почти как лозунг, глядя на Ивана Павловича с немым вопросом: «Достаточно ли?»

Валдис, стоявший у окна и безучастно смотревший во двор, слегка кашлянул. Вершинин вздрогнул, как от выстрела.

— Агафон Игнатьевич, — начал Иван Павлович мягко, но твёрдо, — мы здесь не для того, чтобы искать недостатки. Мы здесь потому, что через ваш госпиталь, как через ключевой узел, проходит поток раненых и больных с западного направления. И нас интересует не только текущая работа, но и… необычные случаи. Особые перевозки. Всё, что выходило за рамки обычного госпитального графика.

Лицо Вершинина побледнело. Он, очевидно, воспринял эти слова не как поиск информации, а как намёк на какие-то вопиющие нарушения, которые уже известны в Москве.

— Товарищ Петров, Иван Павлович… уверяю вас… — он проглотил комок в горле, — все санитарные нормы мы стараемся соблюдать! Да, этсамое, были случаи… были привозные больные с неясной этимологией, несколько случаев пневмонии с крайне быстрым течением… но мы немедленно, этсамое, изолировали, докладывали в горздрав… Никаких утаек!

Иван Павлович понял: врач встревожен не расследованием, а страхом за свою репутацию и госпиталь. Он решил сменить тактику.

— Агафон Игнатьевич, — он отложил папку в сторону, и его лицо стало почти дружеским, — я сам врач. Я знаю, что значит работать в таких условиях. Я не проверяющий из наркомфина. Я — ваш коллега. И мне нужна ваша помощь не как отчётность, а как экспертное мнение. Вы ведь здесь, на земле. Вы видите то, что не видно из Москвы.

Вершинин замер. Страх в его глазах начал медленно уступать место настороженному, но уже профессиональному интересу.

— Вы… о чём именно?

— О случаях, похожих на «испанку». О любых санитарных командах, прибывавших не по линии фронта, а… со стороны. О железнодорожных эшелонах, где могли перевозить не только раненых, но и… специальный медицинский груз. Возможно, под видом Красного Креста.

Вершинин задумался. Его пальцы нервно начали постукивать по столу. Страх перед проверкой отступил, уступив место другой тревоге — более глубокой, врачебной.

— Было… — наконец, тихо сказал он. — Недели две назад. Прибыл санитарный поезд, не наш, транзитный. Сопровождали его… странные люди. Не военные врачи. Говорили, этсамое, на ломаном русском, показывали какие-то бумаги с печатями. Выгрузили несколько носилок с больными… состояние было тяжёлое, цианоз, кровохарканье. Забрали, этсамое, их в отдельный барак, никого не подпускали. А потом… через день их не стало. Ни больных, ни тех врачей. Сказали — перевели в специализированный лазарет. Но какой лазарет? Я запросы посылал — следов нет.

Он посмотрел на Ивана Павловича.

— Я думал… думал, может, новая форма тифа, этсамое? Но симптоматика… она не укладывалась. И скорость… — Он покачал головой. — Они умерли все. За двое суток.

Иван Павлович и Валдис переглянулись. Вершинин только что подтвердил самое страшное.

— Агафон Игнатьевич, — сказал Иван Павлович, и в его голосе зазвучала твёрдая, почти командирская нота, — Насчет проверки вы не переживайте. Я уверен, вы ее пройдете. Мы будем рады, если вы поможете нам.

Вершинин выпрямился в кресле. В его глазах мелькнуло что-то давно забытое — решимость. Он кивнул.

— Что нужно делать, товарищ Петров?

— Прежде всего, рассказать все, что знаете… — тихо ответил Валдис.

Работы по организации карантина и поиску следов шла параллельно, на износ. Вершинин, получив поддержку и указания как действовать при выявлении «испанки», действовал энергично, но сводки были мрачными: единичные, но уже неоспоримые случаи «испанки» начали всплывать в городе.

Параллельно удалось узнать больше подробностей про загадочный поезд, который привез нулевых пациентов. Информация привела их на отдалённую ветку городского депо, куда свозили повреждённые вагоны.

Вагон, номер которого запомнил фельдшер, нашли быстро. Он стоял в стороне от основных линий. Это был не пассажирский, а товарный, переоборудованный под санитарные нужды — с проржавевшими насквозь дырками в стенах для «вентиляции» и следами небрежной побелки извёсткой.

Возле него, присев на корточки, копошился рабочий. Лет пятидесяти, с лицом, изрезанным морщинами и угольной пылью, в промасленной робе. Он что-то яростно отвинчивал большим гаечным ключом, ворча себе под нос.

— Здорово, хозяин, — окликнул его Валдис, подходя. — Этот вагон чинишь?

Рабочий поднял голову, оценивающе окинул их взглядом — чиновники, не иначе. Кивнул нехотя.

— Чиню. Да не починить его, почитай. Дохлая псина, а не вагон.

— А что с ним? — спросил Иван Палыч.

— Да всё с ним! — Рабочий плюнул под колёса. — Сцепка разбита, две стяжки лопнули, буферный брус треснул. Это ж не чинить, а новый делать надо! Да и внутри… — он поморщился, — как под бомбежку попал, не иначе.

— Внутри что? — спросил Валдис. — Лазарет?

— Да кто их знает. Возили, видать, козлов больных. После них и мыться-то страшно. — Он махнул рукой в сторону кучи тряпья и извести у вагона. — Вот, дезинфекцию проводили, хлоркой всё залили. А запах — вон он. В дерево впитался. Да и не моя это забота, с тряпкой внутри бегать. Я вон, — он кивнул на колесо, — по починке ответственным назначен.

Запах и вправду стоял стойкий — поверх едкого хлора пробивался сладковатый, гнилостный дух, знакомый Ивану Палычу по инфекционным баракам. Запах смерти и болезней.

— Мы внутрь зайдём, — сказал Иван Павлович, уже открывая свой саквояж.

Рабочий удивлённо буркнул:

— Да вас там, прости Господи, кондрашка хватит! И без того дышится тут…

Но они его уже не слушали. Иван Павлович достал из своего вещмешка два марлевых респиратора, смочил в слабом растворе карболки, — стандартная экипировка при обыске в антисанитарных условиях. Иван Палыч протянул один Валдису, другой надел сам.

— Пошли, — бросил Валдис и отодвинул тяжёлую, скрипящую дверь вагона.

Внутри было темно и душно. Лучи света из открытой двери выхватывали из мрака жутковатую картину. Нары, сколоченные из грубых досок, кое-где сорванные. На полу — высохшие, тёмные пятна, которые не взяла даже хлорка. Обрывки грязных бинтов. Пустая стеклянная ампула, валяющаяся в углу. Воздух был густым, спёртым, и даже через пропитку респиратора в нос ударяла та самая, въевшаяся в дерево, сладковатая вонь.

Иван Палыч зажёг электрический фонарик, выданный им в госпитале. Луч пополз по стенам.

— Смотри, — тихо сказал он.

На обшивке, на высоте примерно метра от нар, были царапины. Глубокие, неровные. Гвозди? Ногти? Чуть ниже — ещё пятна, более бурые, с характерными брызгами. Кровохарканье.

Принялись осматривать пол, заглядывать под нары и вскоре обнаружили ампулу.

Иван Палыч подошёл к тому месту, где валялась ампула. Поднял её. Стекло было тонким, качественным. На нём не было никаких маркировок. Он сунул ампулу в карман. Потом луч его фонаря выхватил что-то в щели между половицами — маленький, смятый клочок бумаги.

Он нагнулся, поддел его пинцетом из саквояжа. Обрывок этикетки. Бумага плотная, хорошая.

— Посвети сюда.

Иван Павлович присмотрелся. На бумаге угадывались несколько букв готического шрифта, частично смытые: «…erg… Labor… Frankfurt a. M…» И ниже — напечатанная цифра: «Stamm Nr. 19/…»

— «Labor…» — это видимо «лаборатория». «Frankfurt» — Германия значит, — вслух принялся рассуждать Иван Павлович.

— «Штамм № 19…». Тоже понято, без всяких переводчиков, — задумчиво добавил Валдис. — Это мы удачно зашли!

— Удачно, — кивнул хмурый Иван Павлович и спрятал клочок бумаги в карман. — Немецкая лаборатория. Номерованный штамм.

Валдис ничего не ответил, принялся осматривать вагон дальше.

— Иди сюда.

Доктор подошёл. Чекист посветил фонарём в угол, где пол был менее всего затоптан. Там, в пыли, отчётливо виднелся след. Не от сапога. Небольшой, чёткий отпечаток подошвы с мелким, геометрическим рисунком.

— Думаешь, они оставили? — спросил Иван Павлович, вглядываясь в след.

— Таких подошв в у нас армии или у крестьян нет. Это след городской, иностранной обуви.

— Один из «санитаров», — произнёс Иван Павлович. — Неосторожный. Или слишком уверенный в себе. — Он достал из кармана блокнот и карандаш и начал быстро зарисовывать отпечаток.

Потом, когда рисунок был готов, они продолжали осматривать вагон, ища другие улики. Валдис методично простучал стены, ища тайники, Иван Палыч склонился над ещё одним пятном, пытаясь определить его природу. Тишину внутри вагона нарушал только их приглушённое дыхание да скрип половиц под ногами.

И вдруг — шум.

Едва уловимый. Не скрип двери, не шаги. Словно тихое шипение, шелест одежды о деревянный косяк у входа. Звук был таким тихим, что на мгновение показалось — померещилось.

Но Валдис тут же обернулся. Иван Палыч, глядя на него, инстинктивно сделал то же самое.

Тишина. Гулкая, звенящая. А потом…

Хлопок!

Глухой, негромкий. И сразу за ним — второй!

Хлопок!

Стреляют!

Иван Палыч даже не успел осознать опасность. Он лишь увидел, как доски стены рядом с его головой треснули, осыпаясь острыми щепками. Что-то горячее и острое чиркнуло по плечу доктора, разрывая ткань шинели.

В тот же миг Валдис, не поднимаясь во весь рост, резко рванул спутника за воротник к грязному, пахнущему хлоркой полу.

— Вниз! У входа…

Договорить Валдис не успел — вновь принялись палить, на этот раз стреляя прицельно.