Земский докторъ. Том 8. Маски и лица

Глава 8

Кабинет тонул в сизых сумерках. За окном, над крышами Москвы, таял бледный мартовский день, оставляя после себя лишь холодное пепельное сияние. Иван Павлович не зажигал свет. Ему было легче думать в этой полутьме, где очертания знакомых вещей — массивного сейфа, книжных шкафов, гипсового бюста Гиппократа — теряли четкость, становились просто тенями.

На столе перед ним, резко белея в сумраке, лежали два конверта.

Первый — отчет из патологоанатомического отделения Хирургического госпиталя.

Иван Павлович развернул лист, и знакомый убористый почерк профессора Воронцова пополз перед глазами, как строчки эпитафии.

«…легкие резко увеличены, тестоватой консистенции, при разрезе — обильное выделение пенистой, кровянистой жидкости…»

Иван Палыч нахмурился.

«…гистология показывает массивную десквамацию эпителия бронхов и альвеол, инфильтрацию лимфоцитами… Картина полностью соответствует наиболее вирулентной форме так называемого „испанского гриппа“…»

«Испанка». Слово, от которого кровь стыла в жилах. Уже здесь. Болезнь пришла. И будет убивать дальше. Лечения нет. Вакцины нет. Только карантин, маски и надежда, что пронесет.

Иван Павлович положил листок, ощущая тяжесть в пальцах, будто держал не бумагу, а свинцовую плиту. Потом потянулся ко второму конверту.

Он был иным. Плотная, хорошая бумага, казенный бланк. От ВЧК. Иван Палыч уже знал, что прочтет. Запрос об «Интернациональной санитарной комиссии» ушел неделю назад. Но нужно было все же убедиться на сто процентов.

Ответ был краток, как выстрел.

«…в реестрах Международного Комитета Красного Креста не значится… документы, предъявленные на станции Смоленск, являются качественной подделкой… оперативная разработка ведется…»

Внизу — размашистая подпись: «Дзержинский».

Иван Палыч откинулся на спинку кресла. Оно жалобно скрипнуло. В голове, преодолевая усталость, начали сцепляться шестеренки, складываться части пазла.

Фальшивая комиссия. Немецкие склады под Гродно. «Южане» в вагоне. Стремительная болезнь. Качественные подделки мандатов.

Что это? Биологическая диверсия?

Похоже на то, что заразу привезли специально. Как оружие. Чтобы посеять хаос в тылу, добить ослабленную страну, сорвать переговоры, уничтожить надежду, которую давал пенициллин. Кто-то решил поиграть в богов, разливая смерть из пробирок.

Нужно предупредить причастных. Но чтобы идти к тому же Семашко или Дзержинскому, и тем более Ленину нужны доказательства. Слова того старого солдата — Федот Терентьевич Гусев, — к делу не пришьешь. Нужны факты.

Взгляд упал на фотографию в медной рамке на краю стола. Анна Львовна, снятая прошлым летом в Зарном. Она смеялась, запрокинув голову, и солнце запутывалось в ее волосах. Теперь под ее сердцем билась новая жизнь.

Их жизнь. В этом городе. В эту весну. Хотелось спокойствия и тишина, но покой нам только сниться…

Нужно решать эту проблему. Потому что если не решить, то беда может постучаться в дверь. А вероятнее вообще стучаться не будет. Просто ворвется и…

Он резко встал. В темноте нащупал выключатель. Резкий свет электрической лампы ударил в глаза. Осветил стол, два этих роковых документа, карту Москвы, испещренную красными пометками — предполагаемые места для изоляторов.

Иван Павлович принялся ходить из угла в угол.

Что там говорил Федот Терентьевич? «Конвой… Перемещали… один важный груз… Из бывших немецких складов, что под Гродно остались… Там и лаборатория какая-то была, полная ящиков с надписями… По железке везли».

Лаборатория…

Понятно, что маскировали враги все под «Интернациональную санитарную комиссию» от Красного Креста.

Иван Палыч подошёл к карте, висевшей на стене. Палец лег на Москву, скользнул на запад. Смоленск… Далее… Гродно. Пограничная зона. Война с поляками тлела там, как недотушенный костёр. Хаос. Идеальные условия для того, чтобы протащить через линию фронта что угодно — хоть ящики с золотом, хоть ампулы со смертью.

Он подумал о ящиках «с надписями». О «врачах в штатском, с военной выправкой». О кожаных чемоданчиках, из которых делали уколы, а потом стали бояться. Лаборатория на колёсах. Передвижная фабрика заразы. Или… её хранилище.

Официального следа нет. Дзержинский подтвердил: организация-призрак. Значит, искать надо не по бумагам, а по земле. По слухам. По страху, который такая команда неизбежно оставляет за собой. По обрывкам разговоров на полустанках, по шепоту в госпиталях прифронтовой полосы, по внезапным вспышкам болезни там, где их не должно быть.

Мысль созревала, тяжёлая, опасная, как неразорвавшийся снаряд.

Здесь, в кабинете, он строил оборону. Отдавал приказы о производстве хлорной извести, согласовывал развёртывание лазаретов в школах, читал отчёты, которые всё равно отставали от реальности на три дня. Он был диспетчером надвигающейся катастрофы.

А там, на западе, возможно, всё ещё тлеет её очаг. Тот самый «важный груз». Или люди, которые знали, куда его дели. Или следы, ведущие к тем, кто всё это заказал. К Далтону? К лже-французу? К призрачной комиссии? Или они не причем?

Он не сыщик. Он врач. Но он был, чёрт возьми, здесь, в этом времени, не для того, чтобы заполнять бумаги, пока чума подбирается к Москве.

Иван Палыч резко повернулся к столу. Налил в стакан воды из графина, выпил залпом. Вода была тёплой, безвкусной. Решение уже кристаллизовалось внутри, холодное и острое.

Надо ехать. Выяснить все самому. Составить карту движения этой заразы. И тогда… тогда картина будет ясной. А еще есть шанс найти противоядие. Ведь не мог же противник везти заразу, не обезопасившись сам?

Инспекционная поездка. Вот повод и прикрытие. Проверка санитарного состояния прифронтовых госпиталей, оценка угрозы проникновения эпидемии с запада, координация с местными здравотделами. Всё по делу. Всё в рамках его диктаторских полномочий по борьбе с «испанкой».

И попутно… попутно он будет задавать вопросы. О странных санитарных поездах. О необычных «медиках». О ящиках со странными надписями, которые могли видеть железнодорожники или крестьяне. Он поедет по тому же маршруту, что и тот роковой эшелон. От Смоленска — на запад.

Риск. Безумный риск. Бросить Москву, Аннушку (он сжал кулаки при этой мысли), фабрику на пике мобилизации. Но оставить эту нить нераспутанной — было риском большим. Пассивное ожидание удара здесь, в кабинете, стало для него невыносимым.

Он сел и начал быстро, почти лихорадочно, писать. Две записки.

Первая — Семашко. Сухой, официальный рапорт о необходимости срочной выездной инспекции в прифронтовую полосу с обоснованием эпидемиологической угрозы. Просьба об официальном мандате и выделении транспорта.

Вторая — Валдису Иванову в ЧК. Короткая и по существу: «Еду туда, откуда пришла хворь. По следам солдата Гусева. Нужна „крыша“ и человек, который умеет не только спрашивать, но и слушать. Если можешь — встречайся завтра утром. Важно.»

Он позвонил в канцелярию, вызвал дежурного курьера. Молодой парень, сонный, принял конверты, щёлкнув каблуками.

Когда дверь закрылась, Иван Палыч снова подошёл к окну. Небо на востоке начинало светлеть, из чёрного превращаясь в густо-синее. Наступало утро.

Перрон Казанского вокзала встретил их запахом дыма, дегтя и утренней прохлады. Паровоз, чудовищная чёрная туша, шипел паром, извергая из железного нутра клубы белого, едкого облака. Народу — тьма: красноармейцы с вещмешками, чиновники с потёртыми портфелями, беженцы с узлами — весь сгусток тревожной, военной России.

Валдис Иванов стоял у вагона, небрежно прислонившись к стене, но каждое движение его выдавало напряжение. Вместо привычного кожаного пиджака — поношенная солдатская шинель и простая фуражка без кокарды — одежда для командировки, не привлекающая лишних глаз.

Увидев Ивана Палыча с саквояжем, Валдис оттолкнулся от стены и быстрыми шагами пошёл навстречу.

— Иван Павлович, — он взял доктора за локоть, отвёл в сторону, подальше от потока людей. — Ты с ума сошёл⁈

— Угроза эпидемии с запада — не выдумка. Семашко одобрение дал, подписал мандат на инспекцию прифронтовых госпиталей, — спокойно ответил доктор.

— Понимаешь, на что ты лезешь? Это не московские бандиты, которых можно взять за жабры! Там — фронт. Там — поляки, банды, мародёры, свои шпионы и чужие! Ты, замнаркома, директор единственной в стране фабрики пенициллина, поедешь туда, где в любой кустарь может приставить к виску ствол! Искать что? Призраков?

— Понимаю твое беспокойство, Валдис. Но кто другой? Я поеду туда, где всё началось, — голос Ивана Палыча стал тише, но твёрже. — Солдат Гусев видел их. Говорил с ними. Они выгрузили «груз» под Смоленском. Значит, след ещё тёплый. Здесь, в Москве, я могу только ждать следующего удара. Там — могу его опередить. Так надо, Валдис. Это единственная возможность не дать болезни распространиться. То знает, может где-то есть еще одна такая лаборатория?

— Какая еще лаборатория?

— Потом расскажу.

Валдис замер на секунду, изучая его лицо. Потом выдохнул, и напряжение в его плечах слегка спало, сменившись на мрачную, привычную деловитость.

— Чёрт с тобой, — пробормотал он, отпуская локоть. — Я доложил шефу по твоей командировке. Он скривился, сказал с тобой ехать. В случае чего — прикрывать. — Иванов достал из кармана шинели два билета, сунул один в руку Ивану Палычу. — Вот. Купе. Я еду с тобой.

Уголок губ доктора дрогнул в подобии улыбки.

— Только смотри, — Валдис погрози пальцем. — На рожон не лезь. Стрелять, если что, буду я.

— Понял, товарищ чекист, — кивнул Иван Палыч.

— Тогда пошли. Поезд тронется через пять минут.

Они протиснулись в вагон, мимо шумящих пассажиров третьего класса, прошли по коридору. Купе было тесным, с двумя полками, заляпанным окошком и скрипучей дверью.

Валдис швырнул свой вещмешок на верхнюю полку, снял шинель.

— Пристреляться к роли успеем в дороге, — сказал он, садясь у окна и доставая пачку «Звезды». — А сейчас рассказывай, что за лаборатория? И куда едем? Кого ищем? Конкретно.

Иван Палыч опустил саквояж на нижнюю полку, сел напротив. За окном поплыли назад склады, домишки, заборы. С грохотом и лязгом колёс, с протяжным, тоскливым гудком паровоза, начиналась их дорога на запад — туда, где начиналась неизвестность.

— Едем в Смоленск, — начал доктор, глядя на мелькающие шпалы. — А там — посмотрим. Ищем любые следы той «санитарной комиссии». Допросы на станциях. Расспросы в местных ЧК и госпиталях. Может, кто-то из их «врачей» отстал от поезда. Или «груз» где-то спрятали… — Он повернулся к Валдису. — Солдат сказал — были какие-то ящики с надписями. Вроде из немецких складов. Если это было бактериологическое оружие… его не стали бы уничтожать. Скорее всего спрятали. Для следующей атаки.

Валдис закурил, выпустил струйку дыма в застоявшийся воздух купе.

— Значит, ищем склад. Или людей, которые его сторожат. — Он кивнул. — Логично. Дьявольски опасно, но логично. Ладно. Расскажи ещё раз про симптомы этой «испанки». А то мало ли… встретим по дороге кого… Надо знать, с кем имеем дело.

Иван Палыч откинулся на спинку сиденья и принялся вдохновенно читать лекцию.

Дверь купе скрипнула, отворившись прежде, чем кто-то успел в неё постучать. На пороге стоял человек.

Худой, жилистый, одет в потёртый, но чистый пиджак и такие же брюки. На носу — старомодные, в тонкой металлической оправе, очки. Из-под них на мир смотрели маленькие, необычайно подвижные и хитрые глаза. Усы — аккуратные, стрелкой. Над левой бровью — шрам, тонкая белая ниточка, будто от удара лезвием или осколком. Выглядел он лет на сорок, но энергия от него исходила такая, будто внутри работал вечный двигатель.

— Доброго здравия, граждане! — голос у него был приятным, немного сипловатым, с лёгкой театральной выучкой. Мужчина снял картуз. — Простите великодушно за вторжение. Василий Семёныч Потапов, к вашим услугам. Не будет ли возможности присесть на минутку? Там, в общем вагоне, гражданка с младенцем на руках… место уступил. А тут, вижу, у вас просторно, да и народ, смотрю, интеллигентный, не буйный. Если соизволите.

Иван Палыч кивнул.

— Садитесь, — сказал Валдис, указывая на свободное место рядом с доктором. — Мы не против.

— Благодарствую! — Потапов ловко юркнул внутрь, притворил дверь и уселся, положив картуз на колени.

Потом, широко улыбнувшись, оглядел купе быстрым, всё замечающим взглядом: саквояж доктора, простую шинель Валдиса, их лица.

— Да-а, путь неблизкий. До Смоленска, чай? Или дальше?

— До Смоленска, — коротко бросил Валдис, делая вид, что смотрит в окно.

— О, город славный! — оживился попутчик. — История! Стены кремлёвские… Война, конечно, покорёжила всё, но дух-то остался! Я сам, между прочим, по части истории… ну, и по другим частям. — Он хихикнул, будто сделал тонкий намёк, и вдруг полез во внутренний карман пиджака. — Скучно в дороге, граждане. Погода холодная стоит. Я бы даже сказал зябко. Не соблаговолите ли разделить со мной скромную трапезу? Для знакомства, так сказать!

Он вытащил плоскую, потертую флягу из тёмного металла. Отвернул пробку — и в тесное купе тут же ударил резкий, сивушный запах самогона двойной перегонки.

— Отличный продукт! — с деланным восторгом заверил Потапов. — Самогон, да, но чистый, как слеза! У одного знакомого монопольщика приобрёл. Составите компанию?

Запах был настолько ядрёным, что у Ивана Палыча запершило в горле. Он покачал головой, поднял ладонь.

— Благодарю, нет. По служебной надобности еду. Нельзя.

Валдис даже не обернулся. Просто бросил в пространство:

— Не пью.

— О-о-ой! — Потапов сделал театрально-огорчённое лицо. — Да вы что, граждане! В такую даль — и на сухую? Да это же… это против законов гостеприимства! Ну, по глоточку, для сугреву! Погода-то не майская…

— Спасибо за предложение, но все же — нет. Прошу извинить, — повторил Иван Палыч.

Хитрые глазки Потапова забегали от одного пассажира к другому, оценивая, вычисляя. Уловил сталь в тоне доктора, ледяную неподвижность чекиста. Понял, что нажимать бесполезно и даже опасно.

— Ну, как знаете, как знаете… — Он с некоторой обидой закрутил пробку обратно и сунул флягу в карман. — Честь имею. Я, конечно, понимаю… служебный долг, дисциплина. Сам, бывало, при царском режиме в акцизной службе… — Он махнул рукой, словно отгоняя призрак прошлого. — Эх, жизнь! Ну, не пьёте — не надо. Может, тогда поговорим? Скучно же. Вы, я смотрю, люди занятные. — Он прищурился, изучая Ивана Палыча. — Вы, батенька, сильно на медика смахиваете. Я в лицах разбираюсь. А вы, товарищ, — он кивнул в сторону Валдиса, — уж простите за прямоту, сильно на чекиста. Хоть и в шинели рядовой. Осанка у вас… особая.

Валдис медленно повернул голову. Надо отдать должное его выдержки — виду он не подал. Просто взглянул на Потапова. Без угрозы. Просто прямой, тяжёлый, изучающий взгляд, под которым многие начинали ёрзать.

— Ошибаетесь, гражданин, — тихо сказал Валдис. — Я — инспектор Наркомпути. Проверяю состояние вагонов. А вот мой спутник — да, санитарный врач. Едем с ревизией.

— Инспектор… Наркомпути… — протянул Потапов, в его глазах мелькнул неподдельный, живой интерес, смешанный с осторожностью. — Ну, что ж… всяко бывает. А коли ревизия — значит, дело есть. Небось, насчёт этой новой хвори, что с запада идёт? Слухи ходят…

Иван Палыч и Валдис переглянулись. Миг, но Потапов этот взгляд уловил. Он притих, как охотничья собака, почуявшая дичь. Его подвижное лицо стало вдруг серьёзным, хитрость в глазах сменилась на деловую заинтересованность.

— Слухи ходят? — повторил Иван Палыч.

Тот облизал губы, наклонился вперёд, понизив голос до конфиденциального шёпота.

— Да разные, батенька… Вы разве газет не читаете? Да не только в газетах.

— И что же именно говорят? Что там за слухи?

— Слухи? — переспросил он, разводя руками и наигранно хохотнув. — Ох, товарищ… инспектор. Да какие нынче слухи не ходят! То поляки идут, то чума, то ещё какая напасть. Народ напуганный, языки чешут без умолку.

— И все-таки, мы настаиваем.

— Слышал, конечно, краем уха. Говорят, болезнь страшная, человека за сутки в могилу. Что с лёгкими что-то… синеют все. Но кто ж их знает, правда это или бабьи сказки! Я сам не видел, слава Богу. И знакомые мои — люди здоровые, не из хилых. Так что толком-то мне ничего и не известно.

Он отмахнулся, будто сгоняя надоедливую муху. Жест был слишком нервным для такого пустякового вопроса. Его глаза, обычно такие живые и хитрые, теперь избегали прямого взгляда Валдиса, скользя по стене, по потолку купе.

— В деревнях, может, что говорят? — не отступал Валдис, не меняя тона, но делая ударение на слове. — Небось, болтают про странные случаи? Не в городах, а в глубинке, где каждую избушку на виду.

— В деревнях? — Потапов резко кашлянул в кулак, будто поперхнувшись воздухом. — Там… там своё горе. Голод, разруха, свои хвори. Кто их разберёт, отчего помер — от тифа, от голодухи или от этой самой новомодной… — Он махнул рукой, замолчав. Потом добавил, уже совсем тихо, почти шёпотом, но так, чтобы было слышно: — Нет, товарищ инспектор. Не слыхал я ничего такого, чтобы выделялось. Всё как обычно. Болеют, мрут. Война ведь.

В его голосе прозвучала странная, плохо сыгранная нота фатализма. Она не сочеталась с его прежней суетливой живостью. Он вдруг стал очень тихим и очень внимательным, как зверёк, учуявший не запах дичи, а запах стали и пороха.

Валдис не стал настаивать.

— Жаль, — произнёс он, снова поворачиваясь к окну, будто теряя интерес. — Информация сейчас — дороже хлеба. А кто её знает… тому и почёт, и уважение.

Вечер спустился над бегущей за окном Россией плотной, сизой пеленой. За редкими огоньками станций и одиноких хуторов уже не было видно земли — только чёрная бездна, разрываемая ритмичным, гипнотизирующим стуком колёс.

— Ох, и скукотища же в дороге, граждане, — вздохнул Потапов, похаживая по тесному купе. Его энергия, казалось, заряжалась от движения поезда. — Сидишь, как сыч, в четырёх стенах. Не пора ли подкрепиться? Говорят, в этом составе вагон-ресторан есть. Не княжеский, конечно, но щи да каша, поди, найдутся. Не соблаговолите?

Иван Палыч переглянулся с Валдисом. Есть и вправду хотелось. А сидеть втроём в нагнетающей тишине с этим болтливым, неотвязным попутчиком — напрягало нервы сильнее любой работы.

— Пожалуй, — кивнул доктор, поднимаясь.

— Вот и отлично! — оживился Потапов. — Я проведу, я знаю, где он. В прошлый раз ехал — запомнил.

Они вышли в коридор, покачивающийся в такт ходу поезда. Освещение было тусклым, желтоватым, отбрасывающим длинные, пляшущие тени. Потапов, картинно поправляя очки, засеменил вперёд, указывая путь.

Валдис на мгновение задержал Ивана Палыча, пропуская того вперёд. И когда доктор поравнялся с ним, чекист наклонился, будто поправляя портянку. Шепнул:

— Будь настороже с ним.

Иван Палыч едва заметно кивнул.

Потапов, между тем, обернулся в конце коридора, придерживая дверь в следующий вагон с преувеличенной вежливостью.

— Прошу, господа добрые, не стесняйтесь! — пропел он, и его глаза в тусклом свете блеснули каким-то странным, ликующим огоньком.

— После вас, — сухо сказал Валдис, делая жест, будто пропускает Потапова вперёд из чистой учтивости.

— Ох, какая церемонность! — снова захихикал Василий Семёныч и шагнул в проём.

В этот миг Валдис, проходя следом, как бы случайно, не рассчитав шага в качке, слегка задел его плечом. Движение было естественным, почти незаметным. Край пиджака Потапова отогнулся.

И этого мгновения хватило.

Цепкий взгляд Ивана Павловича

Упал на то, что было скрыто под тканью пиджака, у левого бока. Не фляга. Не свёрток.

Короткий, матово-чёрный, с удобной рукоятью — револьвер системы «Наган» или что-то очень на него похожее, в самодельной, но добротной кобуре, притороченной к ремню.