Земский докторъ. Том 8. Маски и лица

Глава 22

Анастасия сидела в кресле у окна, кусая до боли нижнюю губу. Перед ней стояла нетронутая чашка остывшего чая. Гул голосов в голове заглушал тишину номера: спокойные доводы рассудка, панические выкрики инстинкта и один, настойчивый, ледяной внутренний голос.

Что-то не так.

Не просто усталость. Не просто нервы. Она видела его уставшим после высокой встречи. Но это было иное. Человек, мысленно уже ушедший куда-то, где его ждало нечто важное и страшное. Его пальцы, постукивавшие по чашке, выбивали не просто нервный ритм. Это был ритм отсчёта. Отсчёта до чего-то.

И его глаза. Когда он взглянул на неё в ответ на вопрос, в глубине зрачков мелькнула тревога. Быстрое, почти неуловимое мгновение, но она его поймала.

«Мелкие дела. Сувениры. Развеяться».

Ложь. Грубая и неумелая. Иван Павлович не умел врать. Не в быту. В политике — возможно. Но здесь, за завтраком, глядя в глаза тем, кого он по-своему считал близкими? Нет. Он солгал, и солгал плохо. А значит, причина была серьёзной настолько, что не оставляла времени и сил на искусный обман.

Она вскочила с кресла, подошла к двери, ведущей в его смежный номер. Замерла. Постучать? Спросить напрямую? Он бы снова солгал. Или, что хуже, сказал бы какую-нибудь часть правды, чтобы её успокоить. Она не хотела успокоения. Она хотела знать.

Её взгляд упал на столик, где он вчера вечером оставил газету с картой Парижа. Карта была помята, а на полях, рядом с отметкой отеля, карандашом был начерчен быстрый, небрежный круг. Рядом — два слова, написанные его твёрдым почерком, но с сильным нажимом: «Tour Eiffel». И время: «15:00».

Сердце ёкнуло и замерло. Эйфелева башня. Сегодня. Через час.

Никаких сувениров там не купишь. Это не место для прогулок одинокого иностранца, особенно такого, за которым уже, она уверена, установлена слежка. Это… место встречи. Или ловушки.

Она быстро накинула самое простое своё пальто и тёмный берет, натянула перчатки. Зеркало показало бледное, решительное лицо обычной парижской горожанки, ничем не примечательной. Денег в сумочке было немного, но достаточно для такси.

В голове пронеслось: «Сказать Блюмкину? Чичерину?» Но её остановило то самое сожаление во взгляде Ивана Павловича. Он ушёл в одиночку. Намеренно. Значит, так было нужно. Или его вынудили к этому условием. Если она поднимет тревогу, она может всё испортить. Может навлечь на него ещё большую опасность.

Она выскользнула из номера, по коридору, мимо лифта — к чёрной лестнице для прислуги. Её никто не остановил. Она была не Анастасией Романовой, живой легендой, а просто девушкой в тёмном пальто.

На улице она поймала первое же такси.

— На Марсово поле, к башне, — сказала она по-французски, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И, пожалуйста, побыстрее.

Машина рванула с места. Анастасия прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь заглушить панику холодной логикой.

«Зачем ему туда? Кто его ждёт? Почему один?»

Такси вырулило на широкий проспект. Вдали, уже огромная и неотвратимая, высилась ажурная стальная громада Эйфелевой башни. В её вершине, терявшейся в низких облаках, было что-то зловещее.

— Остановите здесь, — сказала Анастасия, когда до площади оставалось ещё метров триста. Она расплатилась, вышла и растворилась в потоке редких прохожих.

Потапов рванул первым. Не к оружию в кобуре — бандит был слишком опытен для такой прямолинейности. Его рука метнулась во внутренний карман, и в ладони блеснуло не дуло револьвера, а короткая, толстая стальная палка с грузом на конце — свинчатка. Оружие страшное в умелых руках на такой дистанции.

Иван Павлович тоже не стал тянуться к нагану. Понял: кто первый выхватит — тот и проиграет, потратив драгоценную долю секунды. Вместо этого он рванулся вперёд, падая всем телом на Потапова, как мешок с песком.

Удар свинчатки, предназначенный для височной кости, пришёлся Ивану Павловичу по ключице. Боль, острая, жгучая, пронзила всё тело, но инерция падения сделала своё дело — Потапов, не ожидавший такой грубой атаки, отлетел к перилам, едва удержав равновесие. Свинчак со звоном вывалился из его пальцев и, подпрыгнув, улетел в щель между плитами настила, в пустоту.

— Старомодно! — прохрипел Потапов, отплевываясь. Его глаза горели азартом. Он выпрямился, приняв низкую, боксёрскую стойку.

Иван Павлович, держась за онемевшее плечо, откатился. Ключица, кажется, не сломана, но каждый вдох отдавался тупой болью.

Он встал на одно колено.

Следующая атака Потапова была молниеносной. Чёткий пинок в коленную чашечку. Иван Павлович едва успел подставить бедро, приняв удар на мышцу. Нога подкосилась, и он, падая, рванул на себя Потапова за полу пиджака. Они оба грохнулись на холодный, ребристый металл настила.

Драка превратилась в хаотичную, жестокую возню. Не было места для красивых приёмов, только грубая сила. Потапов, оказавшийся сверху, попытался придушить противника, вдавив предплечье в кадык Ивана Павловича. Тот, захлёбываясь, ударил его коленом в пах, но удар вышел скользящим. В глазах поплыли тёмные круги. Иван Павлович одной рукой оттянул железную хватку, а другой, невидной для Потапова, принялся искать — нет, не глаза, не горло. Искать руку. Ту, которая держала его горло.

Нашёл. Запястье. И вцепился так, как только мог. А потом, уже пользуясь знаниями анатомии, вывернул до хруста.

Потапов вскрикнул. Его пальцы рефлекторно разжались на миг. И этого мига хватило Иван Павловичу, чтобы вывернуться, откатиться и вскочить на ноги.

Потапов тоже поднялся, прижимая к груди левую руку. Лицо противника исказила ярость.

— Крыса! — выдохнул он. — Тыловая крыса!

Теперь они стояли друг напротив друга, оба раненые, оба тяжело дыша. Ветер, их единственный свидетель, завыл сильнее, забираясь под одежду, леденя потную кожу. Петров держал скальпель перед собой, как шило. Его мир сузился до трёх вещей: лица врага, его рук и рёбра перил за спиной Потапова.

Именно на эти перила Иван Павлович и рассчитывал. Они были в лесах, обёрнуты брезентом. Часть секции снята для ремонта, и вместо неё висели лишь временные верёвочные ограждения с красными флажками. Теперь понятно почему верхушку Эйфелевой башни закрыли на те самые «технические работы». За ними зияла пустота, пронизанная ажурными балками, и далеко-далеко внизу — игрушечные крыши Парижа.

Иван Павлович сделал обманное движение вправо, затем рванул вперёд. Потапов дёрнулся назад, наступил на край брезента, накинутого на леса. Материал съехал с противным шуршанием. Потапов замахал руками, пытаясь поймать равновесие. Его спина ударилась о верёвочное ограждение.

Верёвка натянулась с противным скрипом, но выдержала. Потапов оттолкнулся от неё, как пантера, и снова бросился в атаку, но теперь его движения были отравлены болью в вывернутом запястье и осторожностью — он знал, что противник не просто врач, а хищник, знающий слабые места.

Иван Павлович отскочил, чувствуя, как по спине бежит ледяная струйка пота. Дыхание рвалось из груди хриплыми спазмами. Он увидел, как взгляд Потапова бегает, ищет преимущество, ищет оружие. Вот скользнул в сторону молотка, лежащего с краю.

— Не успеешь, — хрипло бросил Иван Павлович, делая шаг влево, загораживая собой прямой путь к перилам, за спиной у Потапова снова зияла дыра в ограждении. — Всю жизнь на вторых ролях, Василий Семёныч? Шпионил, прислуживал, убивал по приказу? Даже сейчас, в конце — всего лишь пешка, которую послали убрать меня. А знаешь, что они обещали тем, кто тебя нанял? Что ты исчезнешь вместе со мной. Свидетелей не останется.

Это была игра, чистый блеф, но он попал в цель. В глазах Потапова на миг мелькнула тень сомнения, та самая, что грызла его всё это время. Он был не дурак, чтобы не понимать — операция на Эйфелевой башне в центре Парижа слишком громкая для тихого устранения. Слишком много свидетелей внизу, слишком много шума. Его самого могли стереть как улику.

Этот миг нерешительности стоил ему всего.

Иван Павлович не стал бросаться. Он сделал то, чего Потапов не ожидал. Резко наклонился, схватил с настила тяжёлую металлическую скобу — обломок какого-то монтажного крепления — и швырнул её не в Потапова, а в ту самую временную верёвку, за которую тот только что опирался.

Скоба ударила не по самой верёвке, а по узлу, крепившему её к балке. Старый, намокший от дождей узел держался на честном слове. Удар пришёлся точно. Верёвка дернулась, ослабла и со свистом проскользнула в петле.

Потапов, почувствовав, как опора уходит из-под спины, не запаниковал. Вместо этого он бросился вниз — не в пропасть, а на колени, превращая падение в низкий, стремительный кувырок.

Он проехал по мокрому брезенту, как по льду, вдоль перил, и в момент, когда инерция понесла его к зияющей дыре, молниеносно выбросил здоровую руку в сторону и вцепился в выступающий болт металлической конструкции.

Потапов повис на мгновение, тело его качнулось над пустотой, но пальцы, привыкшие к жестоким хваткам, не подвели. С хриплым рычанием он подтянулся и, помогая себе ногами, вскинул тело обратно на настил.

Он поднялся уже не как загнанный зверь, а как смертельно раненный, но от этого лишь более опасный хищник. Его лицо было белым от ярости, губы поджаты в тонкую кровоточащую ниточку. Левая рука безвольно болталась, но правая сжалась в кулак, и в глазах горел уже не расчет, а слепая, разрушительная ненависть.

— Хитро, — прошипел он, делая шаг вперёд. — Очень хитро, доктор. Но я тебя всё равно убью.

Иван Павлович отпрыгнул назад, но споткнулся о ту же скользкую складку брезента, о которую поскользнулся Потапов секунду назад. Равновесие было потеряно. Он отчаянно замахал руками, откидываясь назад, к краю настила, где зияла дыра от демонтированных перил. На мгновение его пятка зависла над пустотой, холодный ужас пронзил тело острее боли в ключице.

Но рефлекс, отточенный не в драках, а в операционной, в моменты, когда от точности движения зависела жизнь, сработал. Он не пытался устоять — он позволил телу падать, но падением управляемым. Его рука рванулась вниз и вбок, к стальной балке каркаса, торчавшей из настила. Пальцы впились в холодную, ребристую поверхность, ноги повисли над пропастью.

Он повис на одной руке, сжав зубы от невыносимой боли в плече. Внизу, далеко-далеко, плыли крошечные крыши и бульвары Парижа. Ветер яростно трепал его, пытаясь сорвать.

Потапов, увидев это, не закричал от триумфа. Он просто подошёл к самому краю и посмотрел вниз. Его лицо было непроницаемым.

— Ну вот ты и проиграл, — произнёс он беззвучно, одними губами. — Прощай.

И поднял ногу, чтобы наступить на костяшки пальцев Ивана Павловича, чтобы раздавить их каблуком сапога и отправить врага в последний, долгий полёт.

Анастасия шла быстрым, сбивчивым шагом, почти бежала. Её каблуки отчётливо стучали по пустому асфальту аллеи, ведущей к башне. Обычный гул туристов, смех, музыка уличных шарманщиков — всё куда-то исчезло. Будто огромный Париж замер, выдохнул и затаился. Гулко отдавались только её шаги и настойчивый, злой стук сердца в висках.

«Идиот. Самоуверенный, благородный идиот.» Мысли бились в такт шагам.

Анастасия не помнила, как втиснулась в лифт.

Дорога вверх в тесной, прозрачной кабине длилась вечность. Париж расплывался под ногами в игрушечную мозаику, но она его не видела. Она смотрела вверх, на стремительно приближающиеся стальные переплетения верхнего яруса. И увидела две фигуры — силуэты в смертельной схватке. Они метались за решётчатым ограждением площадки, сливались в один клубок, отскакивали друг от друга. Один — в тёмном, знакомом пиджаке. Другой — в чём-то тёмном.

Две тени. Не люди — именно тени, силуэты, лишённые деталей на этой головокружительной высоте. Они двигались. Резко, отрывисто, неестественно. Один силуэт сделал размашистый выпад, второй — отпрянул, прижавшись к ажурным перилам, которые отливали на солнце тонкой, смертельной чертой.

Схватка. Тихая, беззвучная с этой дистанции, но от того ещё более жуткая. Там, на высоте птичьего полёта, в леденящем ветре, шла своя война.

Лёд в груди сменился резкой, обжигающей тревогой.

Лифт, наконец, с лязгом и стуком остановился. Двери открылись прямо на пустующую площадку.

Зависнув над бездной, Иван Павлович сдаваться все же стал. Собрав остатки сил, он сделал то, что было абсолютно безумно. Он разжал пальцы.

И тут же, в долю секунды свободного падения, его свободная рука рванулась вверх и вцепилась не в балку, а в брезент, свисавший с края настила. Грубая, пропитанная влагой ткань выдержала рывок. Тело его качнулось как маятник, и он, используя инерцию, перебросил ноги вперёд, в сторону Потапова, и со всей силы ударил его по коленям сбоку.

Потапов, не ожидавший атаки снизу и из положения, казалось бы, обречённого, зашатался. Его нога, занесённая для удара, оступилась. Он рухнул на настил рядом с самой кромкой, лицом к лицу с Иваном Павловичем, который теперь, цепляясь за брезент, уже подтягивался обратно на платформу.

Их взгляды встретились снова. В глазах Потапова не было ни ярости, ни обиды. Было лишь холодное, профессиональное удивление. Как у хирурга, увидевшего аномалию, которая не вписывается в учебник.

— Ты… живучий, — хрипло выдохнул он, уже поднимаясь на одно колено.

Но Иван Павлович был уже на ногах. Он не дал противнику опомниться. Он толкнул противника — всей тяжестью своего тела, используя импульс от подъёма, в плечо, заставляя Потапова откатиться ещё на полметра ближе к зияющей дыре в ограждении.

И тут с грохотом обрушилась та самая временная верёвка, которую он сбил скобой. Она рухнула на настил, один её конец, с тяжёлым металлическим карабином, шлёпнулся рядом с головой Потапова.

Они не упали сразу. Рухнувшая верёвка, словно живая змея, обвилась вокруг ноги Потапова и, дернувшись, потащила его к краю. Он вскрикнул — коротко, нечеловечески — и ухватился за стальную балку, но его тело уже наполовину свесилось в пустоту. Иван Павлович, инстинктивно бросившись вперёд, чтобы оттянуть его, наступил на петлю того же троса. Брезент под его ногами съехал вниз, обнажив скользкую от ржавчины и дождя сталь.

Потапов, зависнув на одной руке, другой рванул Ивана Павловича за полу пиджака — не для спасения, а в последней, безумной попытке утянуть с собой. И весьма удачно. Доктор, потеряв точку опоры, полетел вперёд. В бездну.

Анастасия вырвалась из лифтовой кабины, оглушённая воем ветра. Он выл здесь, на высоте, как загнанный в стальную ловушку зверь, рвал волосы, леденил кожу.

И сразу увидела их.

Они были на самом краю. У самой низкой, последней перекладины ограждения. Иван Павлович и тот незнакомец — Потапов. Они больше не боролись. Они стояли, сплетённые в мертвенной, неестественной схватке — не для победы, а для удержания равновесия. Потапов, с искажённым яростью лицом, одной рукой вцепился в пиджак Ивана Павловича, другой — в поручень. Иван Павлович, бледный, с окровавленным виском, держал противника за рукав и отставную планку пиджака, упираясь ногой в основание перил. Оба тяжело, хрипло дышали. Между ними, на металлическом настиле, валялся окровавленный стилет.

В глазах незнакомца горела не просто ненависть. Горела логика завершённого спектакля. Последний, безумный акт.

Анастасия закричала. Но её крик утонул, бессильный, в рёве стихии.

Иван Павлович услышал. Или почувствовал. Он рванул голову в её сторону. И в его глазах, на долю секунды, мелькнуло нечто ужасное. Не страх. Не боль. Сожаление. И просьба. Просьба не смотреть.

В этот миг Потапов, используя его отвлечение, с дикой, последней силой дёрнул его на себя и вбок, отрывая от точки опоры. Одновременно он сам отпустил хватку за поручень, обрекая себя на падение, но увлекая за собой своего врага.

Два тела, сплетённые в чудовищном объятии, перевалились через низкую перекладину.

Анастасия застыла, не веря. Её мир сузился до этой точки у перил, теперь пустой.

Они не кричали. Был лишь короткий, заглушённый ветром звук — тяжёлый удар о какую-то поперечную балку чуть ниже, резкий, как выстрел. Потом — стремительное, беззвучное падение.

Завыл ветер. Загудел металл перекладин. Башня стояла, незыблемая и равнодушная.

Анастасия замерла. Она не плакала. Не кричала. Она просто смотрела в ту пустоту, где только что был он. В ушах стояла оглушительная тишина, громче любого воя. Она опоздала ровно на один миг. И этого мига хватило, чтобы мир, который они начали менять вместе, рухнул вниз, разбившись о камни Парижа.