Мернейн Джеральд Сборник книг

Он вышел на яркий солнечный свет. Он стоял один, как и предвидел, и смотрел на вид, открывающийся с вершины. Вершина была травянистой и почти ровной, и он сразу же направился к тому, что, по его мнению, было восточной стороной вершины. Он не предвидел вида, который открылся ему к востоку от вершины.

Стихи, которые больше всего интересовали его в школе, были теми, которые вызывали в его воображении образы мест. Когда он достал лист линованной бумаги и приготовился писать на нём вечером на неделе после событий, описанных в предыдущих абзацах, он никогда раньше не пытался писать стихотворение, но полагал, что стихотворение – это тот вид письма, который наиболее чётко запечатлеет детали места, которые не давали ему покоя большую часть времени с тех пор, как он спустился с вершины горы Донна-Буанг в предыдущее воскресенье. За некоторое время до того, как он сел перед листом линованной бумаги, он начал слышать в своём воображении слова, стоящие в начале этой части рассказа, и вскоре после этого решил, что эти слова должны стать последней строкой его стихотворения.

Если бы он был в состоянии написать предыдущие строки своего стихотворения, то в этих строках сначала были бы изложены подробности места, которое он видел в своем воображении всякий раз, когда за годы до своего первого путешествия на гору Донна-Буанг представлял себе восточную часть Виктории. Эти детали включали бы большую область зеленого цвета на переднем плане, представляющую собой регион Джиппсленд, и узкую полосу сине-черного цвета слева, представляющую собой горы, многие из которых повреждены пожаром, на северной окраине Джиппсленда. Далее строки передавали детали, которые он видел в своем воображении всякий раз, когда после своего путешествия на гору Донна Буанг он представлял, как приближает свое лицо к узкой полосе сине-черного цвета, словно это была деталь картины в его воображении. К этим деталям относилась большая область синего цвета на переднем плане, представлявшая собой горные хребты, покрытые лесами, выросшими на месте сгоревших в прошлом лесов, и узкая полоса цвета дыма на горизонте, которую он пока не мог представить себе как находящуюся рядом со своим лицом.

В синих данденонгах

Слова выше были подписью к цветной иллюстрации на календаре, который его мать получила от того или иного торговца в том или ином

год в конце 1940-х годов, когда она с мужем и двумя сыновьями жила в арендованном доме в западном пригороде Мельбурна. Календарь висел в течение года на кухне арендованного дома и был спроектирован таким образом, что пронумерованные ячейки, обозначающие дни того или иного месяца, отрывались в конце месяца, в то время как иллюстрация над пронумерованными ячейками оставалась видимой в течение всего года. Посмотрев несколько раз на иллюстрацию в календаре в первые дни после того, как календарь был повешен, он решил больше не смотреть на неё до конца года, но много раз нарушал своё решение.

В последующие годы, всякий раз, когда он вспоминал иллюстрацию на календаре, он вспоминал следующие детали. На переднем плане двое детей стоят в зеленой траве, которая доходит им до колен. Рядом с детьми лошадь подняла голову из травы и смотрит на них. Девочка протягивает руку к лошади. В ее руке морковь с зеленой верхушкой, все еще растущей из красного корня. От того места, где стоят дети и лошадь, травянистый загон спускается вниз через средний план иллюстрации к забору. По другую сторону забора из невидимого оврага поднимается гора. Склон горы покрыт лесом. За этой горой, на дальнем фоне, находится часть другой горы. Лес на этой горе сине-серый. Мягкий свет говорит о том, что время дня - поздний вечер.

Поначалу дети напоминали ему детей на иллюстрациях в английских книгах для мальчиков и девочек, которые незамужние тётки давали ему читать на летние каникулы. Эти книги, как напоминали ему тёти, принадлежали его отцу и братьям, когда они были мальчиками. Девочки на этих иллюстрациях были ростом с женщин, но с невинными лицами, бёдрами и грудью девяти-десятилетних детей. У мальчиков грудь и плечи были как у мужчин, но они носили короткие брюки, с простодушными лицами и взъерошенными волосами, как у мальчиков-хористов с рождественской открытки. Мальчики и девочки в книгах, которые он читал из собраний тёток, защищались от грабителей, шпионов и контрабандистов, и детективы разговаривали с ними уважительно, но их никогда не беспокоила даже мысль о том, что они могут влюбиться.

Дети на календаре сначала напомнили ему детей-мужчин и детей-женщин из английских книжек, но иллюстрация на календаре была

Фотография, поэтому дети не были искажены или карикатурны. По фигурам и лицам он мог определить, что детям около одиннадцати лет. Но большую часть времени он старался не смотреть на детей. Их невинный вид раздражал его.

Он не был так уж зол на девушку. Она пыталась подманить к себе лошадь, и её озабоченный вид можно было бы простить. Если бы он видел больше, чем её профиль, он, возможно, даже обнаружил бы, что её лицо было из тех, что время от времени возникали в его воображении и заставляли его влюбляться. Мальчик, возможно, смотрел на лицо девушки, на морковку в её руке, на лошадь или даже на что-то, что отвлекло его, находясь за пределами досягаемости камеры. Его кудрявые волосы и отсутствующая улыбка, казалось, должны были заставить взрослых считать его милым юным проказником, который готовился, позируя фотографу, подложить гусеницу на юбку девушки, чтобы она взвизгнула.

Если он, помимо своей воли, смотрел на картинку в календаре, он старался не обращать внимания на юношу и девушку, которые никогда не влюблялись, не ревновали и не тревожились по отношению к человеку, чей образ сохранился в его памяти.

Он попытался разглядеть за лесистой горой на заднем плане одну из многих других пар детей, которые могли находиться в Данденонге в тот день, когда была сделана эта фотография.

Этот мальчик и та девочка жили в одном районе в восточном пригороде Мельбурна, и их родители часто навещали друг друга и устраивали совместные семейные вылазки. У каждой семьи был автомобиль, и по крайней мере раз в месяц две машины следовали друг за другом через внешние восточные пригороды, затем через травянистую сельскую местность, затем в предгорья Данденонга, а затем по красным гравийным дорогам через лесные овраги и между горными склонами. В жаркие летние дни дети плескались среди замшелых камней в ручьях с древовидными папоротниками по берегам. Поздним летом они собирали ежевику. Осенью они собирали охапки разноцветных листьев среди европейских деревьев. В самые холодные зимние дни, когда отцы прикрепляли цепи к шинам машин, дети играли в мелких сугробах. Поздней зимой они собирали веточки цветущей акации. Весной они посещали сады камелий и рододендронов. В дождливые дни любого сезона они пили прохладительные напитки в кафе, пока их родители наслаждались девонширским чаем. В определённый час, поздним вечером, он чувствовал себя, даже будучи ребёнком, в первые годы своего пребывания в

школа, что какой-то другой мужчина, точно его ровесник, живёт, возможно, всего в нескольких милях от него, той жизнью, которой ему самому следовало бы жить. Когда он чувствовал это по воскресеньям, ожидая вместе с матерью и младшим братом трамвайную остановку возле дома своей тёти, жившей во внутреннем восточном пригороде, перед возвращением домой в западный пригород, он иногда видел на заднем сиденье автомобиля, проезжавшего мимо трамвайной остановки, молодого человека, возвращавшегося с семьёй из какого-то места, которое наверняка находилось в горах Данденонг, как он, главный герой, предполагал в какой-то день года, высматривая детские пары на заднем плане картинки в календаре.

Что-то ещё в детях на календаре тревожило его. Некоторые детали, например, мешковатые брюки мальчика или форма бантов на лентах в волосах девочки, заставляли его, главного героя, часто предполагать, что фотография была сделана десятью или более годами ранее. Он был знаком с одеждой конца 1930-х годов. Однажды он нашёл под линолеумом, сорванным с пола в съёмном доме, множество газетных листов за год до своего рождения и изучал рисунки в объявлениях, особенно детские. Его интересовали дети, которые видели небо над Мельбурном, тёмное от дыма, в тот день, когда его мать думала, что мир вот-вот рухнет, но чьи жизни тогда не закончились. Он вряд ли мог винить улыбающегося мальчика или девочку, чьи глаза были прикованы к лошади, если они не знали, что место, где они играли, скоро сгорит. Но он ожидал, что по крайней мере одна из этих пар за пределами иллюстрации в календаре — одна из тех пар, которые влюбились друг в друга, хотя их родители никогда об этом не подозревали, — иногда будет представлять себе сине-серую гору на горизонте как движущийся по направлению к ним дым.

В один из субботних дней ранней осенью, на двадцать третьем году жизни, главный герой этой истории несколько часов просидел рядом с молодой женщиной в одном из нескольких ограждений из зелёного брезента на верхней площадке трибун для публики ипподрома в Колфилде, юго-восточном пригороде Мельбурна. Каждое из ограждений из зелёного брезента описывалось в рекламе, одобренной клубом, проводившим скачки на ипподроме Колфилд, как роскошно обставленная частная ложа с официантами, разносящими напитки, доступная для зрителей на скачках.

дней. Он, главный герой, заплатил за аренду ложи на двоих сумму, равную четверти своего недельного заработка после уплаты налогов.

В течение последних трёх лет он время от времени влюблялся то в одно, то в другое лицо, но всегда возвращался к мысли о себе как о холостяке, прежде чем начинал испытывать излишнюю тревогу или тоску из-за человека, чьё лицо постоянно возникало в его воображении. На двадцать первом году обучения он поступил на вечерний факультет университета и получил зачёт. Ему немного надоело читать по ночам в своей комнате малоизвестные книги, а дни проводить среди людей, которые не открывали ни одной книги с момента окончания школы. Несколько вечеров он пытался писать стихи, но сдался и вместо этого читал стихотворения, которые произвели на него наибольшее впечатление в школе, особенно «Лотоеды» Теннисона и «Учёный цыган» Мэтью Арнольда. Читая отдельные строки «Лотоедов» и наблюдая, как в его воображении всплывают образы мест, он чувствовал то же, что, по его мнению, чувствовал бы, когда мысленно смотрел на пейзажи Гельвеции. Читая отдельные строки

«Ученый-цыган», — чувствовал он то же, что, как он предполагал, иногда чувствовал его дядя-холостяк в своем бунгало.

Во время прогулки с молодой женщиной на ипподроме Колфилда он начал изучать второй предмет в университете и получил повышение на работе, на более ответственную должность, где ему предстояло вычитывать содержание брошюр и листовок, информирующих общественность о некоторых лесах, прибрежных зонах и парках. Заняв эту должность, он перешёл на этаж выше. Лицо одной из молодых женщин, которых он встретил на верхнем этаже, сразу же пришло ему на ум. Она была всего на несколько месяцев моложе его. Она была хорошо воспитана и пользовалась популярностью, но остроумна и не боялась вступать в споры, которые начинались между несколькими мужчинами в её офисе – все старше её по должности – всякий раз, когда кто-то из них высказывал своё мнение о чём-то, прочитанном в утренней газете. Он, главный герой, понимал по её аргументам, что она ревностная католичка. Сам он больше не ходил в церковь, но образ молодой женщины, возникший в его воображении, убедил его в том, что в будущем он сможет жить как католик, женившись на ней. Будучи католичкой, она не хотела бы прибегать к тому, что она называла искусственным контролем рождаемости, и он, и она…

Возможно, у него будет четверо, пятеро или шестеро детей. Он мог с этим согласиться, но не мог представить, что сможет обеспечить такое количество детей и одновременно купить дом в пригороде Мельбурна. Он представлял, как в будущем поселится с ней в одном из крупных провинциальных городов, где у его департамента были филиалы. В каждом из этих городов старшие офицеры платили небольшую арендную плату за скромные, но комфортабельные дома, построенные Жилищной комиссией Виктории. Пытаясь представить, в каком крупном провинциальном городе они с женой поселятся, он понял, что это будет не Джиппсленд. Из карт, изданных его департаментом, он узнал, что слово « Джиппсленд» обозначает регион, больший, чем он когда-то предполагал, и что в этом регионе много лесов.

Но с того дня, как он взглянул на восток с вершины горы Донна-Буанг, Джиппсленд представлялся ему узкой зелёной полосой вдоль обширной полосы, которая то казалась сине-чёрной, то сине-серой, то чисто-голубой. Город, где они с ней поселились, не должен был находиться на юго-западе штата. Он считал, что молодая женщина – идеальная жена-католичка, которую так и не нашёл его дядя-холостяк, а он, главный герой, так часто подумывал о том, чтобы самому стать холостяком и жить где-нибудь вроде бунгало, не хотел показаться хвастуном перед дядей. Город должен был находиться на севере штата, в краю, где он никогда не бывал: в краю старых золотых приисков и самшитовых лесов, где он ещё ни разу не побывал.

У него не было машины, и он вызвал такси по адресу, который она ему дала. Она жила в доме своих родителей в восточном пригороде того типа, который журналисты называли комфортным или средним классом , на улице из тех, что они называли лиственными или обсаженными деревьями , но дом был построен из вагонки, и когда он приближался к крыльцу, он подумал, что ее дом не более просторный и прочный, чем дом его собственных родителей, за исключением того, что он был построен на окраине пригорода, где мало деревьев и многие его улицы все еще изрыты колеями и заболочены. Она ответила на его звонок в дверь. Она была одета для скачек, с сумочкой на руке, она вышла на улицу и закрыла за собой дверь.

Она была такой же болтливой, как и он сам. По дороге от её дома к ипподрому он сказал ей, что всегда завидовал жителям восточных пригородов, которые жили размеренной жизнью в приятной обстановке. Затем она попросила его назвать конкретные семьи, которым он завидовал. Затем он сказал:

Она рассказала ему, что в детстве он много лет навещал тётю в доме с картинами на стенах в одном из восточных пригородов, но, рассказывая ей об этом, он понимал, что никогда не завидовал тёте и её семье, живущим в доме без книг. Затем он рассказал молодой женщине, что вырос в пригороде, где нет ни одного его сверстника. Она же сказала ему, что в каждом католическом приходе в пригороде Мельбурна есть как минимум одна организация, где молодёжь может знакомиться друг с другом.

Не доезжая нескольких миль до ипподрома, она указала на свою старую школу. Это была группа кирпичных зданий, не больше его собственной школы, но с холма, где стояла её школа, открывался более широкий вид. Она напомнила ему, что его и её школы находятся в соседних пригородах, и что старшеклассников из его школы иногда приглашали на вечера в её школу. Затем он рассказал ей, что в школе был асоциальным и эксцентричным.

Вскоре после того, как их проводили в личную ложу на ипподроме, он рассказал ей, что ипподром Колфилд назывался так задолго до Хита, и что травянистый ипподром, который они видели, был расчищен от густого кустарника. Затем она рассказала ему, что во время Второй мировой войны ипподром использовался как военный лагерь, и что её отец проводил много времени в палатке где-то на травянистом просторе перед ними.

Он взял с собой мощный бинокль, который всегда брал с собой на скачки, и начал показывать ей то, что он называл своими ориентирами, а затем предложил ей посмотреть на них в бинокль. Сначала он показал ей крышу своей приходской церкви, в четырёх милях к юго-востоку. Затем он показал ей верхушки деревьев на поле для гольфа, где он подрабатывал кэдди, когда учился в средней школе. Его собственная улица, сказал он ей, находится где-то за этими деревьями.

Затем она сказала, что деревья создают впечатление, будто он живёт на лесной поляне. Он хотел бы позволить ей посмотреть в бинокль на гору Данденонг, но трибуны ипподрома были обращены на юг, а гора находилась немного позади и была вне поля зрения. Вместо этого он показал ей тёмно-синие хребты холмов Листерфилд, которые находились на полпути между Данденонгом и горой Данденонг и которые он считал южной частью горы Данденонг во время своих первых визитов к своей девушке в Данденонг. Молодая женщина рядом с ним на ипподроме сказала, что всю жизнь прожила в Мельбурне, но всё равно считала это странным.

что гора Данденонг и Данденонг — два совершенно разных места, далеко друг от друга. Он спросил её, как часто она с семьёй бывала в горах Данденонг в детстве. Он хотел услышать, что почти не проходило воскресенья без того, чтобы они не забредали в рябиновые леса, в овраги, заросшие древовидными папоротниками, к водопадам и ко всем достопримечательностям, которых он никогда не видел, но она ответила лишь, что бывала там достаточно часто.

Она направила бинокль на юг и спросила, что это за невысокий голубой хребет вдали, в том направлении. Он ответил, что это гора Элиза, за которой лежит весь полуостров Морнингтон. Он хотел, чтобы она сказала, что она с семьёй на три недели каждое Рождество отправляется в кемпинг рядом с пляжем в Роузбаде, Райе или Дромане на полуострове, но она только про себя назвала Роузбад , Рай и несколько других мест, где семьи из пригородов проводили летние каникулы.

Он хотел услышать, что она часто бывала в Данденонгах или на пляжах полуострова Морнингтон. Он уже был уверен, что ошибочно полагал, будто молодая женщина интересуется им так же, как он ею. Он собирался пригласить её, когда будет прощаться с ней у её дома позже днём, пойти с ним в кино в следующую пятницу или субботу вечером, но уже был уверен, сидя вместе в своей личной ложе перед первыми скачками в Колфилде, что она вежливо откажется от дальнейшего общения. Он ожидал, что они с ней будут приятно беседовать до конца дня, но он снова стал холостяком в своих мыслях ещё до первых скачек и рассчитывал остаться холостяком дольше, чем когда-либо прежде. Он хотел помнить, что, будучи холостяком, последняя молодая женщина, которая позволила ему составить ей компанию, была одной из многих, кто провёл детство, мечтая о местах, не дальше хребта Данденонг или полуострова Морнингтон.

Он не считал себя выше таких людей. Он всегда видел в Мельбурне и его окрестностях место отдыха, которое его отец нашёл на пути из травянистой сельской местности юго-запада Виктории в какое-то место гораздо более удалённое. Он, сын, никогда не предполагал, что отец путешествовал на восток, имея в виду только карту Виктории, так что его цель не была дальше Джиппсленда. Он, сын, иногда предполагал, что его отец путешествовал с запада на восток в своём

В голове сына мелькала карта Гельвеции. Всякий раз, когда сын пытался представить себе место, куда, по мнению отца, он направлялся, он, сын, видел это место населённым высокими девушками-женщинами и юношами-мужчинами из книг, которые его тёти хранили всю свою жизнь. Когда он думал об этих персонажах только как о персонажах книг своих тётушек, его возмущала их невинность, но когда они представали перед ним как жители восточной Гельвеции, с их безмятежными лицами и бесполыми телами, ему хотелось стоять с ними на верандах их фермерских домов или на окраинах их маленьких городков в тех краях, где никто не влюблялся и не женился в мыслях, и смотреть на травянистые поля, простирающиеся до самого горизонта во всех направлениях.

В то время, когда главный герой сидел с молодой женщиной и смотрел на ипподром Колфилд, его отец уже уехал так далеко на восток, как только мог, хотя он, главный герой, об этом не знал. (Его отец умер на юго-западе Виктории всего через несколько месяцев после того, как его старший сын женился и переехал жить в северный пригород Мельбурна.) В то время, когда главный герой сидел на ипподроме, его отец, насколько он помнил, уже был тем, кого большинство людей назвали бы хорошим отцом, но вскоре после смерти отца главный герой решил, что ему не следовало жениться и становиться отцом.

Его отец, как полагал главный герой в последний период своей жизни, был больше приспособлен к жизни холостяком, чем как муж и отец, и ему не следовало покидать район сельской местности, где он родился, и он должен был прожить там холостяком всю свою жизнь.

Он, главный герой, родился в пригороде города, построенного на берегу реки, недалеко от её впадения в большой залив, но на протяжении всей своей жизни он редко замечал реку и всегда избегал залива. Он всегда думал о Мельбурне как о городе, расположенном вдали от моря, с той или иной грядой гор или холмов, видимых из каждого пригорода. В более поздние годы он искал опубликованные рассказы о детстве людей, родившихся в пригородах Мельбурна и проживших там в течение десяти и более лет до его собственного рождения. Когда ему было почти сорок, он нашёл и прочитал книги « Прощай, Мельбурн» и «Дорога в Гундагай» , обе написанные Грэмом Макиннесом и изданные в Лондоне в 1960-х годах Хэмишем Гамильтоном. Автор книг родился в Англии,

Приехал в Мельбурн ещё мальчиком, жил там в 1920-х и часть 1930-х годов, большую часть этого времени проживая в восточном пригороде с видом на гору Данденонг (тот самый пригород, где главный герой этой истории учился в средней школе), уехал в Канаду молодым человеком, сразу после университета, и написал упомянутые книги, вспоминая Мельбурн издалека, тридцать лет спустя. Где-то в одной из этих книг он, главный герой этой истории, прочитал отрывок, в котором автор перечислил все горы и холмы, которые он всегда помнил как видневшиеся вдали вокруг Мельбурна.

Он, молодой человек, сидевший рядом с молодой женщиной на трибуне ипподрома Колфилд, был далёк от презрения к тем, кто помнил места своей любви к определённым лицам, места с видом на горы или холмы на юго-востоке, востоке, северо-востоке или севере. Он верил, что и сам был бы таким человеком, если бы не родился и не провёл свои ранние годы на ровной, поросшей травой стороне Мельбурна и не считал это место восточной окраиной сельской местности, где родился его отец и где ему, отцу, следовало бы прожить холостяком всю свою жизнь.

Где-то в середине дня, когда он убедил себя, что молодая женщина рядом с ним в ограде из зеленого брезента влюбится в будущем в того или иного молодого человека, проводившего много воскресных дней в горах Данденонг, и позже выйдет за него замуж и будет жить с ним после свадьбы в том или ином восточном пригороде Мельбурна, он, главный герой этой истории, решив, что останется холостяком до конца своих дней, начал расслабляться и рассказывать молодой женщине то, чего бы он не сказал ей, если бы все еще был влюблен в образ ее лица в своем воображении.

Он рассказал ей, что иногда мечтал о том, чтобы у него была скаковая лошадь.

Будучи государственным служащим со скромной зарплатой, он не мог позволить себе быть единственным владельцем лошади в обозримом будущем, как он ей и сказал, но примерно после сорока лет, когда он несколько раз получит повышение, на что он вполне мог рассчитывать, он сможет потратить на скаковую лошадь столько же, сколько другой мужчина его возраста потратил бы на жену и детей. Он говорил так, словно ей не нужно было объяснять, что он останется холостяком до конца жизни, и она не стала вставлять, что он

К сорока годам он должен был жениться и стать отцом. Он полагал, что она так же хорошо, как и он, знала негласное правило, связывавшее молодых людей из пригородов Мельбурна в то время, когда они вместе выходили на прогулку, потому что молодой человек, выражаясь тогдашним языком, пригласил молодую женщину на свидание: правило, согласно которому ни один молодой человек не должен употреблять слово «брак» иначе, как в том смысле, который намекал бы на то, что говорящий ни разу в жизни не допускал ни малейшей возможности того, что он или она, выражаясь тогдашним языком, отнесётся серьёзно к другому человеку (и меньше всего к тому, с кем он или она встречались, выражаясь тогдашним языком, встречались ), не говоря уже о женитьбе. Он рассказал ей, что часто предвидел тот день в далёком будущем, когда он будет стоять на конной площадке ипподрома в пригороде Мельбурна и наблюдать, как его лошадь шагом или лёгким галопом выезжает на дорожку за десять минут до начала определённого заезда. Он не назвал ипподром, когда рассказывал ей об этом.

Ни один из трёх ипподромов, действовавших тогда в пригородах Мельбурна, никогда не казался ему тем самым, который, по его мнению, должен был стать местом проведения скачек в далёком будущем. Эти скачки всегда казались ему вот-вот состоявшимися на одном из ипподромов, на которых его отец бывал до его рождения, но которые давно уже закрылись. Ипподром назывался Сэндоун-парк, расположенный на полпути между пригородом, где он жил с тринадцати до двадцати девяти лет, и Данденонгом, местом, которое долгое время было городом на западной окраине Гиппсленда, но позже стало внешним юго-восточным пригородом Мельбурна. Старый ипподром Сэндоун-парка, как рассказывал ему отец, казался окружённым кустарником, а с трибун открывался вид на хребет Данденонг. Он, главный герой, рассказал молодой женщине на ипподроме Колфилд, что солнечный свет в тот предвиденный им полдень обладал особой мягкостью, подобной той, которую он замечал каждый год в свете над пригородами Мельбурна в определенные дни последней недели февраля или первой недели марта. (День, когда он сказал ей это, был в начале марта, но небо было облачным, и с юго-запада дул ветерок.) Он сказал ей, что вид этого мягкого света каждый год заставлял его на несколько мгновений забывать, что он находится в том или ином пригороде Мельбурна, и предполагал, что он находится в том или ином регионе страны, которую он представлял себе как мальчик-владелец коллекции марок из мест, местонахождение которых ему было неизвестно. (Он

(Он не назвал имени Гельвеции, когда рассказывал ей об этом.) Он сказал молодой женщине, что впервые увидел эту особую мягкость солнечного света, как ему казалось, в середине лета, а не осенью. Это случилось в один из дней первых недель его жизни, когда мать укладывала его в люльку в затенённой части заднего двора пансиона в западном пригороде, где жили его родители, когда он родился. Он рассказал молодой женщине, что родился, когда дым ещё висел в верхних слоях атмосферы после ужасных лесных пожаров в Чёрную пятницу, о которых она, несомненно, слышала от своих родителей; что он видел фотографию себя, лежащего в люльке между двумя деревьями на фоне задней двери дома, обшитого вагонкой, но фотография, конечно же, была чёрно-белой, хотя дата, написанная рукой его матери на обороте, была всего через три недели после Чёрной пятницы. Он рассказал молодой женщине, что вид особой мягкости солнечного света иногда заставлял его в молодости предполагать, что он находится не в воображаемой стране, а что где-то далеко в другом месте полыхают пожары и что дым от пожаров все еще висит в верхних слоях атмосферы.

Он сказал молодой женщине, что владелец скаковой лошади может знать, что его лошадь в отличной форме перед конкретным забегом, и может ставить на неё большие суммы денег, но никогда не может быть уверен, что его лошадь не будет побеждена в скачках с небольшим отрывом лошадью, владелец которой знал о его лошади и делал ставки так же, как знал и делал ставки первый владелец. Он сказал ей, что в тот день, в далёком будущем, владелец, которым он будет сейчас, несколько раз в недавнем прошлом знал, что его лошадь в отличной форме, и делал ставки на неё много денег, но видел, как лошадь побеждала с небольшим отрывом. Но в тот день, который он предвидел, как он ей сказал, с мягким светом в воздухе и видом на хребет Данденонг по другую сторону ипподрома, его череда неудач наконец закончится. Он не сказал молодой женщине, что всегда предвидел, что в тот день в далеком будущем он поймет, что некая женщина на несколько лет моложе его будет среди толпы, которая будет наблюдать за ним, стоящим рядом с стойлом победителя на конном дворе, пока его лошадь возвращается в весовое равновесие; что он не будет знать имени этой женщины или каких-либо подробностей ее истории, хотя он бы сразу узнал эту женщину, если бы случайно

видеть ее лицо в любое время дня; что женщина на несколько мгновений задумалась бы о нем, когда увидела бы его стоящим без жены и ребенка рядом с собой, только в компании тренера его лошади, но не узнала бы того, что узнал бы он, если бы когда-нибудь увидел ее лицо, а именно, что она была той женщиной, которую он бы встретил и на которой женился, если бы его жизнь сложилась так, как она сложилась бы, если бы он в молодости не решил стать в будущем холостяком и владельцем скаковой лошади.

В какой-то момент дня, когда они сидели вместе в брезентовом загоне, он сказал молодой женщине, что цвета, которые несёт лошадь, которой он предвидел владеть, будут представлять собой то или иное сочетание бледно-зелёного и тёмно-синего. Когда молодая женщина спросила его, почему он назвал именно эти цвета, он не ответил правды. Он сказал ей, что выбранные им цвета были самыми яркими из множества цветов витража главного окна над алтарём католической церкви в большом городе на юго-западе Виктории, где он часто проводил летние каникулы. В этом он был прав. Однажды воскресным утром во время летних каникул пять лет назад, стоя на коленях в церкви рядом с одной из своих незамужних тётушек, он заметил, как в окне над алтарём выделяются цвета, которые он уже выбрал в качестве цветов для скачек: тёмно-синий – в мантии Пресвятой Девы Марии, а бледно-зелёный – в том, что он считал проявлением божественной благодати или каким-то другим духовным излучением, нисходящим на Деву свыше. Но он определился с цветами где-то в прошлом году, когда он был в своей комнате в доме родителей.

Однажды вечером он вернулся домой. Он хотел использовать цвета, которые редко использовались другими владельцами, и хотел, чтобы эти цвета отражали его отличительные черты. Он уже знал, что никогда не сможет стать владельцем скаковой лошади, если не останется холостяком на всю жизнь, и верил, что холостяцкая жизнь станет для него самым чётким определением.

Когда он спросил себя, какие цвета лучше всего символизируют холостяцкую жизнь, он сразу же вспомнил своего дядю-холостяка, гуляющего по загонам на юго-западе Виктории. Он, главный герой, увидел эти загоны бледно-зелёными, а ряд деревьев, всегда видневшихся вдали, – тёмно-синими. Даже когда эти цвета приходили ему в голову, он понимал, что сочетание бледно-зелёного и тёмно-синего почти никогда не встречалось на ипподромах Мельбурна или в сельской местности Виктории.

Немногие предложения в этом произведении можно было бы проверить, ссылаясь на другие издания в мире, где впоследствии будет опубликована книга, содержащая это произведение, но предложения в этом абзаце именно такие. Почти каждую субботу в конце 1950-х и начале 1960-х годов в скаковой книге, содержащей, помимо прочего, сведения о цветах, которые носили всадники всех лошадей, заявленных на скачки в том или ином пригороде Мельбурна в тот день, не было никаких сведений о куртке и шапке, которые были только бледно-зелеными и темно-синими. В некоторые субботы в скаковой книге были указаны цвета зеленый , синие пятна , красная шапка . Одна из немногих лошадей, выступавших под этими цветами, зеленый цвет которой на шелке куртки выглядел бледно-зеленым, так что, когда жокей в этих цветах стоял на конном дворе с еще не надетой шапкой, можно было представить, что цвета состоят только из бледно-зеленого и темно-синего. Эту лошадь звали Грассленд, а отцом этой лошади был конь, импортированный из Англии, по кличке Блэк Пампас.

После скачек в Колфилде молодая женщина настояла на том, чтобы главный герой этой истории не тратил деньги на поездку к ней домой на такси, хотя в противном случае им пришлось бы ехать поездом, а затем трамваем до конца её улицы. Он был рад поехать поездом и трамваем, потому что это дало бы ему гораздо больше времени для разговора с ней, но поезд был слишком переполнен для личных бесед, и как только они остались одни на трамвайной остановке, она заговорила с ним. Она сказала ему, что ей очень понравилось его общество, но что, скорее всего, она больше не сможет с ним встречаться. Она рассказала ему, что уже некоторое время регулярно встречается с мужчиной, который сделал ей предложение; что если она примет его предложение, ему и ей придётся быть помолвленными как минимум несколько лет, поскольку мужчина взял на себя определённые финансовые обязательства, которые не позволяют ему жениться в данный момент; что она иногда серьёзно сомневается, будет ли для неё и мужчины морально целесообразным вступать в столь длительную помолвку, какую им придётся заключить; что она вышла с ним, главным героем, потому что он был интересным человеком, потому что мужчина, который хотел жениться на ней, часто не мог добраться до Мельбурна из сельской местности, где он жил, и потому что она ни в коем случае не считала, что должна выходить исключительно с ним, пока они не обручатся, если это произойдет; но что он, главный герой, должен понимать, что

она не могла и подумать о том, чтобы заинтересоваться кем-то другим, пока не примет решения относительно мужчины, о котором она ему рассказала.

За несколько часов до этого он уже был убежденным холостяком, поэтому его не огорчила и не встревожила её речь, но ему было любопытно узнать, какие обязательства взял на себя упомянутый мужчина и о чём думала молодая женщина, когда говорила, что длительная помолвка может быть нецелесообразной с моральной точки зрения. Он, главный герой, предположил, что мужчина, сделавший предложение, должен быть по крайней мере таким же ревностным католиком, как и молодая женщина. Он, главный герой, поймал себя на мысли, что этот мужчина – член одного из немногих католических кооперативных поселений, о которых он, главный герой, знал. Одно из поселений находилось в отдалённой горной местности на северо-востоке Виктории, местности, которую он мог представить себе лишь как голубую дымку гор. Другое поселение находилось у подножия гор к северу от Джиппсленда, и это поселение он представлял себе как лесную поляну с бревенчатыми хижинами вместо домов. Третье известное ему поселение, где, как он полагал, жил сват, находилось в соседнем горном хребте по ту сторону хребта Данденонг. Он, главный герой, слышал, что эти кооперативные поселения, основанные десять-пятнадцать лет назад, когда многие католики из Мельбурна хотели жить простой жизнью вдали от городских тягот, боролись за выживание. Он предполагал, что мужчина, который хотел жениться на молодой женщине рядом с ним на трамвайной остановке в восточном пригороде ближе к вечеру ранней осени, в этот самый момент доил коров вручную, пропалывал картофельную грядку или рубил дерево торцовочной пилой, чтобы пополнить скудное богатство кооператива и вернуть ему деньги, которые он вложил в него несколько лет назад, – деньги, которые были его сбережениями всей жизни. Но затем он, главный герой, предположил, что мужчина трудится в кооперативе не потому, что хочет уйти из него и вернуться в Мельбурн, а потому, что хочет заработать достаточно кредитных единиц в соответствии с действующей в кооперативе системой обмена, чтобы другие члены помогли ему в будущем расчистить и огородить небольшой участок и построить на нем простой коттедж, чтобы иметь возможность обеспечить жильем свою невесту после свадьбы.

Что касается вопроса, почему молодая католичка могла бы задуматься о моральной целесообразности длительной помолвки, то он, главный герой,

Он пытался ответить себе на этот вопрос с того момента, как молодая женщина произнесла слова, вызвавшие у него вопрос, и даже мысленно постулировал ответы, пока они с молодой женщиной разговаривали о пустяках в трамвае, который должен был довезти их до конца её улицы. Наиболее вероятным ответом ему показался следующий.

Предложитель каким-то образом намеками и шепотом дал понять молодой женщине, что он, вероятно, будет регулярно, если не часто, совершать смертные грехи в одиночку, как в мыслях, так и на деле, если их помолвка с молодой женщиной будет чрезмерно затянута. Он, главный герой этой истории, предполагал, что молодая женщина не в состоянии вообразить себе во всех подробностях, как такие грехи могут быть совершены, но представлял себе грешника вынужденным время от времени в одиночку уходить в лес, окружающий кооперативный поселок, и справлять нужду там, пока подлесок колет его голые предплечья, и пока он представляет себе, как некоторые молодые замужние женщины из кооператива упрекают его или приказывают остановиться.

Когда они с ним сошли с трамвая, она взяла его за руку, на мгновение сжала её, поблагодарила за прекрасный день и попросила не тратить время на дорогу домой. Он попрощался с ней и остановился, ожидая трамвая, который должен был отвезти его обратно. Он стоял на западном склоне небольшого холма, так что горы Данденонг ему видно не было, но на следующем склоне холма, обращённом к городу, он видел то, что, по его мнению, было частью одного из зданий её старой школы, и он пожалел, что не спросил её, видела ли она гору Данденонг из своих классов, когда была школьницей. Спустя чуть больше тридцати лет, проходя мимо её школы, он заметил объявление риелтора о том, что вскоре на участке будет выставлено на продажу большое количество квартир, большинство из которых – с великолепным видом на Голубые Данденонги.

В Булонском лесу

Слова, приведенные выше, пришли ему на ум однажды в середине 1980-х годов, когда он пытался вспомнить английский перевод художественной книги «Поиски утраченного времени » Марселя Пруста, который он прочитал десять лет назад, определённая фраза, которая, как он считал, впервые привела его к

Когда он читал об этом в книге, он вспомнил образ, который часто приходил ему на ум в течение последующих десяти лет, и этот образ, казалось, иногда был связан с его чувствами, когда он вспоминал определенные события определенного дня осенью определенного года в середине 1960-х, а также с его чувствами, когда он вспоминал определенный отрывок в начале раздела книги под названием «Города Равнины».

На протяжении большей части своей жизни, всякий раз, когда он слышал или читал рассказ другого человека о том, что он или она читали ту или иную художественную книгу, он полагал, что он единственный, кто помнит, что читал художественную литературу так, как помнил сам. Всякий раз, когда он вспоминал, что читал тот или иной отрывок из той или иной книги, он вспоминал не слова отрывка, а погоду в тот час, когда читал отрывок, виды или звуки, которые он видел или слышал вокруг себя время от времени во время чтения, фактуру подушек, занавесок, стен, травы или листьев, к которым он тянулся и которых касался время от времени во время чтения, вид обложки книги с отрывком и страницы или страниц, где этот отрывок был напечатан, и особенно образы, возникавшие в его сознании во время чтения отрывка, и чувства, которые он испытывал во время чтения.

Всякий раз, когда он вспоминал, что читал отрывок из художественного произведения, упомянутый в первом абзаце этой части этой истории, он вспоминал себя сидящим на клочке зеленой лужайки среди зеленых кустарников во дворе позади дома в самом северном пригороде Мельбурна, где он жил со своей женой и двумя детьми, и как среди многих других образов он видел образ серо-голубых крыш домов, каждый из которых был в несколько этажей, причем этот образ, как он понимал, был образом определенного пригорода города Парижа, в котором он никогда не бывал, и образ зеленой полосы вокруг части серо-голубой области, причем этот образ был понят как образ части леса, окружавшего часть пригорода Парижа. Всякий раз, когда он вспоминал, что читал только что упомянутый отрывок из художественного произведения, он вспоминал, как во время чтения отрывка верил, что насекомое, которое было необходимо, чтобы принести определенное зерно пыльцы к цветку редкого растения, растущего в определенном дворе в только что упомянутом пригороде, в основном держалось в только что упомянутом лесу, но принесет зерно пыльцы когда-нибудь в будущем из глубины леса и таким образом оплодотворит растение, которое так долго оставалось неоплодотворенным.

(Автор этого художественного произведения только что просмотрел первые страницы раздела под названием «Города равнины» в каждом из двух английских переводов, которые он читал (la recherche du temps perdu , но не нашел никаких ссылок на какой-либо вид какой-либо части леса, увиденной, запомненной или воображаемой рассказчиком раздела.) Всякий раз, когда он вспоминал, что читал отрывок из художественного произведения, упомянутый несколько раз выше, он также вспоминал, что вскоре после того, как он увидел зеленую кромку, в его воображении возникло изображение фотографии, которую он когда-то видел, части зеленой травы и белых перил ипподрома Лоншан, а также подпись, объясняющая, среди прочего, что ипподром находится в Булонском лесу.

Всякий раз, когда он вспоминал, что читал упомянутый выше отрывок из художественного произведения, он вспоминал также, что всякий раз, когда в этом отрывке упоминался персонаж, в основном именуемый как г-н де Шарлю, он вспоминал представления, которые он, главный герой, имел в детстве, а позже и в юности, о мужчинах, именуемых холостяками.

Одно из этих представлений заключалось в том, что каждый из этих мужчин в молодости хотел жениться на определённой молодой женщине, но она не захотела выходить за него замуж, и это принесло молодому человеку столько несчастья, что он больше никогда не подходил к молодой женщине. Другое представление заключалось в том, что каждый из этих мужчин в молодости влюбился, имея в своём воображении образ молодой женщины, но так и не встретил реальную девушку, которая была бы достаточно похожа на ту, что он представлял, чтобы захотеть подойти к ней.

Всякий раз, когда он вспоминал, что читал упомянутый выше отрывок из художественного произведения, он вспоминал также, что во время чтения он часто предполагал, будучи мальчиком и юношей, что всю свою жизнь будет холостяком.

Всякий раз, когда он вспоминал, что читал отрывок из художественного произведения, упомянутый несколько раз выше, он вспоминал также, что во время чтения произошли определенные события, которые привели к тому, что он узнал в определенный день на определенной поляне на склоне холма, покрытом лесом, что в будущем он не будет холостяком. Эти события можно суммировать следующим образом.

На двадцать седьмом году жизни, когда он сдал более половины предметов для получения степени бакалавра искусств, он был повышен в должности

отделе, где он работал редактором издания под названием « Наши леса» . Его обязанности были исключительно редакторскими; ему не требовалось посещать места, упомянутые в статьях или иллюстрациях «Наших лесов» . Однако теперь он работал на верхнем этаже здания, где проработал почти десять лет, и его стол находился у окна с видом на север и северо-запад, а в ясные дни он мог видеть сине-чёрный хребет горы Македон.

В одно из первых утр, которые он провел на своем новом рабочем месте, он услышал, как молодая женщина, которую он никогда раньше не видел, объясняла молодой женщине за столом рядом с его столом, что она, молодая женщина, которую он никогда раньше не видел, не сможет присутствовать на вечеринке, на которую ее пригласили в предстоящую субботу вечером, потому что в следующие выходные она будет делать то, что делала во многие другие выходные, а именно ехать на поезде в район в Джиппсленде, где она раньше жила, и проводить выходные на молочной ферме в этом районе, где жили ее родители с ее тремя младшими сестрами.

В течение дней, последовавших за упомянутым утром, он узнал имя упомянутой молодой женщины и местонахождение стола, за которым она работала, и нашёл возможности наблюдать за ней и подслушивать её разговоры с другими девушками. Молодая женщина не походила ни на одну из тех, в кого он влюблялся при жизни, но образ её лица начал возникать в его сознании вскоре после того, как он впервые увидел её, и он предположил, что вот-вот снова испытает череду чувств, которых не испытывал за четыре с лишним года с тех пор, как отправился с упомянутой молодой женщиной на скачки в Колфилд.

Его больше не интересовала учёба в университете, но он намеревался получить диплом ради карьеры, как он стал называть то, что раньше называл своей работой. Когда он поступил на государственную службу менее десяти лет назад, большинство его старших коллег казались седовласыми, но молодые мужчины и даже несколько женщин недавно получили повышение на ответственные должности. Некоторые из этих людей одевались и вели себя так, словно хотели, чтобы их принимали за представителей частного предпринимательства – так государственные служащие называли мир за пределами своих офисов. Он, главный герой, знал, что никогда не согласится ни с чем, что его коллеги посчитают…

Модный – он уже был известен среди них как чудак – но он был уверен, что его диплом и скрупулезность в работе с документами обеспечат ему продвижение по службе до определённого уровня. Он не хотел занимать должность, на которой, выражаясь языком его места работы, от него ожидали бы разработки политики; он хотел сделать карьеру на самом высоком уровне, на котором, выражаясь тем же языком, политика воплощалась в жизнь. В своих самых частых мечтах о себе в возрасте тридцати пяти лет и позже он был редактором публикаций в ведомстве, где проработал шесть из восьми лет своей государственной службы. На этой должности он отбирал и редактировал для публикации отчёты, статьи, фотографии и диаграммы, предоставленные лесниками, техническими специалистами и учёными по всей Виктории. Иногда он поручал сотрудникам своего офиса уезжать далеко от Мельбурна. Сам он почти никогда не покидал Мельбурн. Пройдут годы, и стеклянная витрина в его кабинете будет заполнена образцами выпусков журнала « Наши леса» , которые он редактировал . На каждой обложке был изображён вид с воздуха на лесистые холмы или горы, поляну, просеку, тропинку или дорогу в лесу, а иногда и отдельное дерево. На одной из обложек наверняка будут изображены почерневшие после пожара деревья. Он с удовольствием поправит посетителя, когда тот скажет, что он, редактор, наверняка видел немало лесов в своё время. Он будет гордиться тем, что является экспертом, понимающим свой предмет на расстоянии.

Одной из причин, по которой он не хотел быть разработчиком политики, было то, что он предполагал, что такой человек будет тратить днём ту же энергию, которую он, главный герой, тратил вечером и хотел продолжать использовать. Всякий раз, когда он не читал или не писал, чтобы получить определённый балл по предмету, который в тот момент изучал в университете, он старался быть гельветинцем, и ожидал, что это занятие займёт большую часть его свободного от работы времени до конца его трудовой жизни. Ещё в детстве он перестал надеяться вновь увидеть в своём воображении пейзажи места, которое впоследствии считал Истинной Гельвецией, и ещё ребёнком он узнал, в какой стране мира когда-то была выпущена почтовая марка со словом « Гельвеция» . Тем не менее, слово «Гельвеция» часто приходило ему на ум в последующие годы. Хотя иногда за этим словом он видел смутные очертания крутых, поросших лесом гор с глубокими травянистыми долинами среди них, под Гельвецией он в разное время подразумевал множество других мест.

До определенного вечера, о котором будет сказано ниже.

В этом абзаце его попытки стать гельветинцем были всего лишь продолжением поисков того, что он раньше называл драгоценным знанием. Он продолжал эти поиски, в основном заглядывая в книги, но иногда и пытаясь писать стихи.

В тот вечер, о котором я уже упоминал, он, как это часто случалось, дошёл до того, что признался себе, что никогда не напишет стихотворение, которое было бы пригодно для публикации в каком-либо из периодических изданий, куда он иногда посылал свои стихи. Среди слов, в которых он сам себе в этом признался, было и выражение о том, что нет места, где его стихи могли бы быть опубликованы. Слово « место» на несколько мгновений застряло у него в голове, и впоследствии оно показалось ему наиболее близким объяснением того, почему в конце этих нескольких мгновений он решил, что стал бы опубликованным поэтом, если бы жил в Гельвеции.

Вскоре после того, как он принял вышеупомянутое решение, он решил, что является жителем Гельвеции (и, конечно же, публикуемым поэтом этой страны), пока сидит за письменным столом и пишет стихи. Вскоре после этого он снова решил, что является гельветом, пока думает о себе как о поэте или думает о каком-либо слове или фразе из своих стихов. Вскоре после этого он снова решил, что любой образ, возникающий в его сознании, когда он пишет какое-либо слово или фразу стихотворения или когда он потом читает такое слово или фразу, является образом человека, места или вещи в Гельвеции.

Он начал писать стихи каждый вечер. Он относился к ним даже более бережно, чем прежде, понимая, что каждая строка, едва он считал её законченной, становилась частью нового тома одного из выдающихся поэтов Гельвеции.

Он писал свои гельветские стихи по вечерам в те дни, когда наблюдал за упомянутой ранее молодой женщиной, но иногда откладывал их, чтобы изучать карты, взятые из коллекции библиотеки отдела, где он работал. Карты представляли собой подробные карты района, где жили родители молодой женщины, как она ему однажды сказала, когда он разговаривал с ней как коллега.

Район, по-видимому, состоял из равнин с холмами на юге — теми же холмами, которые покрывают большую часть Джиппсленда, — а на севере располагались первые из гор, которые покрывают большую часть восточной и северо-восточной Виктории.

Однажды субботним днём зимой двадцать седьмого года своей жизни он сидел с молодой женщиной, упомянутой в предыдущем абзаце, в зелёной брезентовой палатке, называемой личной ложей, на ипподроме Муни-Вэлли. Оттуда они могли видеть широкую долину, по которой протекал ручей Мони-Пондс-Крик, хотя он и был скрыт от них за ипподромом. За исключением большого зелёного прямоугольника ипподрома, большая часть долины и всё, что они могли видеть по её склонам, были плотно закрыты старыми домами северных пригородов Мельбурна. Когда он и молодая женщина смотрели на ипподром из своей личной ложи, они смотрели в сторону горы Данденонг, далеко на востоке, но не могли видеть дальше дальней стороны долины, где протекал ручей и находился ипподром.

Вот уже несколько недель он каждый погожий день сидел или гулял с ней по несколько минут в саду возле их конторы. Его удивляло, насколько он спокоен в её обществе. Он подумал, что это, возможно, потому, что сам постарел на пять лет с тех пор, как в последний раз подходил к молодой женщине. Но он подумал и о других возможных причинах: он ещё не влюбился в образ её лица, хотя часто видел его в своём воображении; она была на пять лет моложе его; время от времени он думал о себе как о поэте Гельвеции.

Сначала он пригласил её пойти с ним на скачки на ипподром Сэндаун, недавно построенный рядом с тем же ипподромом, о котором упоминалось ранее, но она сказала, что уже должна вернуться к родителям в выходные, когда в Сэндауне должны были состояться скачки. Его не смущало, что пришлось отложить их первую поездку. Её частые возвращения на ферму родителей говорили ему, что в Мельбурне у неё нет парня, и он представлял, как она проводит выходные на молочной ферме в Джиппсленде, в компании только родителей и сестёр.

Более чем через полгода она рассказала ему, что, по её словам, в некоторые выходные, когда она гостила в Джиппсленде, встречалась с мужчиной, который был почти на десять лет старше её. Мужчина управлял фермой отца и впоследствии унаследовал её. Мужчина и его родители много лет дружили с её родителями. Мужчина проявлял к ней интерес с тех пор, как она четыре года назад окончила школу, и приглашал её на свидание всякий раз, когда…

порвала с подругой. Та молодая женщина, которая позже рассказала об этом главному герою, никогда серьёзно не интересовалась фермером. Она всегда надеялась встретить в Мельбурне мужчину, который мог бы поговорить с ней о гораздо большем, чем фермер. Она перестала встречаться с фермером, как только убедилась, что он, главный герой, серьёзно к ней заинтересован. Когда она сказала фермеру, что больше не будет с ним встречаться, он ответил, что собирается в ближайшем будущем сделать ей предложение, но это не изменило её решения.

Днём в ложе Муни-Вэлли он рассказал ей, что его отец и мать были детьми фермеров из района, где преобладали ровные, поросшие травой пастбища, занимавшие большую часть юго-запада Виктории и простиравшиеся вплоть до некоторых мест, где западные пригороды Мельбурна уже давно были построены, и, можно сказать, доходили до ручья Муни-Пондс-Крик, так что он, главный герой, и она, молодая женщина, могли бы сидеть в этот момент на восточной оконечности родных равнин и смотреть в сторону ручья, где они наконец-то заканчивались. Она рассказала ему, что район Джиппсленда, где у её отца была молочная ферма, был преимущественно ровным и травянистым, но она помнит, как в детстве жила среди крутых и голых зелёных холмов в районе на юге Джиппсленда, который был покрыт лесами, пока не прибыли первые поселенцы и не вырубили все деревья. Она рассказала ему далее, что ее отец поселился в преимущественно ровном районе, где он сейчас живет, в начале 1950-х годов, когда этот район был превращен в то, что тогда называлось зоной солдатских поселений, где большие поместья были разделены на небольшие фермы, орошаемые оросительными каналами.

В течение шести месяцев после дня, упомянутого в предыдущем абзаце, он и молодая женщина вместе посещали рестораны, кино, театры, скачки, футбольные матчи и матчи по крикету по субботам днём или вечером, а потом сидели вдвоем на переднем сиденье недавно купленного им Chrysler Valiant последней модели, который был его первым автомобилем. Когда они сидели вдвоем в упомянутой машине, она была припаркована на улице перед многоквартирным домом, где молодая женщина делила с тремя другими молодыми женщинами из сельских районов Виктории двухкомнатную квартиру. Квартира находилась в восточном пригороде Мельбурна.

Это место упоминалось в первой части этого рассказа и находилось всего в нескольких кварталах к западу от дома, упомянутого ранее: дома, где у тёти и дяди главного героя на одной из стен висела некая картина. В течение шести месяцев, упомянутых выше, он несколько раз водил молодую женщину к родителям по воскресеньям, но не водил её к сестре матери в дом, который сам посещал по воскресеньям в возрасте от четырёх до четырнадцати лет. Становясь старше, он всё больше убеждался, что является сыном отца и его семьи, а не матери и её семьи. Хотя он больше не считал себя католиком и по воскресеньям утром оставался в своей комнате, пока родители и младший брат ходили на мессу, он по-прежнему ежегодно проводил неделю каникул в городке на юго-западе Англии, где жили его незамужние тётки и холостой дядя, и навещал их каждый день в течение этой недели. Его тёти и дядя были католиками, не столько по убеждениям, как он полагал, сколько из-за заботы о прошлом. Их родители умерли до того, как ему, главному герою, исполнилось двадцать лет, но дом был обставлен так же, как и родители, и большинство книг и безделушек либо принадлежали родителям, либо были приобретены тётями и дядей в детстве. Он, главный герой, находил всё это интересным всякий раз, когда приходил в дом, но никогда не забывал, что дом – это лишь своего рода реконструкция того, что всегда называли старым домом. Они покинули старый дом и переехали в дом в городе, когда ему было всего пять лет, но у него сохранилось несколько отчётливых воспоминаний о визитах в старое жилище. Он часто вспоминал часть дня, когда сидел рядом с одной из тётушек, и она читала ему отрывки из книги «Бевис » Ричарда Джеффриса. Он и тётя сидели на тростниковом диване на боковой веранде дома. За верандой раскинулся газон, покрытый травой буйвола, с кустом вероники с лиловыми цветами в круглой клумбе. За газоном росла живая изгородь из полыни. Сидя рядом с тётей, он не мог видеть сквозь изгородь, но время от времени вставал на сиденье дивана и снова смотрел через почти ровные травянистые загоны на линию деревьев вдали. И всё же ему было бы неловко навещать дядю и тётушек вместе с молодой женщиной. Раньше он не чувствовал себя комфортно в их доме, когда был влюблён, пусть даже и с помощью образа в голове.

Каждый вечер, сидя наедине с молодой женщиной в припаркованной машине у её дома, он заранее спрашивал её, сколько молодых женщин, которых она называла соседками, находятся в квартире в это время, и ему всегда отвечали, что одна или несколько из них находятся там. Ближе к концу шести месяцев, упомянутых в предыдущем абзаце, когда он был уверен, что влюблён в молодую женщину, и когда он подозревал, что молодая женщина влюблена в него, и когда он стал смелее с молодой женщиной, чем когда-либо прежде или ожидал стать с любой другой молодой женщиной, и когда ему захотелось побыть с ней наедине в месте более уединённом и уютном, чем припаркованная машина на улице в глубинке, он спросил её, смогут ли они съездить к её семье в Джиппсленд в какой-нибудь из будущих выходных, и смогут ли они вместе съездить на прогулку в субботу или воскресенье выходных на какую-нибудь лесную поляну.

За столом, где он работал каждую неделю, он просматривал крупномасштабные карты каждого района Виктории; отмечал лесные массивы в каждом районе; и даже отмечал дороги и тропы, ведущие в эти леса, а также места рядом с дорогами и тропами, где разрешалось разводить костры для пикников или разбивать лагерь на ночь. Он даже, как уже упоминалось ранее в этой части истории, изучал на карте ту часть Джиппсленда, где родители молодой женщины жили на своей молочной ферме. И всё же, всякий раз, когда он разговаривал с молодой женщиной в течение упомянутых шести месяцев, он снова и снова видел в своём воображении тот или иной образ, который возникал у него в детстве, когда он пытался представить себе Джиппсленд. И независимо от того, видел ли он Джиппсленд как лес с несколькими тропами или дорогами, ведущими в него, или как голые зелёные холмы с отдельными рядами почерневших стволов деревьев, он всё равно иногда видел как часть этого образа несколько серо-голубых горных хребтов на дальнем фоне.

Однажды вечером в пятницу, на двадцать седьмом году жизни, он проехал на своём Chrysler Valiant с сидевшей рядом молодой женщиной через юго-восточный пригород Данденонга в Джиппсленд, где он никогда раньше не бывал. Солнце уже садилось, когда он увидел первые зелёные поля между Халламом и Нарр-Уорреном, и небо потемнело ещё до того, как он добрался до Друэна. Но в первый же час своего пребывания в этом районе он узнал, что среди зелёных холмов Джиппсленда есть ещё много других рощ.

Леса и рощи были больше, чем он предполагал. Он прибыл к дому молодой женщины уже после наступления темноты. Её родители отнеслись к нему с опаской. Позже она шепнула ему, что предпочла бы видеть его фермером, а не офисным работником. Он жалел, что не смог сохранить достоинство перед её родителями – возможно, напомнив себе, что он один из выдающихся молодых поэтов Гельвеции, – но он улыбнулся и вежливо поговорил с ними, прежде чем они пошли в гостиную смотреть телевизор, оставив его и молодую женщину на кухне ужинать.

Он спал в крошечной спальне, принадлежавшей молодой женщине, в то время как она спала в комнате, которую делили ее младшие сестры, одна из которых была вдали от дома, поскольку она училась на медсестру. Он проснулся рано, в то время, когда отец молодой женщины двигался перед тем, как уйти доить коров. Он, главный герой, подошел к окну и увидел вдали линию гор, все еще серо-черных в предрассветном свете. Он предположил, что смотрит на северо-запад и что горы были среди многочисленных складок гор, которые были скрыты от его взгляда вдали, когда он смотрел на восток с горы Донна Буанг почти десять лет назад.

В ту субботу и в несколько оставшихся суббот до конца его двадцатисемилетия он и молодая женщина поздно утром отправлялись на его автомобиле на пикник, как она сказала родителям и сестрам. Каждую из этих суббот они путешествовали в середине дня по преимущественно ровной, поросшей травой местности, а затем между фермами, окаймлёнными лесными массивами или даже по опушкам того же леса, что покрывал горы далеко впереди. В каждую из этих суббот он направлялся на автомобиле в то или иное место, которое она заранее описывала ему как мирное и безлюдное место на окраине гор, и они ели и пили, оставаясь наедине, в окружении густых лесных массивов на склонах холмов по обеим сторонам. Но, похоже, после этого он так и не добрался до сине-серых гор, которые были видны со всей преимущественно ровной и поросшей травой местности, где жила молодая женщина, а также, как она ему сказала, из некоторых других районов Джиппсленда.

В течение большей части времени, пока он и она путешествовали в места, упомянутые в предыдущем абзаце, и обратно, и пока они были одни

вместе в тех местах, он рассказал ей такие вещи, как то, что однажды он пытался написать стихотворение, увидев с большого расстояния определенные сине-серые горы в районе, который он в то время считал частью Джиппсленда, и как он теперь понял, эти горы были среди складок гор, которые наверняка были бы видны с большого расстояния, если бы он и она смогли встать на вершину самой высокой из сине-серых гор, видимых из ее района, и посмотреть в сторону гор, видимых из восточных пригородов Мельбурна. В течение большей части времени, упомянутого в предыдущем предложении, она рассказывала ему такие вещи, как то, что она написала ряд стихотворений и рассказов, когда ей было тринадцать лет, и эти стихотворения и рассказы были предназначены для того, чтобы сообщить и интерпретировать определенные события в жизни определенных мужей, жен и детей, которые, как она представляла, по большей части счастливо жили среди складок голых зеленых холмов, которые, как она представляла, простирались далеко во всех направлениях от голых зеленых холмов округа Джиппсленд, где она жила в то время.

В одну из суббот, вскоре после того, как ему исполнилось двадцать восемь лет, когда погода была настолько сухой и жаркой, что газеты и радио- и теленовости предупреждали о возможности лесных пожаров в любом районе Виктории, он и она в середине утра отправились на его автомобиле по маршруту, который он выбрал, не посоветовавшись с ней. Этот маршрут казался вероятным, когда он предварительно изучил его по крупномасштабной карте, которой пользовались старшие офицеры на его рабочем месте. Он должен был вести его вглубь района, несомненно, являвшегося частью гор, которые издали всегда казались сине-серыми. Около полудня он свернул с некой красно-гравийной дороги, по которой уже проехал некоторое расстояние, в сторону от некой главной дороги, и повел машину по тропе, обозначенной лишь двумя колеями, ведущими в густой лес.

В определённом месте на только что упомянутой дороге он остановил свой автомобиль немного в стороне от дороги, на поляне, упомянутой в восьмом абзаце этой части рассказа. Местность по обе стороны поляны была настолько крутой, а деревья вокруг были такими густыми и высокими, и он проехал такое расстояние от ближайшей главной дороги, что не мог сомневаться, что находится в месте, которое издалека казалось частью сине-серых гор. Он и она ели и пили там и были там одни, но автор этого рассказа

не сообщит о том, что произошло между ними, больше, чем автор художественной книги, упомянутой ранее в этой части истории, сообщил бы о том, что произошло между персонажами, известными в основном как г-н де Шарлю и г-н Жюпьен, если бы он, писатель, не придумал для себя способ, в лице рассказчика, подслушивать через стену комнаты, где они были вдвоем в комнатах, выходящих во двор, где так долго была выставлена орхидея, упомянутая ранее, каковой двор возникал в сознании главного героя этой истории, когда он вспоминал, что читал первые абзацы «Города равнины», как поляна, окруженная хребтами, склонами и долинами сине-серого цвета, частично окруженными полосой зелени.

Однажды субботним утром осени того года, о котором говорилось в предыдущем абзаце, он и она отправились вместе в ювелирный магазин в городе в районе Джиппсленд. Там их встретила, как и было условлено, молодая женщина, назвавшаяся управляющей. Она была ему, главному герою, незнакома, но школьная подруга той молодой женщины, что сидела рядом с ним. В ювелирном магазине они приняли поздравления управляющей с помолвкой и выбрали одно из колец на подносе с обручальными кольцами, который управляющая поставила перед ними. Она сказала, что отложила эти кольца для молодой женщины, потому что камень в каждом кольце был изумрудом, и потому что она, управляющая, всегда считала, что изумруд должен быть особым камнем молодой женщины.

Более чем через двадцать лет после событий, описанных в предыдущем абзаце, когда он был занят на должности, которую мечтал занять в молодости, хотя и в другом здании и в другом отделе, чем те, в которых он рассчитывал остаться, и проводил дни, курируя публикации, связанные с восстановлением засоленных почв, включая посадку многих тысяч деревьев в некоторых районах внутренней Виктории, и когда он каждую субботу ходил на скачки и каждое воскресное утро приводил в порядок сад вокруг дома, он проводил большую часть воскресных дней, сидя перед книжными полками и пытаясь вспомнить названия, имена авторов и даже содержание книг, которые составляли бы его библиотеку, если бы он в тот момент сидел у себя дома на лугах Гельвеции. Он не был ни несчастным, ни разочарованным человеком, но он верил

его жена, которая часто ходила с ним на скачки и всегда работала с ним в саду, а также их сын и дочь, которые были успешными студентами и казались уравновешенными и довольными людьми, были бы удивлены, узнав, о чем он думает по воскресеньям.

Даже жене и детям он иногда говорил, что воскресный день – самое печальное время недели: время, когда приходится признать, что ты всего лишь тот, кем ты являешься. Про себя он добавил бы, что воскресный день – это время, когда он пытается понять, как он стал тем, кем он является, и где он находится, а не кем-то другим в каком-то другом месте. И он мог бы добавить ещё, что воскресный день – это время, когда он иногда, несмотря на всё, что с ним случилось в течение того, что он называл своей жизнью, становился много публиковавшимся и очень известным поэтом в Гельвеции.

Многие дети, как он полагал, научились этому трюку – повторять своё имя вслух снова и снова, пока оно не переставало казаться чужим, и он начинал гадать, как же его настоящее имя. Этот же ребёнок наверняка тоже смотрел на своё отражение в зеркале, чтобы сбить себя с толку, подумал он. И он полагал, что был лишь одним из многих, кто с трудом узнавал свой унылый задний двор, глядя на аккуратную зелень в углу заднего двора на каком-нибудь семейном снимке. Но не так много людей, подумал он, могли бы научиться его трюку – выводить на передний план своего сознания образ, долгое время висевший на заднем плане, но часто привлекавший его внимание, и затем наблюдать за ним, пока он не превращался в другой образ, который часто был чем-то гельветинским и, возможно, долго оставался на переднем плане его сознания, если бы он жил в Гельвеции. Одним из первых образов, которые он наблюдал таким образом, был образ в его воображении зеленого камня в обручальном кольце, которое его жена иногда носила, а иногда хранила в своем гардеробе; этот образ, по мере приближения к переднему плану его сознания, всегда становился образом зоны зеленого цвета, окруженной широкой серо-голубой полосой.

В лесу Хейтсбери

Вокруг большого города на юго-западе Виктории, где жили его незамужние тети и его холостой дядя, и где он навещал их каждый год, будучи мальчиком и юношей, а иногда и в более поздние годы перед последним

многие из них умерли, сельская местность была в основном ровной и травянистой. В любом виде на загоны или фермы с дороги или железной дороги одна или несколько плантаций кипариса выглядели бы как зелено-черная полоса или полосы на желто-зеленом фоне травы, но он часто проезжал несколько миль, не видя ни одного эвкалипта. Все свое детство он предполагал, что сельская местность, откуда, по его словам, родом был его отец, была едва ли менее голой, когда первые европейцы прибыли туда сто с небольшим лет назад. Его отец часто говорил, что предпочитает свой родной район всем остальным, но он никогда не говорил так, будто травянистые или ровные места когда-либо трогали его; казалось, он был привязан к этому району только потому, что его дед решил поселиться там в 1870-х годах. Он, главный герой, с первых лет своей жизни, которые он помнил, и почти до среднего возраста чувствовал привязанность к отцовскому району, но он, главный герой, считал, что полюбил вид ровной и по большей части травянистой сельской местности с того времени, как маленьким ребенком посетил так называемый старый дом, стоявший на безлесной равнине, где одним горизонтом тянулись скалы Южного океана, а во всех остальных направлениях тянулся горизонт травы, за исключением четверти на юго-востоке, где виднелась далекая полоса деревьев.

Сначала умер его отец, а затем и мать, когда ему ещё не было пятидесяти. Ему казалось, что он много знает о детстве отца, ведь он видел дом, окружённый травянистыми пастбищами, где отец жил до двадцати лет, и слышал рассказы незамужних тётушек и дяди-холостяка, принадлежавших главному герою, о детстве отца. Но после смерти матери главного героя он начал размышлять о том, как мало знает о её детстве. Он знал, что она родилась и провела первые двенадцать лет жизни в маленьком городке, окружённом травянистой сельской местностью, на главной дороге, ведущей вглубь материка от большого города, который уже несколько раз упоминался в этой истории. Когда он сам был ребёнком, она иногда рассказывала ему о чём-то, что случилось с ней дома или в школе в этом маленьком городке, и хотя он лишь однажды проезжал по этому маленькому городку на грузовике своего дяди-холостяка, он, главный герой, легко представлял себе этот маленький городок посреди широкой, голой сельской местности, пока мать разговаривала с ним. Но всякий раз, начиная с двенадцатилетнего возраста, когда он пытался думать о своей матери, он начинал осознавать странный изъян в образе юго-запада Виктории, который сложился у него в голове.

В каждом образе травянистой сельской местности, простиравшейся далеко вокруг упомянутого ранее большого города, он видел эту местность как топографическую карту, на которой зритель смотрел с запада на восток или из окрестностей большого города в сторону Мельбурна, который, однако, находился примерно в 250 километрах. На каждом таком изображении травянистая местность заканчивалась на дальнем плане полосой деревьев, и эти деревья всегда казались столь же далекими от зрителя, сколь полоса деревьев казалась далекой от него, главного героя, в том виде, который он помнил из так называемого старого дома семьи отца. Он понимал, что эти деревья были ближайшими к виду из деревьев огромного лесного массива. Он понимал, что часто слышал об этом лесу, когда навещал родственников отца – они называли его в основном Бушем, хотя отец иногда называл его Хейтсбери. Он, главный герой, понимал, что лес гораздо больше, чем просторы травянистой сельской местности, которые он считал окрестностями большого города, упомянутого ранее, или родным районом своего отца. Он, главный герой, понимал, что часто представлял себе западную часть Виктории, словно смотрел на неё с высоты птичьего полёта над Бассовым проливом, и что лес на этом изображении представлял собой огромную полосу сине-чёрного цвета, тогда как травянистая местность была узкой полосой жёлто-зелёного цвета по ту сторону сине-чёрного. Он понимал, что в детстве посещал несколько мест в лесу в разное время и что с тех пор в его памяти хранились определённые смысловые образы. Он понимал всё это, но так и не смог вспомнить ни одного из многочисленных путешествий, которые он, должно быть, совершил из травянистой местности в лес. Ему было бы интересно вспомнить, как выглядел лес с ближайших травянистых пастбищ или что он чувствовал, переходя из сельской местности в лес или возвращаясь обратно, но он помнил только то, что находился глубоко в лесу или далеко в травянистой сельской местности. И в своих воспоминаниях о пребывании в глубине леса он, казалось, не замечал, что лес в некоторых местах сменялся травянистой сельской местностью, точно так же, как в его воспоминаниях о пребывании в травянистой сельской местности лес был всего лишь линией деревьев на горизонте.

В среднем возрасте, и позднее, чем последнее из событий, о которых будет рассказано в этой части истории, он вспомнил, что, путешествуя по лесу, он видел загоны и целые фермы, очищенные от

деревья, кустарники, засеянные травой, и что он проезжал через несколько маленьких городков в лесу, но фермы и города после этого всегда вспоминались ему как просто поляны. Он также помнил, что иногда видел в травянистой местности кусты вдоль дороги или рощицу деревьев в углу выгона, но никогда не считал их остатками более обширных территорий, предпочитая предполагать, что семена из леса иногда разносятся ветром или птицами. В то время, когда он вспомнил, что думал так, он вспомнил и одно из немногих замечаний, которые его дядя-холостяк когда-либо делал ему на тему сексуальной морали. Дядя сказал что-то вроде того, что если бы ему не повезло получить католическое воспитание, он бы, как и другие молодые люди округи, бросился в ближайший куст с какой-нибудь молодой женщиной, как только подрастёт, как это делали другие молодые люди округа. Когда он, главный герой, вспомнил это замечание в момент, упомянутый в предыдущем предложении, он задался вопросом, почему он не задался вопросом в момент, когда услышал это замечание, почему его дядя говорил так, словно клочок кустарника удобно рос недалеко от дома каждой молодой пары, которая хотела туда устремиться, тогда как согласно его, главного героя, представлению о сельской местности любой такой паре пришлось бы проехать много миль в поисках нужного им кустарника, если бы они не использовали для своих целей то, что, как он всегда предполагал, использовалось для таких целей, а именно места, где трава в сельской местности росла длиннее всего.

С двенадцати лет его мать жила в лесу. Её отец, до того бывший издольщиком или батраком, получил в 1930 году от правительства Виктории участок земли, как его называли, площадью в несколько сотен акров, вместе с денежной субсидией на покупку скота, инструментов и простого дома, как только он расчистит первый участок своей земли, поначалу поросший кустарником и лесом. От него ожидалось, что он заплатит за землю и в будущем вернет этот участок, но в течение первых десяти лет никаких выплат не требовалось. Он, главный герой, не узнал ни одной из этих подробностей от своей матери. Она лишь рассказала ему, что с двенадцати лет жила несколько лет на участке в кустах в месте, которое она назвала, и которое, как он узнал по карте, находилось в глубине упомянутого ранее леса. Он узнал подробности получения участка только через несколько месяцев после смерти матери, прочитав книгу, которую купил пятнадцать лет назад, но заглянул в неё лишь в те годы.

пятнадцать лет, и эта книга будет упомянута еще раз перед окончанием этой истории.

Он никогда не знал, как долго его мать жила в лесу. Он так и не узнал, где и когда впервые встретились его родители. Это событие могло произойти в лесу, поскольку его отец в молодости иногда работал там, как будет упомянуто далее в этой истории. Или они могли встретиться в большом городе, окружённом травянистой сельской местностью, где его отец и мать время от времени останавливались в молодости у дядюшек и тётушек. Или же его мать и отец могли встретиться только за два-три года до его рождения, и в этом случае они встретились бы в определённом внутреннем западном пригороде Мельбурна, где каждый из них работал на одной или нескольких фабриках в конце 1930-х годов.

Тот или иной читатель, возможно, удивился, не найдя в предыдущем предложении ни одного упоминания о браке родителей главного героя этой истории. Жена главного героя и кто-то из его друзей иногда удивлялись, когда он говорил им, что ни один из родителей не рассказывал ему, когда и где они познакомились, ни о каких подробностях их ухаживаний, ни о времени и месте их свадьбы. Он ни на секунду не сомневался, что его родители, которые были верными католиками с тех пор, как он их знал, венчались в католической церкви. И большую часть своей жизни он понимал, что мог бы получить в соответствующем учреждении правительства Виктории копию свидетельства о браке своих родителей.

Свидетельство о браке. Но ещё в молодости он решил, что не будет платить группе незнакомцев за информацию, которую его родители должны были бы сообщить ему бесплатно. Он также решил, что не будет просить ни одного из своих родителей сообщать ему информацию, которую, как он полагал, большинство родителей с удовольствием сообщили бы ребёнку, не дожидаясь предварительного запроса. Поэтому, похоронив обоих родителей до того, как ему исполнилось пятьдесят, он смог сказать, что до сих пор не узнал, как эти двое стали его родителями, и что он не рассчитывает узнать больше об этом, пока один или оба его ребёнка, или его вдова, каковой она тогда станет, не позаботятся о его собственных похоронах.

Он иногда предполагал, что его родители, возможно, стыдились бедности своей свадьбы, но его мать не боялась говорить о своей бедности в молодости: о том, как она купила

В первые годы после переезда с юго-запада во внутренний западный пригород он носил подержанные туфли и платья. Отец рассказывал ему, главному герою, как он, отец, два года работал бесплатно на отцовской ферме, когда во времена Великой депрессии цена на масло упала до шести пенсов за фунт, и как брюки его единственного костюма были так коротки в лодыжках, а рукава пиджака – так коротки в запястьях, что он избегал танцев в своём районе и каждое воскресенье пробирался на заднее сиденье церкви. Оба родителя рассказывали ему, главному герою, что снимали комнату с двуспальной кроватью в пансионе, когда он родился, и ещё полгода после. После смерти родителей он думал об их молчании о сватовстве и свадьбе, как о чём-то, что он никогда не сможет объяснить себе, так же как не сможет объяснить, почему он не помнит, как приходил в лес из травянистой местности или из травянистой местности из леса, или как переходил из одного места в другое.

Его мать рассказала ему кое-что о своей жизни в Буше, как она это называла. Её забрали из школы в тринадцать лет, хотя по закону она должна была посещать её до четырнадцати. Школа находилась в таком отдалённом месте, а учитель так халатно относился к своим обязанностям, что нескольким детям пришлось раньше времени уходить, чтобы поработать над родительскими кубиками.

Его мать работала по шесть дней в неделю, и в течение нескольких лет выполняла то, что поселенцы на кварталах считали лёгкой работой по расчистке. Её обязанностью было искать на расчищенных загонах саженцы деревьев или молодые кустарники, а на внешних границах этих загонов – корни папоротника, пробравшиеся из леса с другой стороны. Затем она выкорчёвывала киркой вторгшиеся растения и складывала их в кучи в определённых местах, а затем, когда кучи высыхали, поджигала. Единственным развлечением его матери в детстве и юности, как ему казалось из того немногого, что она ему рассказывала, были танцы, которые часто устраивались по субботам в школе, которую она раньше посещала. В танцевальный вечер она вместе с братьями и сёстрами шла в школу, которая находилась в трёх милях от их дома. Они по очереди несли фонарь и мешок, в котором были обувь, носки и какое-то тряпьё каждого.

Они ходили босиком по дорогам, некоторые из которых представляли собой колеи, иногда залитые пылью, а иногда водой. Выйдя из школы, они вытирали ноги тряпками, а затем надевали носки и…

Обувь для танцев. Больше всего по пути на танцы и обратно юных гостей беспокоили пиявки и колючий Моисей. Иногда фонарь задувал ветер, или тот, кто держал фонарь, держал его так, что тот не освещал дорогу. В такие моменты его мать не раз порезала ноги об острую лиану, которую они называли колючим Моисеем, или наступила в колею, наполненную водой, и пиявка присосалась к её коже, сама того не заметив.

Он никогда не видел ферму, которую его мать помогала расчищать в лесу. Поскольку её отец в последующие годы работал разнорабочим в большом городе, о котором часто упоминалось ранее, он, главный герой, предположил, что отец его матери со временем отказался от попыток расчистить свой участок в лесу. Он также предположил, что кто-то другой позже взялся расчистить этот участок с помощью его семьи и выполнить условия, установленные правительством Виктории.

Но, несмотря на это предположение, он, главный герой, на протяжении всей своей жизни представлял себе папоротник, который его мать вырывала с краев загонов, как впоследствии бесконтрольно разросся, как кустарник, занявший место травы на загонах, как молодые деревца, выросшие среди кустарника, и как весь так называемый участок, который требовалось расчистить, как вновь ставший лесом еще до конца жизни его матери.

Он никогда не видел того места в лесу, которое его мать помогала расчищать, но в детстве видел два других частично расчищенных квартала в лесу. Одна из замужних сестёр его матери жила несколько лет в 1940-х годах со своим мужем и детьми на небольшой ферме в лесу. Он, главный герой этой истории, вспомнил эту ферму впервые за много лет в определённый день в начале 1990-х годов, о котором будет сказано в конце этой части истории. Много раз после упомянутого дня он вспоминал многие детали фермы и людей, которые там жили, но он не мог вспомнить, как он путешествовал на ферму из травянистой сельской местности дальше на юго-запад, хотя он знал, что он должен был путешествовать; также он не мог вспомнить, как он путешествовал с фермы обратно в травянистую сельскую местность, хотя он знал, что он должен был путешествовать. Ферма была окружена лесом, но он не мог вспомнить в начале 1990-х годов, арендовал ли его дядя, муж сестры его матери, ферму или жил на своей земле.

Путь к владению фермой. Главные воспоминания о начале 1990-х годов перечисляются в следующих четырёх абзацах.

Ферма была окружена лесом. Он несколько раз просил своих кузенов отвести его немного в лес, но никто из них не соглашался. Это и другие обстоятельства укрепили его в мысли, что родственники матери были скучными по сравнению с родней отца. Одним из упомянутых выше обстоятельств была скудость дома в лесу. Конечно, в 1990-х он понимал, что сестра матери и её муж были слишком бедны, чтобы даже обставить свой дом, в котором не хватало таких вещей, как жалюзи и напольные покрытия, но когда он ребёнком навещал их дом, то был огорчён отсутствием книг и игрушек, которые он всегда находил в доме незамужних сестёр и брата отца. Однако в обшарпанном доме в лесу он нашёл одну вещь, которая привлекала его внимание почти всё время его визита. Он так и не узнал, откуда у кузины эта вещь, но его кузины держали на веранде двухэтажный кукольный домик. Казалось, сорок с лишним лет спустя он помнил, что фасад дома был несколько повреждён и что часть его внешней отделки отсутствовала, но в 1990-х годах он помнил спальни на втором этаже, в которые заглядывал, и некую односпальную кровать в одной из них. Он жаловался своим кузинам, что в этой кровати должна спать молодая кукла, и даже несколько раз за день возвращался в игрушечный домик, надеясь увидеть через крошечные незастеклённые окна, что девочка-кукла откинула одеяло на кровати и положила голову на гладкую белую подушку, где она спокойно покоится.

В какой-то момент во время его визита на ферму в лесу дядя пригласил его понаблюдать, как он, дядя, выстрелит из своей винтовки в небольшую стайку восточных розелл, которую он увидел на дереве на опушке леса.

Птицы, как сказал его дядя, ждали, чтобы слететь на несколько фруктовых деревьев рядом с домом и полакомиться плодами. Он, главный герой, наблюдал, как его дядя стрелял из винтовки. Дядя объявил, что подстрелил птицу, хотя сам герой не видел, чтобы птица падала с дерева. Затем дядя повёл его через узкий загон между фруктовыми деревьями и опушкой леса. Когда он шёл по загону, дядя пнул ногой пучки зелёной растительности высотой по щиколотку, которые явно не были травой. Он объяснил вождю,

Персонаж утверждал, что ферма никогда не будет как следует расчищена, пока семена и побеги из леса не попадут на загон. Он, главный герой, представлял себе пучки побегов, побегов и сеянцев как участки подроста или высокие кустарники в травянистой местности в глазах людей, достаточно маленьких, чтобы жить в двухэтажном доме, в чьи верхние окна он заглядывал.

Розеллы сидели на дереве, растущем прямо за пределами фермы, но тело мёртвой птицы упало прямо за ограду. Дядя перевернул тело носком ботинка. Пока дядя смотрел в другую сторону, он, главный герой, присел рядом с телом и кончиком пальца погладил птицу по месту внизу живота, где зона ярко-зелёных перьев соседствовала с зоной тёмно-синих.

У одной из его кузин было лицо того самого типа, в который он часто влюблялся в последние годы своего детства, но он понял ещё в детстве, что не следует даже мысленно представлять себе двоюродную сестру как жену. И даже если бы он этого не понимал, он бы предположил, что не мог представить себе лицо своей кузины задолго до того, как заметил в ней ту же тупость, которую находил в большинстве людей из родни своей матери.

Второй из двух частично расчищенных кварталов, упомянутых ранее, он видел в детстве, и в последующие годы так и не смог связать воедино свои воспоминания об этом месте. Он не мог вспомнить, как попал на этот квартал или как покинул его. Он не мог вспомнить последовательность событий с того времени, как он там находился, а это, по его мнению, длилось около недели. После смерти отца и матери он вспомнил, что никогда не просил их объяснить, почему они с ним и младшим братом прожили неделю на частично расчищенном квартале в лесу. Однажды, после смерти обоих родителей, он спросил младшего брата, помнит ли тот, как прожил неделю в хижине со стенами и крышей из гофрированного железа на частично расчищенном квартале в каком-то лесу. Брат подумал, что он, главный герой, шутит, но брат был на три года младше и, по-видимому, ничего не помнил об их пребывании в лесу. После разговора с братом главный герой понял, что он, главный герой, был единственным живым человеком, кто помнил…

частично расчищенный участок в лесу, каким он выглядел несколько дней почти пятьдесят лет назад, когда он жил там.

Семья жила в хижине в течение недели в январе, когда стояла преимущественно жара. Каждый год они проводили неделю каникул у родителей отца, незамужних сестёр и брата. Его, главного героя, немногочисленные воспоминания о так называемом старом доме связаны с ранним отпуском там, но последующие каникулы он всегда проводил в доме в большом городе. Поскольку у его отца никогда не было машины, он, главный герой, видел деревню лишь изредка, когда его дядя-холостяк вывозил из города кого-то из семьи на своём грузовом автомобиле. И всё же в какой-то год 1940-х кто-то увозил его, брата, родителей и, конечно же, постельное бельё, чемодан одежды и запас еды на несколько дней от старого дома, через травянистую местность к дальнему краю деревьев, затем среди деревьев леса и, наконец, к частично расчищенному участку в глубине леса. (Он предположил, что они отправились из старого дома. Поскольку он мало что помнил о поездке и лишь несколько подробностей о неделе в лесу, он предположил, что вспоминает время до того, как умер его дед, а старый дом был продан. Если это так, то он, главный герой, мог отправиться в лесной квартал на заднем сиденье огромного седана «Додж», принадлежавшего его деду, с газогенератором, прикрепленным сзади, чтобы обеспечивать топливом в годы нормирования бензина.) Он не знал, почему его родители решили провести отпуск в хижине с земляным полом, мешковинными решетками вместо окон, открытым камином для приготовления пищи и без раковины, корыта, ванны, холодильника или радиоприемника. Он помнил, что квартал принадлежал деду его отца, но это ничего не объясняло. По-видимому, квартал не был куплен на тех же условиях, которые применялись к покупателям, таким как отец его матери в 1930 году; Хижина была построена, деревья расчищены на пятьдесят ярдов вокруг, но пастбища не были засеяны, животные не паслись, и изгороди не были построены. И всё же его отец работал с раннего утра до позднего вечера каждый день своего пребывания, валя деревья в самой дальней части квартала, распиливая стволы и обрезая ветки, а затем таская и укладывая брёвна в штабеля высотой с него самого. Возможно, как предполагал главный герой, его отец делал всю эту работу в январскую жару просто из любви к делу. В последующие годы отец редко говорил о природе, но он, главный герой, всегда был способен

Он помнил голос отца в тот день, когда их привезли в лес. Отец показывал водителю, или своей, главного героя, матери, или им обоим участки красных гравийных дорог, на которых, как он помнил, работал в течение года, когда в молодости работал с одной из бригад, прокладывающих дороги через лес. Возможно, как предполагал главный герой, его отец часто мечтал снова вернуться в лес. Возможно, именно в лесу отец главного героя встретил молодую женщину, которая впоследствии стала его женой. Он был тогда сыном фермера, работавшим в дорожной бригаде, а она – дочерью поселенца, жившего на лесном участке.

Любое из вышеперечисленных объяснений было возможно, думал он иногда, но наиболее вероятное объяснение было связано с долгами, которые его отец накопил за всю свою жизнь. Он, главный герой, никогда не знал подробностей о займах, которые отец давал ему, а также некоторым братьям и сёстрам, но он, главный герой, знал, что отец при жизни вернул лишь малую часть взятых в долг денег. Он влез в долги ещё до женитьбы. Западный пригород Мельбурна, где он жил, когда впервые приехал в Мельбурн, находился недалеко от ипподрома Флемингтон, и он познакомился с несколькими наездниками и сноубордистами, а также с человеком, зарабатывавшим на жизнь комиссионным агентом для нескольких тренеров. Он, отец, мало что рассказывал жене и детям, но его сын, главный герой, понимал, что отец всегда делал ставки не по средствам, часто делал ставки в кредит, несколько раз брал крупные суммы под залог своей доли в наследстве отца и до смерти отца не вернул ни одной из этих денег. Он, главный герой, предположил в качестве наиболее вероятного объяснения того, почему его отец целую неделю рубил лес на отцовском участке в лесу, что он, человек, влезший в долги, хотел показать отцу, что он не бездельник, и заодно расплатиться за неоплаченную рубку леса и погасить часть процентов по долгам.

Он, главный герой, иногда размышлял над другим возможным объяснением того, почему его отец целую неделю рубил дрова. Всю свою жизнь отец придумывал непрактичные планы, как начать всё заново.

Даже в свои пятьдесят с небольшим он интересовался проектом создания фермерских хозяйств на так называемом проекте мелиорации земель недалеко от Эсперанса, в Западной Австралии. Вспомнив отца, стоявшего рядом со штабелями древесины, которые он сложил, и оглядывавшего большую поляну, которую он расчистил…

лес, он, главный герой, предполагал, что его отец, возможно, намеревался превратить весь квартал в ферму и поселиться там со своей женой и сыновьями.

Каждое утро, пока они жили в хижине, отец вскоре после завтрака уходил. Он шёл между деревьями к задней части квартала по дороге, достаточно широкой для автомобиля. Он, главный герой, знал, что в прошлом в лес время от времени заезжал грузовик, чтобы собрать древесину со срубленных деревьев. Ему не разрешалось ходить по дороге в лес. В тот единственный день, когда он увидел отца за работой и штабеля бревен, мать повела его и брата по этой дороге. Он, главный герой, большую часть времени проводил, разбивая сеть игрушечных ферм по краю поляны вокруг хижины. Чтобы выровнять землю для своих игрушечных дорог, заборов и фермерских домов, ему приходилось выдергивать из земли несколько мелких травинок, но более крупные пучки он оставлял в земле. В свой первый день в квартале он узнал, что по крайней мере одно из распространённых там растений может прорезать кожу руки до крови.

Всякий раз, вспоминая свои игры в те годы, когда он вспоминал хижину в лесу, часто после того, как редко вспоминал о ней на протяжении многих лет, – годы, когда он вспоминал о ней, – которые следовали за событием, о котором будет рассказано в абзаце, следующем за следующим, – он предполагал, что во время всех своих игр он представлял себя живущим с той или иной мысленной женой на одной из игрушечных ферм, которые он расчистил рядом с игрушечными лесами, которые он оставил нерасчищенными. В какой-то момент одного из лет, упомянутых в предыдущем предложении, главный герой вспомнил, что на мгновение увидел синие или зелёные перья на груди птицы, пролетевшей сквозь солнечный луч в густом лесу и подлеске за лесной поляной, которую сделал его отец. Он, главный герой, вспомнил, как отец говорил ему, что эта птица – какой-то вид зимородка. Вспомнив эти события, главный герой иногда, словно в деталях, видел в своем воображении образы ручья, протекающего через те части леса, куда его отец еще не заходил.

В один из последних дней его пребывания в хижине погода была настолько жаркой, что мать перед его уходом сказала отцу, что боится лесного пожара, который может вспыхнуть где-то в лесу. Он, главный герой, весь день наблюдал за небом. В середине дня небо на юго-востоке затянуло тёмно-серыми тучами, но это были тучи грозы, которая вскоре разразилась над лесом. Небо было тёмным в течение получаса во время грозы, и дождь так громко барабанил по железной крыше хижины, что ему и его матери пришлось кричать. Он боялся за своего отца, который всё ещё был в лесу и в которого могла ударить молния. Но гроза внезапно прекратилась, и небо стало ясным и бледно-голубым, и мать повела его и брата немного по тропинке, пока они высматривали отца. Они увидели его раньше, чем он их. Он выглядел старым и удрученным, но только потому, что его шляпа и одежда были мокрыми и с них капала вода, и потому, что он смотрел вниз, чтобы не наступить в лужи воды в колеях на дороге между деревьями.

Где-то в середине 1980-х годов он, главный герой, подсчитал, что прошло тридцать лет с тех пор, как он окончил школу. Он никогда не вступал ни в одну организацию для выпускников своей школы и не пытался поддерживать связь ни с кем из своих одноклассников, но в то время, о котором я только что говорил, он решил, что будет каждый день читать в газете колонку «СМЕРТИ», высматривая первых одного-двух своих современников, умерших в раннем среднем возрасте. Однажды утром, вскоре после упомянутого времени, его взгляд привлекла запись в одной из колонок под названием «СМЕРТИ», которая вызвала у него, во-первых, то, что он впоследствии называл колючестью, а во-вторых, то, что он впоследствии называл чернотой. Каждое из этих впечатлений было вызвано сочетанием точек и заглавных букв в этой записи. Как точки, так и заглавные буквы использовались в сокращениях, стоящих после имён членов монашеских орденов Католической Церкви. Запись представляла собой сообщение о смерти человека, чьи четверо сыновей стали членами того или иного религиозного ордена. Фамилия, указанная в начале записи, была весьма необычной, и он, главный герой, сразу же заподозрил то, что подтвердилось мгновением позже, когда он прочитал весь текст записи. Умерший был отцом четверых сыновей и двух дочерей. Каждый из сыновей стал членом религиозного ордена Католической церкви, но каждый из

дочери вышли замуж и стали матерями по меньшей мере четверых детей.

Одной из дочерей была та молодая женщина, которая более двадцати пяти лет назад сидела с главным героем в частной ложе на ипподроме Колфилд, о чем сообщалось в разделе этой истории, озаглавленном словами «В синих Данденонгах».

После того, как он попрощался с только что упомянутой молодой женщиной на склоне холма в восточном пригороде Мельбурна осенним днём, более чем за двадцать пять лет до того, как он прочёл в газете объявление о смерти её отца, и при обстоятельствах, описанных ранее в этой истории, он и она лишь кивали или перешептывались, если сталкивались в здании, где оба работали. Спустя несколько месяцев после того, как они вместе отправились на ипподром Колфилд, её перевели в другой отдел на другом этаже того же здания, где они оба работали. Год или больше спустя он прочитал в издании, где сообщалось о назначениях, вакансиях и подобных вопросах, что она уволилась из Государственной государственной службы. Вскоре после этого он узнал от одной из молодых женщин в своём кабинете, что уволившаяся молодая женщина сделала это потому, что недавно вышла замуж, а её муж был фермером в сельском районе Виктории. Молодая женщина, сообщившая ему эту информацию, не знала, в каком районе сейчас живут супруги.

Однако составитель упомянутого ранее извещения о смерти следовал обычаю вставлять в скобках после имени каждой из дочерей умершего как фамилию дочери по мужу, так и место жительства дочери.

Замужняя женщина в начале среднего возраста, мать по меньшей мере четверых детей, которая когда-то была молодой женщиной, чьё лицо было лицом одной из его мысленных жён, жила в небольшом городке на юго-западе Виктории. Он никогда не видел этот небольшой городок. В течение первых пятнадцати лет его жизни, когда он с семьёй каждый год ездил на неделю на юго-запад Виктории, упомянутый небольшой городок ещё не существовал. В то время место, где позже стоял этот небольшой городок, было частью того, что он в детстве представлял себе как лес.

— единственный лес, который он знал, и единственный лес, в котором он когда-либо жил.

В определенный момент того дня, когда он был со своим отцом в том месте на участке кустарника, где его отец рубил деревья, его отец

Оглядевшись вокруг, он сказал, что их окружают километры девственного леса. Он, главный герой, не знал, о чём думал в тот момент его отец, и вскоре после этого отец начал рубить следующее дерево, которое хотел срубить, но он, главный герой, вспоминал на протяжении последующих сорока с лишним лет своей жизни, что лишь дважды бывал в месте, окружённом девственным лесом.

В разное время, начиная с начала 1960-х годов, он читал в газетах и журналах, а также узнавал иным образом, что почти весь Хейтсберийский лес был вырублен, и что на месте того, что он в детстве называл лесом или кустарником, появились поросшие травой сельские пейзажи и небольшие города. Он получил повышение на государственной службе, перейдя на должности, не связанные с лесами и землями Короны, и поэтому официально не имел никакого отношения к работе Комиссии по сельскому финансированию и урегулированию. Узнав в упомянутые годы некоторые подробности о превращении леса в поросшую травой сельскую местность, он попытался вспомнить те немногие детали, которые мог вспомнить о лесе, как он его называл, и, пытаясь вспомнить эти детали, он чувствовал то же самое, что чувствовал много раз в жизни, когда пытался представить себе какую-нибудь деталь пейзажа в Гельвеции.

В определенный день в начале 1990-х годов, спустя несколько лет после последнего события, описанного в этом разделе или в любом другом разделе этой истории, он присутствовал на похоронах двоюродного брата: человека, который был двоюродным братом, упомянутым в первой части этой истории. В 1980-е и 1990-е годы он, главный герой, почти перестал навещать своих родственников как со стороны матери, так и со стороны отца и не смог присутствовать на похоронах многих теть, дядей или кузенов. Если бы кто-нибудь спросил его, почему он, по-видимому, отвернулся от своих родственников, он бы ответил, что стал неспособен путешествовать. Он мог бы оправдать этот ответ, указав, что он никогда не путешествовал дальше Сиднея и Аделаиды, каждый из которых он посетил всего дважды и много лет назад; что он никогда не был на самолете или морском судне; что у него много лет не было автомобиля; и что он не покидал пригороды Мельбурна с тех пор, как посетил похороны своей матери на крайнем юго-западе Виктории, и что он не собирается покидать их снова. Однако он оставался в пригородах Мельбурна, потому что сам так решил. Он надеялся взять

Досрочно уйдя с государственной службы в отставку, он посвятил свои дни написанию книги, которая упрочила бы его репутацию ведущего литератора Гельвеции. Он пришёл к пониманию, что единственная тема, о которой он мог писать, – это его собственный разум, и только таким образом, чтобы единственным местом, где его произведения могли быть сочтены пригодными для публикации, была Гельвеция. В этой стране парадоксов, загадок и пробелов находилась его истинная аудитория. Он много лет готовился написать окончательный труд, который был у него в голове. К моменту похорон, упомянутых в первом предложении этого абзаца, то, что он называл своими заметками, занимало несколько папок в картотеке. Заметки не состояли из последовательных абзацев или страниц прозы. Он много писал, но всё это было в виде этикеток или подробных аннотаций к серии из более чем сотни карт. Каждая из этих карт сама по себе представляла собой увеличенное изображение той или иной детали более ранней карты серии, а первая карта, из которой произошли все остальные карты и весь текст, представляла собой простое изображение, больше похожее на герб, чем на карту какого-либо места на Земле. Первая карта представляла собой участок земли, приблизительно квадратной формы, разделенный изгибом . Зловещий, разделенный на два треугольника. Верхний треугольник был светло-зеленым, а нижний – темно-синим. Более поздние карты были почти полностью покрыты абзацами его почерка, но на первой карте было написано всего четыре слова. Рядом со светло-зеленым полем стояли слова «ТРАВЯНИСТАЯ МЕСТНОСТЬ», а рядом с темно-синим полем – «ДЕВСТВЕННЫЙ ЛЕС». Он ожидал, что литературные критики «Гельвеции» будут по-разному интерпретировать его книгу и найдут в ней множество тем, пронизывающих ее, но ни один читатель не мог не понять, подумал он, что главный герой книги часто представлял себе семью отца, помимо прочего, холостяками и старыми девами, если не в жизни, то в мыслях, в то время как семью матери он часто представлял себе, помимо прочего, ранними браками и плодовитыми производителями. Он присутствовал на похоронах, упомянутых ранее в этом параграфе, потому что церковь и кладбище находились на окраине восточного пригорода Мельбурна, и потому что в детстве он часто бывал в доме своего кузена.

После похорон он провёл час в доме своего кузена в упомянутом выше внешнем восточном пригороде, у подножия гор Данденонг. Дом был полон скорбящих, но он узнал лишь немногих из них. Он знал, что некоторые из людей среднего возраста, окружавших его,

были среди многих двоюродных братьев и сестер по материнской линии, которых он не видел сорок и более лет. Он смог узнать мужчин и женщин, которые были мальчиками и девочками, когда он посетил ферму в лесу, упомянутую ранее в этой части истории. Кузены узнали его, и каждый из них сказал ему несколько вежливых слов, но только один из них был готов поговорить с ним подробнее. Он, главный герой, узнал от этого кузена, который был мальчиком примерно его возраста в тот день в 1940-х годах, когда он посетил ферму в лесу, что он, кузен, может вспомнить, как его отец подстрелил много розелл и других птиц, которые прилетели из леса и съели плоды с его деревьев, хотя он, кузен, не мог вспомнить ни одного кукольного домика, в который его сестры играли на веранде своего дома. В ответ на вопрос главного героя двоюродный брат сказал, что он и все его братья и сестры, за исключением одного, поженились и стали родителями по меньшей мере четверых детей каждый, хотя некоторые из тех, кто вступил в брак, с тех пор разошлись или развелись.

Исключением была одна из его сестер, женщина примерно того же возраста, что и главный герой, которая никогда не была замужем и не имела детей, но жила со своими родителями, пока они были живы, а теперь живет одна в доме, где они прожили последние годы; этот дом находился в небольшом городке, ранее не упоминавшемся в этой истории, который находился на юго-западе Виктории и далеко в глубине материка от большого города, часто упоминавшегося ранее.

В диапазонах Пленти

В определённый год в конце 1980-х годов холостяк-дядя главного героя умер в больнице в большом городе, где он прожил последние сорок с лишним лет своей жизни. Главный герой этой истории не присутствовал на похоронах своего дяди, которые начались в католической церкви с витражом, содержащим области синего и зелёного, упомянутые ранее, но он путешествовал на поезде в большой город и обратно за две недели до смерти своего дяди и навестил дядю, который провёл час и больше в больнице, где тот умирал. Во время своего визита дядя сказал, что он, главный герой, казался ему сыном много лет назад, когда они сидели вместе в бунгало и говорили о гонках.

В течение года после смерти своего дяди-холостяка он, главный герой, получил в наследство несколько тысяч долларов от его имущества.

Главный герой перевёл половину этих денег на совместный счёт своей жены в отделении банка в ближайшем торговом центре, где у него и у неё были все банковские счета, сообщив жене, что стоимость дядиного наследства составляет половину упомянутой суммы. Другую половину наследства он спрятал наличными между страницами одной из книг на полке, прежде чем распорядиться ею так, как описано в следующем абзаце.

Много лет он и его коллеги по Государственной государственной службе работали по системе, при которой человек мог, например, работать долгие часы четыре дня подряд, а затем иметь возможность работать только половину пятого. Именно так он и поступал каждую неделю. В свободные полдня он часто оставался один дома, пока жена была на работе, а дети в школе. В такие моменты он сидел в комнате, которую использовал как кабинет, опускал шторы, надевал наушники и, уставившись на корешок какой-нибудь книги, названия которой не мог разобрать в тусклом свете, пытался представить себя сидящим в библиотеке своего загородного поместья в Гельвеции. Вскоре после событий, описанных в предыдущем абзаце, он начал брать свои свободные полдня каждую пятницу после обеда. В первый же такой полдень он вынимал из книги упомянутые ранее банкноты, клал их в карман и шел два километра на восток, до торгового центра в пригороде, примыкающем к его собственному пригороду. Там он зашёл в отделение того же банка, которым пользовался для своих собственных банковских операций. Он встал у стойки под вывеской «NEW».

СЧЕТА. По другую сторону стойки молодая женщина в серо-голубой банковской форме поднялась из-за стола и подошла к нему. Что он подумал, увидев лицо этой женщины, будет рассказано в следующем абзаце. Между ним и упомянутой молодой женщиной за стойкой произошло следующее: он открыл новый сберегательный счёт, используя своё настоящее имя и адрес, и внёс на него всё, кроме нескольких сотен долларов из наследства дяди, которые он вынул из кармана перед молодой женщиной и пересчитал перед ней. Когда молодая женщина спросила его, есть ли у него ещё какой-нибудь счёт в этом банке, он назвал ей данные счёта, открытого на его имя в отделении в пригороде, где он жил, но не сказал, что у него с женой в этом отделении два совместных счёта.

Он сохранил интерес к скачкам, хотя и перестал делать ставки в школьные годы сына и дочери, когда семья часто испытывала нехватку денег. В те годы он придумал способ ставок, который, как он верил, принесёт ему регулярную прибыль, если он когда-нибудь сможет накопить тысячу долларов и больше, необходимую для букмекерской конторы. В пятницу днём, отправившись в соседний пригород, он намеревался лишь использовать деньги дяди, чтобы опробовать только что упомянутый способ ставок, не вызвав протестов жены, что этим деньгам можно найти лучшее применение. Всю полученную прибыль он намеревался вернуть в свой букмекерский контору, чтобы увеличить ставки. Если он продолжит получать прибыль и увеличивать ставки таким образом, он расскажет жене, чем он занимался, и досрочно уйдёт с государственной службы, используя доход от скачек в дополнение к своей пенсии по выслуге лет. Увидев молодую женщину, которая пришла к нему в банк, он сразу влюбился в её лицо и, открывая ему новый счёт, надеялся, что она приняла его за холостяка, недавно переехавшего в этот пригород, возможно, к пожилым родителям, и чьим главным увлечением были скачки. Он наблюдал за ней исподлобья, пока она наклонялась вперёд, чтобы писать, и решил, что если она будет работать кассиром в пятницу днём, когда он придёт в банк, то снимет с неё большую сумму, чтобы она считала его бесстрашным игроком.

Он предвидел, что, отправляясь в банк каждую пятницу днем, он всегда будет держать в кармане большую сумму со своего домашнего счета —

не для того, чтобы он использовал свою зарплату или зарплату своей жены для ставок, а для того, чтобы он мог положить большую сумму на свой личный счет, если бы он случайно оказался у окошка кассира, где работала молодая женщина перед ним, и чтобы она подумала, что он выиграл эти деньги, делая ставки.

Вещи, которые он предвидел в то время, о котором только что говорил, и вещи, которые он в то же время решил сделать в будущем, — эти вещи он делал время от времени в течение следующих двух лет, пока не перестал видеть вышеупомянутую молодую женщину в стольких пятницах подряд, что ему пришлось заключить, что она не могла быть просто в отпуске, а, должно быть, покинула этот филиал. (Он не думал, что она перешла в другой филиал. Он не упустил из виду, что она получила повышение в течение двух лет, пока он наблюдал за ней; он предположил, что она перешла в главный офис банка в Мельбурне.) Его способ ставок не доказал ни того, ни другого

ни прибыльным, ни убыточным; он выигрывал несколько недель, а затем проигрывал всё, что выиграл, прежде чем цикл начинался снова. Но в тот день, раз в месяц или чаще, когда он случайно встречал у кассира молодую женщину, в лицо которой был влюблен, он либо снимал большую сумму, либо вносил большой депозит. Он всегда предполагал, что молодая амбициозная банковская служащая никогда не ступит на ипподром, и поэтому полагал, что ипподромы, где она иногда видела его в своих мыслях, – плод его воображения. Поэтому, находясь рядом с ней, он считал себя профессиональным игроком Гельвеции.