Мернейн Джеральд Сборник книг

Я вернулся в Мельбурн на следующий день после того, как мы с моим младшим дядей поговорили о ржанках и других вещах, но больше никогда не посещал воскресных утренних групп. Я больше не желал слушать мнения этого самозваного психиатра и его невежественных пациентов. Я больше не желал слушать их рассуждения так, словно какой-то писака-теоретик в каком-то мрачном городе Центральной Европы давным-давно объяснил существование разветвлённой сети образов болот под высокими скалами, ипподромов среди ровных травянистых ландшафтов, и загонов, где прячутся перепела и ржанки, и женских персонажей, видимых издалека, – эта разветвлённая сеть, по сути, была всего лишь образом в моём собственном воображении.

Короче говоря, я вел себя так, как и положено вести себя вымышленному персонажу; я оставался верен своему убеждению, что среди множества вымышленных сцен, где я, как предполагалось, жил и писал, не может существовать так называемого реального мира.

Другие читатели этих страниц, вероятно, сочтут автора этих страниц не вымышленным персонажем, а всего лишь человеком, мало чем отличающимся от них самих. Ради тех читателей, чьим мастерством в чтении художественной литературы я никогда не восхищался, сообщаю следующее.

Я вернулся в Мельбурн на следующий день после того, как мы с моим младшим дядей поговорили о ржанках и других вещах. Не прошло и недели, как я рассказал воскресной утренней группе, что дядя рассказал мне о том, как его пинали в детстве. Я не ожидал, что врач и члены группы потом посоветуют мне, как моему дяде, человеку, приближающемуся к среднему возрасту, преодолеть свой страх, но надеялся, что врач и члены группы отплатят мне за моё доверие, подсказав, как мне самому преодолеть некоторые из моих собственных страхов. Я слушал их долгие разговоры. После этого я ушёл разочарованный и больше не возвращался. Тогда я не мог связно выразить это, но позже понял, что рассуждения группы были своего рода низкопробной фикцией. Я мог бы даже сказать, что у каждого члена группы было своего рода зачаточное воображение. Он изо всех сил пытался объяснить мне свой воображаемый мир, а я позже вернулся домой в свою холостяцкую квартиру, чтобы там бороться за написание собственного рода художественной литературы, не имея даже воображения, которое могло бы мне помочь.

Спустя одиннадцать лет после того, как мы с моим младшим дядей в последний раз серьёзно разговаривали, вышла моя первая книга художественной литературы. За эти одиннадцать лет я стал мужем, а затем отцом, в то время как он оставался холостяком. В эти годы я встречался с ним лишь изредка. Вскоре после того, как я стал мужем, я повёл к нему жену. Позже я выставлял перед ним своих детей. Мы с ним мало что говорили друг с другом в течение этих одиннадцати лет. Я ожидал, что моя первая книга может…

Разочаровал моего дядю, но я не мог предвидеть, что он отреагирует так. Он не послал мне никакого послания, но написал моему брату, что он, мой младший дядя, отрекся от меня навсегда.

Пока я писал свою вторую книгу, я почти не думал о дяде, который отрекся от меня. Пока я писал эту книгу, мать дяди и две его сестры умерли. Когда книга вышла в свет, из восьми братьев и сестёр моего отца в живых остались лишь немногие. Двое из них – мой дядя-холостяк и его младшая сестра, моя незамужняя тётя: та, которая, возможно, выглядывала из окна второго или третьего этажа в северо-восточном пригороде Мельбурна не один день в тот год, когда я родился.

Дядя снова не прислал мне никакого письма, но снова написал моему брату. Дядя написал, что моя вторая книга вызвала у него гораздо большее отвращение, чем первая. Но его собственное отвращение, как писал дядя, было мелочью по сравнению с его самой насущной заботой. Его младшая сестра, единственная из моих четырёх незамужних тёток, оставшаяся в живых, та, которая часто называла меня своим первым и любимым племянником, жаждала прочитать мою вторую книгу. Он с трудом убедил её, что моя первая книга вряд ли может быть ей интересна, и она до сих пор её не читала. Теперь же её было уже не отговорить; она настаивала, чтобы он разрешил ей прочитать мою вторую книгу, которую он считал не столько книгой, сколько скоплением грязи. Я так и не узнал от брата, что он написал в ответ на эти жалобы моего дяди.

Даже сегодня я знаю о болезнях, способных поражать человеческое тело, не больше, чем знал более сорока лет назад, когда перестал посещать воскресные утренние занятия, о болезнях, поражающих разум. То немногое время, что у меня было для учёбы в течение моей взрослой жизни, было посвящено изучению того, что я для удобства называю схемами образов в месте, которое я для удобства называю своим разумом, где бы он ни находился или частью чего бы он ни был. Тем не менее, я иногда читаю или слышу о теориях, которые мне самому никогда бы не хватило ума придумать. Одна такая теория, которую я слышал для…

впервые спустя несколько лет после ранней смерти моего младшего дяди, утверждает, что человек, подвергающийся длительному эмоциональному стрессу, если можно так выразиться, с большей вероятностью, чем среднестатистический человек, заболеет раком.

Через семь месяцев после публикации моей второй книги художественной литературы я узнал, что у моего младшего дяди обнаружили рак печени. Ему было пятьдесят пять лет, и он всю жизнь отличался хорошим здоровьем. Он никогда не курил и не употреблял алкоголь. По словам его старших братьев, ни у кого из родственников их родителей не было известно о раке. (Когда я тогда упомянул об этом матери, она без улыбки ответила, что рак у моего дяди мог быть вызван стряпней его сестры. Эта сестра какое-то время жила в трёхэтажном монастыре и несколько лет вела хозяйство моего дяди, прежде чем стало известно о его болезни. По словам моей матери, моя младшая тётя в монастыре научилась быть скупой в еде: разогревать остатки еды и печь дешёвые пудинги из теста.)

Моему дяде сказали, что он проживет не более шести месяцев.

В течение первых четырёх месяцев я убеждал себя, что дядя обязан сделать первый шаг к примирению, ведь я писал свои книги не с целью его оскорбить. Где-то в пятый месяц, не получив от дяди ни слова, я позвонил ему и спросил, не хочет ли он, чтобы я навестил его. Он ответил, что будет рад меня видеть.

Я ехал на машине из Мельбурна в прибрежный город, о котором уже несколько раз упоминалось на этих страницах. Стояла поздняя зима, и я вспомнил, что четырнадцать лет назад я ехал на поезде к дяде и разговаривал с ним о ржанках и других вещах. Больница, где я с ним встретился, находилась в северной части прибрежного города, вдали от Южного океана; из его комнаты открывался вид преимущественно на ровные травянистые пастбища с рядами деревьев вдали.

Я проговорил с моим младшим дядей почти час. Он был слаб и измождён, кожа у него была жёлтая, но он казался таким же бодрым, как и прежде. Мы говорили о ферме его отца, о высоких скалах, видных с каждого загона фермы, и о шуме океана, доносившемся с каждого загона, за исключением тех немногих дней в году, когда с равнин дул северный ветер. Мы говорили о птицах, которых мы наблюдали, и я напомнил ему о белолобом чате – птице, которая вела образ жизни вида, обитающего на внутренних равнинах, хотя порывы ветра с Южного океана иногда гнули вбок заросли камыша, где она висела. Однако в основном мы говорили о скачках: об удачных или неудачных ставках, о лошадях-чемпионах, которых мы видели, о цветах скаковых лошадей, которыми мы восхищались, или о кличках скаковых лошадей, которые казались нам остроумными или вдохновляющими. Уходя от него, я сказал младшему дяде, что ему не стоило удивляться, если бы мои интересы в последующие годы отличались от его собственных, учитывая, что у Боя Чарльтона был брат, который не мылся. За всё время, что мы были вместе, это было самое близкое к тому, что мы говорили о моих художественных книгах.

Мы всё ещё выглядели бодрыми, когда я собирался уходить, хотя оба, конечно, знали, что больше никогда не встретимся в том месте, которое иногда называют этим миром , словно намекая на существование по крайней мере одного другого мира. Когда мы подошли пожать друг другу руки, мой младший дядя поблагодарил меня за, как он выразился, чудесное товарищество в первые годы нашей совместной жизни. Я был так удивлён, что смог схватить его за руку, посмотреть ему в глаза, а затем дойти до двери его палаты и пройти ещё немного по коридору больницы, прежде чем заплакал.

Пока я ехал обратно в Мельбурн, я понял, что тот час, когда мы с дядей разговаривали в больнице, возможно, был первым случаем за всю мою жизнь, когда я вычеркнул из головы все мысли о книгах художественной литературы, которые я написал или о книгах художественной литературы, которые я надеялся написать в будущем, а может быть, и о книгах художественной литературы, которые я

Другие люди писали, и я читал. Пока я разговаривал с дядей, мы вели себя так, словно я никогда не писал художественных книг и не собирался писать их в будущем. Мы ограничивались разговорами о видах океана и преимущественно равнинной, поросшей травой местности, о птицах и скачках, словно ни одна из этих тем никогда не попадала в художественную книгу. Впоследствии я мог бы сказать, что прожил час без художественной литературы или что я на какое-то время ощутил ту жизнь, которую вёл бы, не прибегая к литературе. Я мог бы сказать, что эта жизнь не была бы невозможной, если бы я мог смириться с её главными трудностями: если бы я мог смириться с тем, что никогда не смогу сказать другому человеку, что я действительно чувствую к нему или к ней.

В предыдущих семидесяти восьми абзацах я сообщил о многочисленных событиях, Некоторые из них, похоже, связаны с моей концепцией. Конечно, мой Упоминались мой отец и моя мать, но я, конечно, мог бы предположить, постулировать, рассуждать смелее о том, как эти двое сошлись?

Нет, не смог. Чего бы я ни надеялся достичь, приступая к этой фантастической работе, я не смогу объяснить, как я появился на свет.

За свою жизнь я видел, как многих писателей хвалили за то, что называется психологической проницательностью. Говорят, что эта способность позволяет писателям объяснять, почему их персонажи ведут себя именно так, как о них пишут в их произведениях. Я был бы удивлён, если бы какой-нибудь читатель или критик утверждал, что нашёл где-то в моей прозе сущность, достойную называться персонажем . И даже если предположить, что какой-нибудь проницательный читатель или критик мельком увидел среди лабиринтов моих предложений некий облик или призрак мужчины или женщины, я бы бросил вызов такому читателю или критику, чтобы он наделил эту иллюзию чем-либо, что можно было бы назвать чертой чего-либо, что можно было бы назвать персонажем. Любой персонаж, упомянутый в моей прозе, имеет

он существует только в моем сознании и проникает в мою литературу только для того, чтобы я мог узнать, почему он занимает в моем сознании именно то положение, которое он там занимает.

Да, я назвал человека, выпустившего фазанов, своим отцом.

Точно так же я назвал девушку, увиденную издалека в определенный день, своей матерью, но я не в состоянии составить предложения, которые хотя бы отчасти объяснили бы, как заводчик фазанов и носительница бледно-окрашенного платья вообще смогли встретиться, не говоря уже о том, чтобы почувствовать влечение друг к другу и, в конце концов, совокупиться.

Если я не говорил об этом ранее, то скажу здесь. Это художественное произведение представляет собой описание сцен и событий, происходящих в моём воображении. Работая над ним, я не придерживался никаких иных правил или условностей, кроме тех, которые, по-видимому, действуют в той части моего сознания, где я, по-видимому, становлюсь свидетелем сцен и событий, требующих описания в художественном произведении.

При наличии у меня воображения, возможно, мне удалось бы объединить в одной постели заводчика фазанов и девушку в бледном одеянии вдали, его сводную кузину, но я предпочитаю описывать череду маловероятных событий, которые сложились неведомо когда в каком-то дальнем уголке моего сознания. События эти представляют собой не более чем обмен несколькими письмами между двумя людьми, которые никогда не встречались и никогда не встретятся, а также размышления и, возможно, фантазии каждого из них. Один из них был молодым холостяком, живущим в преимущественно ровной, поросшей травой местности, с одной стороны которой простиралась гряда скал и океан, а с другой – начинался район равнин. Другой – молодой незамужней женщиной, живущей в доме, в котором было больше одного этажа. Я не могу объяснить, как начался этот обмен письмами, разве что предположить, что эти двое молодых людей могли быть дальними родственниками. Ранние письма, вероятно, включали в себя рассказы о книгах, которые каждый из писателей читал или надеялся вскоре прочитать. Более поздние письма содержали подробности из детства каждого из писателей. Между писателями и читателями, вероятно, возникли симпатия и взаимопонимание,

Их также следовало бы назвать так, чтобы каждый мог иногда поразмышлять о том, насколько иначе сложилась бы жизнь этих двоих, если бы они в раннем возрасте узнали друг от друга то, что позже узнали из писем. И если бы хотя бы один из них смог это сделать, то он или она вообразили бы себе ухаживание и брак, а также воображаемого ребёнка от этого брака.

Многое из написанного на предыдущих страницах можно было бы счесть вводящим в заблуждение. Истинная история моего замысла изложена просто.

Будучи не более чем предполагаемым автором этого художественного произведения, я мог появиться на свет только в тот момент, когда некая героиня, читавшая эти страницы, создала в своем воображении образ мужчины, писавшего эти страницы, имея в виду ее.

Наконец-то была представлена та или иная концепция. Этот текст, несомненно, конец.

Персонаж или даже лицо, сообщающее о событиях, предшествовавших его зачатию, ни в коем случае не должно заканчивать рассказ на моменте зачатия.

Хотя можно сказать, что существование персонажа или личности началось с момента зачатия, его устойчивое восприятие вещей к тому времени еще далеко не началось.

Мой собственный отчёт должен закончить следующим рассказом о нескольких моментах того лета, когда мне исполнилось два года. Солнечный свет был странно ярким, словно предыдущие два года моей жизни прошли во тьме. Отец привёл меня в чужой дом. Что касается местонахождения дома, то, кажется, я ещё долго буду помнить, что мы с отцом добрались до него, пройдя некоторое расстояние по дороге, ведущей к месту под названием Кинглейк от нашего дома в преимущественно ровной, поросшей травой местности Бандуры, к северу от Мельбурна.

Пока мой отец разговаривает с хозяином дома, какая-то женщина поднимает меня на руки и несёт к двери в доме. Гладкая кожа женщины и её приятный голос манят меня. За дверью...

Темнота. Женщина входит в дверной проём, всё ещё неся меня на руках. Откуда-то из темноты женщина берёт какой-то небольшой предмет и вкладывает его мне в руки. Снова оказавшись снаружи, в ярком солнечном свете, я вижу, что это какое-то домашнее печенье или торт. Женщина уговаривает меня съесть этот предмет, но я хочу лишь полюбоваться его золотисто-жёлтым цветом. Как только женщина ставит меня на землю, я несу предмет обратно в дверной проём. Мне не терпится снова увидеть, как выразительный жёлтый цвет выделяется из черноты.

ЧАСТЬ 2

Судя по всему, этот текст ещё далёк от завершения. Что ещё предстоит сообщить о том, что я решил больше не писать художественную литературу?

Внимательный читатель предыдущих страниц, возможно, всё ещё ждёт, почему я бросил писать прозу более пятнадцати лет назад. Более внимательный читатель, возможно, уже на пути к пониманию того, почему я бросил. И внимательному, и торопливому читателю, возможно, будет любопытно узнать, что я писал в тот суматошный день, когда перестал писать прозу, даже не задав себе вопросов, как советовал поэт Рильке. Каждый читатель рад узнать, что я писал в тот суматошный день, последнюю из сотен страниц, написанных мной за предыдущие четыре года в попытке собрать воедино более длинное и насыщенное произведение, чем то, что я написал ранее. Название заброшенного произведения пришло мне в голову ещё до того, как я написал первые слова, как и любое другое название любого моего произведения. Речь шла о названии «О, Золотые тапочки .

Сотни страниц, упомянутых в предыдущем абзаце, пролежали более пятнадцати лет в одном из картотечных шкафов, стоящих у стен комнаты, где я сижу и пишу эти строки. В том же картотечном шкафу находятся десятки других страниц с заметками и ранними черновиками, которые я написал до того, как начал писать первую из сотен страниц. Все упомянутые страницы находятся в подвесных папках, каждая из которых аккуратно подписана, но я предпочитаю не заглядывать в эти папки сегодня. Я предпочитаю сообщить о немногих подробностях, которые не выходили у меня из головы более пятнадцати лет, чем снова перечитывать страницы, которые я с трудом писал четыре года, пока внезапно не сдался в тот суматошный день, о котором я упоминал ранее.

Первая часть моего заброшенного художественного произведения представляла собой рассказ о том, что я услышал от одного студента моего курса писательского мастерства за несколько лет до того, как начал писать это произведение. Я рассказывал о некоем молодом человеке, который всю свою жизнь прожил в маленьком городке на северо-востоке

Тасмания часто мечтал о том, чтобы переехать жить в Хобарт, который он представлял себе как город многоэтажных офисных зданий, окруженных пригородами, где немало домов были двухэтажными. Однажды во время своего последнего года обучения в средней школе молодой человек увидел в газете отрывок текста объявления, адресованного молодым людям, собирающимся покинуть школу. Из этого отрывка молодой человек узнал, что в Хобарте для успешных абитуриентов найдется питание и жилье. Тогда молодой человек начал мысленно составлять заявление, еще до того, как узнал, какой вид обучения или профессии рекламируется. Наконец я сообщил, что молодой человек сбежал из своего маленького городка в Хобарт, а оттуда в Мельбурн, в то время как главный герой художественного произведения, с которого начинался мой отчет, – этот персонаж – сбежал в другом направлении. Он провел большую часть своей ранней жизни в том или ином пригороде Мельбурна. В последний год обучения в средней школе он увидел в брошюре, изданной религиозным орденом священников, чёрно-белую репродукцию фотографии большого двухэтажного здания с видом на преимущественно ровную, поросшую травой сельскую местность в районе Риверина в Новом Южном Уэльсе. Он решил подать заявление о вступлении в орден священников ещё до того, как узнал, чем станет его дело жизни в случае одобрения.

Действие ранней части неоконченного произведения разворачивается в квартире, которая раньше называлась квартирой на втором этаже многоквартирного дома в пригороде Мельбурна. Некоторые окна квартиры выходили в парк, где открытые травянистые просторы пересекались рядами деревьев. В квартире жили молодой человек и молодая женщина, которые жили вместе, хотя ещё не были женаты. Действие вымышленного отрывка происходит в этой квартире в начале 1960-х годов.

В течение многих лет, начиная с 1960-х годов, многие писали неточные описания этого десятилетия. Многие из них, например, писали, что это десятилетие было периодом освобождения или сексуальной свободы.

В 1960-х годах мне было лет двадцать с небольшим. Я хорошо понимал, что среди молодёжи царит определённое ожидание. Мы чувствовали, что в ближайшем будущем всё изменится к лучшему. Однако, похоже, никаких серьёзных перемен не происходило. Например, в конце 1960-х годов одна из моих кузин, дочь одного из младших братьев моего отца, тайно приехала из Мельбурна в Сидней и там родила так называемого внебрачного ребёнка. Ребёнка сразу же отвезли в так называемый приют для младенцев.

Домой, ждать усыновления. Например, в конце 1960-х годов одна моя знакомая, которая в 1970-е и каждое последующее десятилетие следовала последним тенденциям моды, жила неделю своего ежегодного отпуска со своим парнем в квартире на полуострове Морнингтон, но всю неделю выдавала себя за его жену и носила фальшивое обручальное и фальшивое помолвочное кольца.

По пятницам и субботам вечером несколько молодых людей приходили в квартиру, которая была вымышленным местом действия, упомянутым ранее, чтобы выпить пива, поговорить, посмотреть телевизор и, возможно, попытаться узнать тем или иным способом, как каждый из них мог бы когда-нибудь убедить ту или иную молодую женщину жить с ним в квартире, хотя они еще не были женаты.

Согласно моему неоконченному художественному произведению, один или другой молодой человек в одну или другую пятницу или субботу вечером, когда он мочился, не включив свет, заглянул в приоткрытое окно ванной комнаты квартиры на втором этаже. Затем молодой человек поспешил обратно в гостиную и сообщил собравшимся, что молодая женщина раздевается в спальне квартиры наверху в соседнем доме. Все молодые люди из гостиной поспешили в ванную и по очереди выглянули в приоткрытое окно. Один из молодых людей должен был стать главным героем всего произведения. В дальнейшем он будет именоваться главным героем.

Главный герой прежде не видел обнажённой взрослой женщины, хотя молодая женщина в соседней квартире находилась слишком далеко, чтобы он мог оценить детали её наготы. На следующий вечер, посетив квартиру на втором этаже, он взял с собой бинокль, купленный в конце 1950-х годов, когда работал младшим клерком в многоэтажном здании недалеко от центра Мельбурна в первый год после окончания средней школы.

Всего через несколько месяцев после того, как он начал работать младшим клерком, в Австралию прибыла первая партия японских биноклей. Объявленная цена пары этих биноклей составляла три его недельных заработка, но он купил пару, не раздумывая. До этого единственными биноклями, доступными в Австралии, были немецкие бинокли, стоимостью как минимум в двадцать недельных заработков младшего клерка. Его отец владел немецким биноклем несколько лет в середине 1930-х годов. Он купил бинокль на выигрышные ставки на скачках, но позже заложил его и так и не выкупил. Главный герой долго предполагал, что его отцу пришлось заложить бинокль, чтобы позволить себе купить обручальное кольцо, а затем и жениться.

Когда он купил бинокль, у главного героя не было причин копить деньги на будущее. Он предполагал, что останется холостяком долгие годы, а то и всю жизнь, и будет посвящать свободное время написанию стихов и прозы или посещению скачек и разработке методов выгодных ставок на скачках. Время от времени он чувствовал влечение к той или иной молодой женщине, работавшей на многоэтажном строительстве. Иногда он даже пытался придумать, как подойти к ней и завязать разговор.

Но даже в такие моменты он не чувствовал себя обязанным откладывать хоть что-то из своей скудной еженедельной зарплаты, чтобы в будущем купить участок земли в пригороде Мельбурна, где он и его будущая жена впоследствии жили бы в доме из вагонки с тремя спальнями. Он не чувствовал себя так

Он был обязан, потому что узнал, что Департамент образования Виктории испытывает такую острую потребность в учителях, что человек в возрасте не моложе двадцати одного года может получить сертификат учителя начальной школы всего за год обучения в педагогическом колледже. Главный герой предполагал, что если в будущем он откажется от своей бакалаврской профессии, то пройдёт год обучения и станет учителем начальной школы. Будучи женатым, он сможет претендовать на должность в той или иной небольшой школе в сельской местности Виктории, где рядом со школьным двором располагалась так называемая официальная резиденция.

Он и его жена могли бы жить в резиденции, выплачивая лишь номинальную арендную плату, до тех пор, пока он решал оставаться в этой школе.

Главный герой видел несколько школьных общежитий в сельской местности Виктории. Каждое из них представляло собой обшитый вагонкой коттедж кремового цвета с тёмно-зелёной отделкой. Иногда, днём, за партой в многоэтажном здании или вечером в съёмной комнате, он испытывал желание жить в будущем в школьном общежитии, хотя в то время его не интересовала ни одна молодая женщина. В такие моменты он представлял себя и свою будущую жену в их кремово-зелёном коттедже в определённый субботний день в будущем. Его будущая жена иногда могла быть лишь смутным образом, но другие детали сцены были ясными и запоминающимися.

На дворе, должно быть, было лето, и из каждого окна коттеджа открывался вид на ровную, поросшую травой сельскую местность с линией деревьев вдали, разве что шторы на окнах были задернуты, чтобы защититься от жары и яркого света. Молодые супруги, жившие в коттедже, готовились к часу отдыха в своей спальне, распаковав еженедельные покупки и пообедав. Из радиоприемника на кухне доносились слабые звуки трансляции скачек.

Главный герой всегда старался продлить определенный момент в этой последовательности образов: момент, когда его образ-я и его образ-жена лежали на своем образном ложе, чтобы отдохнуть, и когда его образ-я закрыл свой

Глаза-образы. Наблюдая другие последовательности образов, в которых участвовало его «я-образ», он казался всего лишь наблюдателем, а его «я-образ» – объектом наблюдения. Только когда его «я-образ» словно покоилось в полумраке комнаты-образа в коттедже-образе, окружённом образами преимущественно ровной, поросшей травой местности и рядами деревьев-образов, – только тогда он, казалось, хотя бы на короткое время переставал наблюдать образы самого себя, а сам жил жизнью-образом. Он пытался продлить этот момент, пристально вглядываясь в мысленные образы нескольких предметов мебели в комнате или той или иной шторы с трещиной в ткани, пропускающей полоску ослепительного света снаружи. Но дальше всё шло так, словно его будущее «я» ненадолго заснуло в спальне коттеджа и увидело один из тех ярких и тревожных снов, которые снились самому главному герою всякий раз, когда он засыпал при дневном свете.

Коттедж казался простой хижиной с односпальной кроватью, стулом и шкафом, с окном, выходящим на послеполуденный солнечный свет. Хижина была одной из ряда таких хижин. Мужчины, которые занимали хижины, были наняты конюхами и наездниками на большом участке, где преимущественно ровная травянистая местность была разделена заборами с белыми перекладинами, а также рядами деревьев. Человек, проснувшийся в своей хижине вскоре после полудня, мог начать работу в то утро за несколько часов до рассвета. Если бы он поднял штору и выглянул в окно своей хижины, он мог бы увидеть за несколькими рядами деревьев верхние окна и крышу двухэтажного дома. Мужчина понял это так же, как рассказчик его переживаний, казалось, понимал некоторые вещи во сне. Мужчина понял далее, что у него нет ни жены, ни девушки, и что он далеко не молод, но что он может любоваться издали некоей молодой женщиной, которая каждое утро выходила из двухэтажного дома и руководила тренировкой скаковых лошадей в конюшне, расположенной на преимущественно ровном травянистом месте среди деревьев. Или же он, казалось, смотрел на коттедж снаружи, с

Разница заключалась в том, что оконные рамы и другие элементы отделки были выкрашены в оранжево-золотой цвет, а также в том, что коттедж стоял среди ряда коттеджей на улице с гравийными дорожками в городе на севере Виктории, и что он был ребёнком четырёх или пяти лет, стоящим на дорожке перед коттеджем в компании матери и ещё одной женщины. Женщины, казалось, остановились только для того, чтобы презрительно посмеяться над молодой замужней женщиной, жившей в коттедже. Обе женщины говорили так, словно молодая женщина в этот момент находилась внутри коттеджа и читала журналы или книги, хотя, возможно, занималась домашним хозяйством. Ребёнок также понял, что первым слогом фамилии молодой женщины было слово «Bells» . Несколько лет спустя он узнал, что фамилия итальянского происхождения и начинается с букв Bals-..., но пока он, казалось, стоял перед коттеджем, он предполагал, что фамилия молодой женщины за опущенными жалюзи была одной из фамилий высшего сорта, которая обозначала то, что можно было легко увидеть или услышать в уме. Он предположил, что цвет оконных рам и других украшений был того же насыщенного металлического цвета, что и колокольчики, обозначенные фамилией молодой женщины, или колокольчики, упомянутые в какой-то книге, которую молодая женщина читала за опущенными шторами, или колокольчики, изображенные на той или иной картине в той или иной из ее темных комнат.

Когда главный герой впервые купил бинокль, он предполагал, что будет использовать его в основном для наблюдения за скачущими лошадьми на дальних сторонах ипподромов и иногда за птицами в сельской местности, но он, не колеблясь, взял бинокль в квартиру наверху. В начале 1960-х, когда он регулярно бывал в квартире наверху, главный герой уже не был клерком в многоэтажном здании, а работал учителем в начальной школе в пригороде Мельбурна.

Ранее он прошел годичный курс подготовки учителей, но не для того, чтобы жить с молодой женой в коттедже, выкрашенном в кремовый цвет с темно-зелеными стенами.

Он стал учителем, чтобы иметь возможность подать заявление на перевод в школу подальше от Мельбурна, если когда-нибудь в будущем почувствует тягу к жизни среди преимущественно зеленой сельской местности. За годы, пока у него был бинокль, он встречался лишь однажды с каждой из двух молодых женщин, но в основном видел себя холостяком, любующимся девушками или женщинами на расстоянии. Он пришёл с биноклем в квартиру наверху, надеясь, что какое-нибудь увеличенное изображение из здания напротив придаст ему смелости в будущих отношениях с молодыми женщинами, но больше склоняясь к мысли, что всё, что он увидит в бинокль, лишь яснее покажет ему то, чего он был лишён, будучи холостяком.

Главный герой съехал от родителей на двадцать первом году жизни. Он взял с собой две картонные коробки из-под продуктов, полные книг, несколько папок из плотной бумаги с черновиками стихов, ожидавших правки, бинокль и одежду. За четыре года, прошедшие с момента переезда и до прибытия с биноклем в квартиру наверху, главный герой жил в шести разных съемных комнатах в разных пригородах Мельбурна, но сохранил свои коробки с книгами, папки со стихами и бинокль, которые все еще находились в оригинальном футляре из искусственной кожи. В футляре также находился свёрток из белой ткани размером примерно с половину большого пальца главного героя. Свёрток был набит каким-то кристаллом или гранулами, назначение которых, как кто-то слышал от главного героя, заключалось в том, чтобы отводить влагу из воздуха внутри футляра из искусственной кожи.

Каждый раз, открывая футляр, чтобы достать бинокль или убрать его, главный герой несколько раз касался свёртка кончиком пальца. После этого он катал свёрток между кончиками пальцев, сжимая и сжимая ткань, пока не нащупывал некоторые из многочисленных кристаллов, упакованных в свёрток. Каждый раз, когда он просто касался свёртка, казалось, что он взбивает подушку, которая должна была лежать на кровати в спальне на верхнем этаже кукольного домика. Взбив

Подушка, которую он мысленно клал на односпальную кровать в верхней комнате, была готова к тому, чтобы молодая героиня, чья комната находилась в ней, могла спокойно лечь в неё, когда ей вздумается, перестать смотреть из окна верхнего этажа и пройти через комнату к своей кровати. Если бы ему пришло в голову, что обычные обитатели кукольного домика – безжизненные фигурки, то он бы представил себе героиню либо как персонажа комикса, либо как творение гениального мастера, снабдившего эту героиню, а возможно, и всех остальных персонажей в том же доме, крошечными часовыми механизмами или электромоторами, позволяющими им ходить и выполнять некоторые элементарные движения. Всякий раз, перебирая гранулы внутри свёртка, он словно перебирал бусины из вещества, известного ему как ирландский рог.

Как и многие другие ревностные католические школьники 1940-х годов, главный герой носил в кармане набор чёток. Иногда он перебирал их пальцами, бормоча молитвы, известные как чётки. Он понимал, что сами чётки — всего лишь фишки или маркеры и не имеют никакой духовной ценности.

Однако однажды он получил в подарок от младшей сестры отца набор бус, несколько отличавшихся от всех, что он когда-либо имел или видел. На небольшой тканевой этикетке, прикреплённой к бусинам, было написано, что они сделаны из настоящего ирландского рога. Главный герой не знал тогда и никогда не узнал впоследствии, откуда берётся ирландский рог – настоящий или поддельный. Но то, что он в детстве не знал, из чего сделаны бусины, лишь увеличивало их ценность в его глазах. Он ценил бы их только за внешний вид. Каждая бусина, пусть и немного, отличалась от соседней, если не формой, то цветом. Если бусина не выделялась какой-либо выпуклостью или вогнутостью, то она была более насыщенного или менее насыщенного оттенка, чем соседние. Пятьдесят и более бусин, если смотреть издалека, казались преимущественно сине-зелёными, но почти не было ни одной бусины, когда он…

Присмотревшись, он понял, что это может быть как синий, так и зелёный камень. Во многих бусинах был оттенок, который он не мог назвать, но это только больше радовало его.

Иногда он держал одну бусину за другой между глазом и светом, надеясь увидеть то, что он видел всякий раз, когда всматривался в некоторые из своих стеклянных шариков или в определенные панели из цветного стекла в парадных дверях домов: светящийся потусторонний мир, ожидающий, когда его населят персонажи, которых он сам придумал; или, может быть, прозрачную среду, гораздо менее опасную, чем вода, через которую он мог найти путь к местам под реками и озерами, где персонажи комиксов или поэм наблюдали за своими пленницами, которые, возможно, были не мертвы, а просто крепко спали.

Главный герой несколько раз по пятницам и субботам брал с собой в квартиру наверху бинокль, но не получал от него никакой пользы. Ему и его спутникам вскоре надоело стоять на страже в темной ванной, ожидая, когда в спальне молодой женщины зажжется свет. Иногда, когда тот или иной молодой человек, казалось, слишком долго оставался в ванной, остальные подозревали, что он заметил молодую женщину, и оставляли ее себе, так сказать. Однажды, когда главный герой зашел в ванную, чтобы помочиться, в комнате молодой женщины как раз появился свет. Главный герой поднял бинокль, который лежал наготове на полу ванной, но прежде чем он успел навести на него фокус, свет снова погас.

В один из пятничных или субботних вечеров бинокль главного героя лежал наготове на полу ванной комнаты в квартире наверху, а все молодые люди, собравшиеся в квартире, пили пиво в гостиной и смотрели какую-то телепередачу. В какой-то момент вечера, по словам рассказчика заброшенного художественного произведения, молодые люди обнаружили, что смотрят на изображения епископов, кардиналов или высокопоставленных деятелей католической церкви, в то время как кто-то другой…

Совершалась религиозная церемония. Несколько раз, на глазах у молодых людей, изображение того или иного персонажа закрывало глаза и на несколько мгновений склоняло голову. После второго или третьего появления изображения, молодой человек, живший наверху, начал насмехаться над изображениями этих персонажей.

Молодой человек, который насмехался, был одним из двух человек в комнате, которые учились в католической средней школе, но позже перестали называть себя католиками. Другой такой человек был главным героем. Издевавшийся молодой человек смотрел в сторону главного героя, пока насмехался.

Затем молодой человек перестал издеваться и задал вопрос главному герою, словно тот был единственным человеком в комнате, способным на него ответить. Молодой человек спросил, что именно видят или делают вид, что видят католические епископы, священники и члены монашеских орденов, закрывая глаза во время религиозных церемоний.

Главный герой этого так и не завершённого произведения даёт какой-то дерзкий ответ молодому человеку, насмехавшемуся над изображениями, но ему, главному герою, не по себе. Не потому, что он хоть как-то симпатизировал персонажам, чьи образы только что появились на экране, а потому, что сам несколько лет назад часто закрывал глаза и склонял голову во время религиозных церемоний. Главный герой и насмехавшийся молодой человек учились в одном классе на последнем году обучения в средней школе. Насмешник провалил вступительные экзамены и устроился работать в офис многоэтажного здания, где большую часть времени проводил, планируя найти молодую женщину, которая согласилась бы жить с ним, не вступая с ним в брак. Главный герой сдал вступительные экзамены и поселился в двухэтажном доме среди преимущественно поросшей травой сельской местности, принадлежавшем послушнику монашеского ордена. Главный герой прожил всего двенадцать недель в двухэтажном здании, а затем вернулся к родителям.

дома в пригороде Мельбурна. Вскоре после этого он устроился на работу в офис в многоэтажном здании, где проводил большую часть времени, планируя писать стихи или прозу. В тот вечер, когда его бывший одноклассник насмехался над изображением на экране телевизора, главный герой заподозрил, что тот насмехается над ним – не потому, что главный герой всё ещё молился или посещал религиозные церемонии, а потому, что, проводя почти каждый вечер в одиночестве в своей комнате и пытаясь писать стихи или прозу, он закрывал глаза на реальный мир ради чего-то иллюзорного.

Главный герой не смог бы защитить себя, если бы над ним так насмехались. Более того, он уже подозревал, что он далеко не тот писатель, который мог бы спустя годы включить в одно из своих произведений, так сказать, сцену, в которой вымышленный писатель мстит вымышленному насмешнику.

Спустя двадцать с лишним лет после того, как молодые люди собрались вечером в пятницу или субботу, как описано выше, главный герой начал замечать в газетах одно за другим сообщения о том, что тот или иной человек получил денежную компенсацию от той или иной епархии или религиозного ордена Католической Церкви за то, что тот или иной человек подвергся сексуальному насилию со стороны католического пастора или учителя. В один из упомянутых вечеров молодой человек, который, как сообщалось выше, насмехался над изображениями католических священнослужителей, объявил другим собравшимся в его квартире наверху, что намерен подать в суд на Католическую архиепархию Мельбурна и на монахинь и монахинь, которые его учили. Основанием для его иска послужило то, что приходские священники и учителя отбросили его интеллектуальное развитие на десять и более лет назад; вместо полезных знаний они наполнили его разум легендами и суевериями.

(Даже если бы люди в квартире наверху не пили пиво в течение нескольких часов, никто из них не предположил бы, что молодой человек

(Если говорить серьёзно. Любое судебное преследование Католической церкви показалось бы нелепой глупостью в начале 1960-х годов, даже несмотря на то, что некоторые священники и религиозные учителя в те годы совершали некоторые из тех сексуальных преступлений, которые впоследствии привели к уголовным обвинениям и внесудебным соглашениям.)

Сумма, которую молодой человек собирался потребовать от Католической церкви, в пересчёте на сегодняшние деньги составляла около двадцати миллионов долларов. Когда слушатели спросили его, как он собирается потратить такую сумму, молодой человек дал им подробный ответ.

Спустя двадцать с лишним лет после того, как молодые люди собрались вечером в пятницу или субботу, как уже сообщалось, главный герой начал замечать в газетах одно за другим объявления о продаже того или иного двух-, а то и трёхэтажного здания, бывшего монастырём ордена монахинь или монастырём ордена католических священников в каком-то городке в сельской местности Виктории. В то время, когда молодой человек в квартире наверху начал объяснять, как он потратит сумму, эквивалентную двадцати миллионам долларов, казалось нелепым предполагать, что какой-либо монастырь или монастырь в каком-либо городе в сельской местности Виктории когда-либо будет выставлен на продажу, и всё же молодой человек предсказывал, что Католическая Церковь, которая тогда была процветающей организацией, вскоре начнёт приходить в упадок, и что монастыри и монастыри вскоре будут выставлены на продажу. Молодой человек объяснил остальным людям в квартире наверху, что он использует часть доходов от своего судебного иска в качестве покупной цены двух- или даже трехэтажного здания в сельской местности Виктории, которое раньше было монастырем.

Когда молодой человек, живший в квартире наверху, впервые упомянул монастырь или обитель, и всякий раз, когда он впоследствии говорил о таком здании, главный герой видел в своем воображении ту или иную деталь образа двухэтажного здания из голубого камня, которое он видел только дважды,

в одну из суббот, когда он впервые посетил скачки.

Главного героя на скачки и обратно привёз дядя по отцовской линии, живший в прибрежном городе на юго-западе Виктории. Скачки проходили примерно в двадцати милях от прибрежного города, на ипподроме, окружённом преимущественно ровной, поросшей травой сельской местностью с деревьями вдали. Между деревьями виднелись крыши зданий в небольшом городке. Самым высоким из этих зданий был монастырь, принадлежавший ордену монахинь-учителей. Главный герой лишь дважды видел монастырь из окон автомобиля своего дяди, но именно он, главный герой, заметил несколько слуховых окон над окнами верхнего этажа. Он спросил дядю, являются ли эти окна просто украшением или за каждым окном находится комната, похожая на келью, где та или иная монахиня читает, молится или спит по вечерам. Сначала дядя сказал главному герою, что любой мужчина, выходящий за пределы прихожей и передней гостиной монастыря, подлежит немедленному отлучению от церкви. Затем дядя рассказал, что монахини в монастыре в этом маленьком городке взяли на попечение несколько девочек постарше из более отдаленных районов. Возможно, каждой из этих девочек, как сказал дядя, была выделена удобная комната на чердаке с окном, выходящим на поросшую травой сельскую местность и часть ипподрома вдали.

Одним из условий покупки монастыря, как сообщил молодой человек своим слушателям в квартире наверху, была продажа ему всей обстановки и имущества. Он особенно позаботился бы о том, чтобы часовня была передана ему с целыми алтарём и дарохранительницей, а также ризницей со шкафами, полными облачений и так называемых священных сосудов. Если возможно, он также купит рясы или одеяния священников или монахинь, ранее живших в этом здании. Приобретя здание, он распорядится, чтобы часть первого этажа была превращена в роскошно обставленные апартаменты для себя и женщины, которая жила с ним. Остальная часть первого этажа будет превращена во множество…

Квартиры поменьше, в каждой из которых, по словам молодого человека, будет жить высококлассная девушка по вызову. Верхние этажи будут переоборудованы в просторные квартиры, где постоянно или по выходным будут жить молодые люди, которые навещали его по пятницам и субботам, когда он был всего лишь клерком, работавшим в многоэтажном здании и жившим в квартире на верхнем этаже. Один из этих молодых людей, конечно же, станет главным героем.

Когда молодой человек обустраивал по своему вкусу бывший монастырь или бывшую обитель (так он рассказывал своим гостям не только в тот вечер, когда впервые заговорил о судебном преследовании Католической церкви, но и много раз после этого), и когда каждая из небольших квартир на первом этаже была занята высококлассной девушкой по вызову, тогда начиналась череда событий, ради которых здание было куплено и обустроено. Каждую пятницу и каждую субботу вечером владелец многоэтажного дома устраивал в часовне здания чёрную мессу, то есть непристойную пародию на католическую мессу. Всякий раз, когда он обсуждал этот вопрос, молодой человек, живший наверху, утверждал, что главный герой – лучший из всех молодых людей в квартире, способный служить чёрную мессу. В качестве священника он носил лишь ризу римского покроя, которая едва скрывала его наготу. Молодой человек из квартиры наверху служил алтарником или прислужником и носил только стихарь с кружевной отделкой, доходивший до пояса. Прихожане состояли из всех остальных жильцов многоэтажного дома, каждый из которых был обнажён под монашеским или священникским одеянием. В определённый момент Чёрной мессы священник заходил в дарохранительницу, доставал круассан и бутылку дорогого вина. Так называемое причастие священника заключалось в том, что священник намазывал круассан маслом, ел его и часто отпивал из бутылки. Вскоре после этого прихожан приглашали в святилище, чтобы не причащаться.

Но принять участие в пиршестве. (Еда и питьё ожидали на столах неподалёку.) Ближе к концу пира вокруг святилища, на ступенях алтаря и на самом алтаре перед дарохранительницей разложили множество удобных подушек. Затем последовало то, что молодой человек из квартиры наверху назвал сексуальной оргией.

После того, как молодой человек из квартиры наверху впервые раскрыл свои планы провести Чёрную Мессу в многоэтажном здании, стало традицией каждую пятницу и субботу вечером, когда все молодые люди, собравшиеся в квартире наверху, включая живущую там молодую женщину, проводили часть вечера, обсуждая, как они могли бы провести тот или иной пятничный или субботний вечер в многоэтажном здании после того, как молодой человек из квартиры наверху купил здание и обустроил его по своему вкусу. Поначалу обсуждения были простыми. У молодого человека из квартиры наверху было по экземпляру каждого из нескольких номеров американского журнала Playboy , который недавно был разрешён к ввозу в Австралию после того, как ранее был запрещён. Все собравшиеся в квартире наверху рассматривали одну за другой иллюстрации молодой женщины с обнажённой грудью из журналов и голосовали, чтобы решить, стоит ли молодой женщине провести некоторое время в качестве гостя в многоэтажном здании. Молодая женщина из квартиры наверху интересовалась танцами и музыкой и описывала некоторые номера, которые она позже, как она выразилась, ставила для себя и других обнаженных молодых женщин во время банкетов.

Главный герой пытался развлечь остальных, читая им пародии на молитвы из мессы, которые он составил. В каждой пародии такие слова, как «Бог» , «ангелы» и «жертвоприношение» , заменялись такими словами, как «Люцифер» , «дьяволы» и «фарс» . Однако мало кто из присутствующих в квартире знал что-либо о католической доктрине и литургии, и пародии не вызывали особого интереса. Единственным способом, который находил главный герой, чтобы развлечь остальных в квартире наверху, было исполнение им короткой пантомимы, в которой он играл роль

Священник сначала поворачивался от алтаря к своей пастве, склонив голову и закрыв глаза, затем, казалось, замечал что-то неладное, и, наконец, выглядел ошеломлённым. (Главный герой постоянно обсуждал с другими людьми наверху подробности банкетов и оргий в многоэтажном здании, но он никогда не мог представить себя участвующим в оргии. Всякий раз, когда в его воображении возникал образ часовни многоэтажного здания, она всегда была снабжена так называемой боковой часовней, своего рода нишей с несколькими скамьями по одну сторону от алтаря. Если казалось, что оргия вот-вот начнётся, он незаметно пробирался на переднюю скамью боковой часовни и там тихо мастурбировал, наблюдая за происходящим в алтаре.) Со временем обсуждения строительства нескольких этажей стали более подробными. Кто-то предложил снимать банкеты и оргии на видео. Это предложение привело к планам создания в здании библиотеки фильмов и кинотеатра, где жильцы могли бы собираться тихими вечерами, чтобы посмотреть памятные сцены прошлых оргий. Затем кто-то предложил создать киностудию, которая не только записывала бы примечательные события в многоэтажном здании, но и снимала бы короткометражные художественные фильмы откровенно непристойного содержания: то, что спустя двадцать и более лет назовут порнофильмами. Упоминание о библиотеке также привело к обсуждению книг:

Конечно же, непристойные книги – и план отправки одного из жильцов многоэтажного дома на корабле в Европу, чтобы тот скупил и контрабандой переправил обратно в Австралию некоторые из самых возмутительных книг, которые, как говорят, можно найти во Франции или Швеции. Если же это не удастся, главному герою можно будет отвести тихий номер в уединённой части верхнего этажа, снабдить его письменным столом с суконной столешницей, лампой с абажуром и новейшей электрической пишущей машинкой, а также заставить писать рассказы или романы настолько непристойного содержания, что эти произведения никогда не будут опубликованы, а будут распространяться в виде переплетённых машинописных копий среди жильцов или посетителей многоэтажного дома.

После нескольких недель обсуждения, подобного упомянутому в предыдущем абзаце, люди в квартире наверху стали меньше говорить о сексуальном удовлетворении и больше – о потворстве своим менее острым страстям. Возможно, они начали задаваться вопросом, как провести спокойные утра и дни между бурными вечерами в часовне. Возможно, молодые люди, зная, что им больше никогда не будет не хватать сексуального удовлетворения, с радостью обнаружили в себе тоску по более тонким и продолжительным удовольствиям. По какой-то причине молодые люди в квартире наверху перешли к обсуждению таких проектов, как обустройство большой комнаты для выставки футбольных сувениров. После того, как молодой человек из квартиры наверху заверил остальных, что деньги не будут проблемой при обустройстве многоэтажного здания, он, дорожавший старыми футбольными карточками и фотографиями команд премьер-лиги с автографами, стал выставлять в воображаемом холле на втором этаже ряды стеклянных витрин, каждая из которых содержала часть ценной коллекции, унаследованной от деда. Один молодой человек любил играть в покер. Ему предстояло предоставить роскошно обставленную игровую комнату, где он мог бы проводить целые дни с единомышленниками, делая ставки на выпадение дорогих, расписанных вручную карт. Ожидалось, что многие высококлассные девушки по вызову будут заглядывать в игровую комнату, и их присутствие, в модных нарядах, придаст пикантную остроту атмосфере за карточными столами. Молодой человек с более скромными интересами хотел, чтобы ему предоставили множество больших стеклянных бассейнов с хорошим подогревом и аэрацией, чтобы он мог разводить в них редких тропических рыб. Этот человек заверил остальных, живущих наверху, что ничто не поможет им лучше отдохнуть и восстановить силы после напряженной ночи, полной пиршеств и чувственных утех, чем прогулка по крытому аквариуму, любуясь изменчивыми цветами скользящих и стремительно снующих рыб или покачиванием зеленых водорослей в прозрачной воде за прочным стеклом.

Из множества молодых людей, живших наверху, главный герой последним рассказывал остальным, как он надеется развлекаться по утрам и дням в многоэтажном здании, не обременённом событиями. Он предполагал, что другие молодые люди ожидали услышать, что он обставит комнату на верхнем этаже книжными полками и письменным столом, что он заполнит полки классическими произведениями и что он будет проводить большую часть дня в своей комнате, читая в удобном кресле или сочиняя прозу или стихи за столом. И когда его наконец спросили о планах, он старался оправдать эти предполагаемые ожидания. Он говорил, что будет в основном проводить время в своей комнате, стены которой будут завалены книгами, а стол – страницами, исписанными от руки и напечатанными на машинке. Он знал по опыту, что остальные не будут любопытствовать, что же написано на страницах, лежащих на столе. Однако, ради тех немногих молодых людей, которые, казалось, читали книги нерегулярно, он сообщил, что в его библиотеке будет не хватать многих произведений так называемой классики литературы, поскольку ему часто было трудно прочесть больше нескольких страниц того или иного так называемого произведения. По его словам, в его библиотеке будет много книг, которые историки литературы и критики называют второстепенной классикой, забытым шедевром или произведением, не поддающимся классификации.

Главный герой надеялся, что его краткий рассказ о жизни наверху отвратит других молодых людей от его поисков, если им когда-нибудь наскучит то, что происходит в более посещаемых частях здания, состоящего из нескольких этажей. Возможно, после того, как он и другие молодые люди проведут вместе в этом здании год или больше, как предполагал главный герой, и после того, как они вместе посетят множество Черных Месс, и после того, как он увидит, как они участвуют во многих сексуальных оргиях, и после того, как они не раз поднимут глаза со своих подушек в алтаре и увидят, как он тихо мастурбирует в боковой часовне, – возможно, тогда он будет чувствовать себя с ними более комфортно и не будет возражать, если они откроют двери других комнат его отдаленного верхнего номера и узнают, как он…

большую часть времени он, как предполагалось, проводил за чтением или письмом.

Возможно, тогда, как предполагал главный герой, он не побоится пригласить в свои дальнейшие комнаты ту или иную из самых дружелюбных девушек по вызову из высшего общества. Однако в первые месяцы своего пребывания в этом доме главный герой предпочёл бы, чтобы его принимали за затворника, читающего книги, и писателя стихов и прозы.

В первые месяцы главный герой надеялся, что мастера, ежедневно поднимающиеся по лестнице к его номеру, будут восприниматься другими жильцами как сборщики книжных полок, а коробки, доставленные в его номер, будут содержать книги. Однако мастера оказались искусными моделистами, а в коробках находились тысячи деталей моделей, которые предстояло установить в одной или нескольких комнатах главного героя в многоэтажном здании.

Получив от владельца здания сумму, равную стоимости нескольких тысяч книг, включая множество редких первых изданий, главный герой нанял бы бригаду высококвалифицированных макетчиков, которые работали бы под его руководством в верхней комнате со слуховым окном. Бригада начала бы с того, что покрыла бы большую часть пола туго натянутой зелёной тканью. Затем сквозь эту ткань в пол вбивали бы сотни, если не тысячи, крошечных белых колышков.

Эти колышки затем служили бы опорами для сотен, если не тысяч, крошечных белых перил. Вся конструкция образовывала бы так называемое внутреннее ограждение миниатюрного ипподрома с длинными прямыми и плавными поворотами. Рядом с ипподромом располагалось бы множество миниатюрных зданий и парковок среди миниатюрных деревьев и клумб. На территории, ограниченной собственно так называемым ипподромом, находилось бы как минимум одно миниатюрное озеро.

Иногда, когда главный герой уже заходил так далеко в своих планах и когда он впервые представлял себя лежащим на полу рядом с недавно достроенным ипподромом и смотрящим вдоль просторов зеленой ткани

окаймленный маленькими белыми колышками, он бы поддался соблазну отказаться от своего проекта.

В такие моменты он, казалось, создал лишь игрушечный пейзаж, место, скорее подходящее для воспоминаний о днях детства, чем для того, чтобы заглянуть вглубь своего сознания, куда дальше, чем он уже видел. Но затем он представлял, как прикрепляет коричневатые голландские шторы к слуховому окну, затем задергивает шторы, защищая от солнечного света, а потом, возможно, отступает в угол комнаты и смотрит на ряды колышков сквозь полузакрытые глаза или даже в бинокль, поднесённый к глазам задом наперёд; и тогда то или иное мелькание в его сознании чего-то, ранее не виденного им, убеждало его продолжить.

Другие люди в квартире наверху, если бы они когда-либо захотели представить себе главного героя в его апартаментах в многоэтажном здании, могли бы увидеть его только пишущим за столом, окруженным полками с книгами.

Вскоре после того, как он рассказал остальным о своей жизни в несуществующем здании, они начали терять интерес к этому дому оргий, как его стали называть. Покер, другие развлечения и даже Чёрные мессы вспоминались редко, хотя иногда образ той или иной молодой женщины на экране телевизора побуждал одного или нескольких молодых людей предаваться воспоминаниям о привлекательности высококлассных девушек по вызову. Главному герою начало казаться, что он остался хозяином дома; чем меньше говорили об этом другие, тем яснее и весомее это представлялось ему самому.

Иногда, когда речь заходила о доме впервые, он много думал о том, как бы защитить свою личную жизнь; и он часто представлял себя одиноким в своих комнатах ближе к вечеру или ранним вечером, стараясь не отвлекаться на какой-нибудь пьяный крик или игривый визг далеко внизу. Поскольку остальные наверху меньше говорили о строительстве нескольких этажей, в его голове иногда становилось так тихо, что он, возможно, испытывал желание спуститься вниз и прогуляться по заброшенному дому.

часовне, пока не вспомнил несколько лихорадочных моментов из какой-то оргии, которую он наблюдал давным-давно.

Главный герой часто тешил себя мечтами о будущем, но его мысленные блуждания по заброшенному монастырю казались ему оторванными от жизни, которую он когда-то себе желал. Пустые комнаты наверху казались более реальными, чем любые декорации из грез; комнаты, казалось, находились на том же уровне бытия, что и то, что он называл своими способностями или качествами; комнаты даже заставляли его чувствовать себя более полноценным и достойным человеком.

Он не был просто наблюдателем мысленного пейзажа. Он быстро понял, что может изменить некоторые детали, оставив их такими, какими он хотел их видеть. Он уже давно хотел расширить ту часть здания, которую считал своей. Его особым желанием было больше слуховых окон, за каждым из которых находилась бы комната, похожая на мансарду. Затем, не прилагая никаких усилий, он, казалось, проходил мимо дверей, одна за другой, по коридору, который он не узнавал. Когда он снова взглянул с территории вокруг здания, на свои покои, ему показалось, что к ним добавилось целое крыло. Его письменный стол и книжные полки, не говоря уже о комнатах, заставленных моделями, теперь находились ещё дальше от основной жилой зоны.

Даже если бы другие молодые люди и высококлассные девушки по вызову все-таки обосновались в здании, он бы вряд ли услышал от них хоть один звук.

Он не спешил звать мастеров. Теперь он подумывал о том, чтобы в нескольких мансардных комнатах устроить ипподром, но полагал, что это нарушит тишину его апартаментов на многие недели, а то и месяцы. Пока что он довольствовался едва уловимыми различиями между комнатами: в одной комнате в щели между половицами всё ещё лежал рыжевато-золотистый волос, оставшийся с последних дней перед отъездом последней жительницы дома в родительский дом, расположенный далеко в глубине страны; в другой комнате волосы, если бы он мог их заметить, были бы чёрными; окно ещё одной комнаты было единственным во всём здании.

где человек, смотрящий в солнечный день, мог заметить редкую далекую вспышку света на лобовом стекле автомобиля и мог понять, как далеко находится ближайшая главная дорога.

(По-видимому, главный герой переместил здание силой своего воображения или невероятным усилием воли; читатель помнит, что оригинал многоэтажного здания находился на той или иной улице небольшого городка.) Некоторые комнаты отличались друг от друга лишь настроением, которое охватывало главного героя после того, как он входил внутрь и закрывал за собой дверь. Возможно, мимолетный взгляд на далёкую сельскую местность, мелькнувший у него краем глаза, напоминал ему Тасманию или Новую Зеландию, хотя он никогда не бывал ни там, ни там.

Возможно, он чувствовал себя слабым и глупым, будучи взрослым, и всё ещё придумывать замысловатые игры с раскрашенными игрушками. С другой стороны, возможно, он чувствовал, что его жизнь – это целое: образы, которые поддерживали его в детстве, могли придать ему ещё больше смысла в дальнейшей жизни. Это последнее чувство иногда сопровождалось образом старика, смотрящего на берег озера или болота, где тихая волна разбивается о заросли камыша. Оригиналом изображения была фотография психиатра К.Г. Юнга, когда-то появившаяся на обложке журнала « Time» . Главный герой прочитал длинную статью, сопровождавшую фотографию. Он не смог понять теории знаменитого психиатра, но он, главный герой, никогда не забывал, что читал о том, как психиатр, будучи стариком, решил снова поиграть в свои любимые детские игры в надежде узнать о себе что-то ценное.

Главный герой чаще всего представлял себе многоэтажное здание в будние вечера, когда он оставался один в своей съёмной комнате и пытался писать стихи или прозу. Вместо того, чтобы написать то, что собирался, он рисовал план верхнего этажа своего крыла дома и пытался решить, в какой из комнат

там будет комната, где он будет сидеть за своим столом, решая такие вопросы, как форма каждого из образцовых ипподромов, вид пейзажа, который следует изобразить в виде фрески позади каждого ипподрома, и должно ли каждое слуховое окно быть выполнено из витражного стекла, и если да, то каковы должны быть цвета и рисунок стекла.

Я только что пересмотрел несколько предыдущих страниц этого художественного произведения и обнаружил, что начал писать о главном герое так, словно он и есть главный герой этого произведения. Я даже начал писать так, словно всё ещё пишу произведение, которое я остановил более пятнадцати лет назад, в тот шумный день, о котором я уже упоминал. Я впал в то же замешательство, в которое впадал сам главный герой, садясь за то или иное произведение, но вместо этого начал писать о здании, уже покинутом теми, кто его задумал.

Стоит упомянуть ещё одну деталь из размышлений главного героя о верхних комнатах многоэтажного здания. Будучи ребёнком, он слышал по радио по субботам днём множество названий скаковых лошадей ещё до того, как увидел хотя бы фотографию ипподрома, и задолго до того, как увидел хоть какое-то изображение скаковых мастей.

Слушая радио, он, конечно же, знал, что где-то далеко скачет несколько лошадей, но в его сознании возникал ряд образов, связанных только со звуками их имён. Он слушал трансляции скачек, когда ещё едва мог читать простые слова, поэтому такие имена, как Хиатус, Латани, Ицена и Агрессор, не имели для него никакого значения. Со временем он узнал, что означает большинство таких слов, но никогда не забывал, как эти слова на него повлияли. Например, имя Хиатус вызвало в его воображении образ серо-чёрной птицы, борющейся с ветром высоко в небе. Имя Латани вызвало у него родинку, похожую на маленькую чёрную бусинку, на подбородке молодой женщины с оливковой кожей. Имя Ицена вызвало в его сознании и образ, и звук: образ

длинное платье из серебристой ткани и шуршание платья по белому мраморному полу. Услышав имя «Агрессор», он увидел серо-коричневый склон крутого железнодорожного полотна, мокрый от дождя. Позже, в молодости, часто посещая скачки, он сохранил интерес к кличкам лошадей и радовался успехам лошадей с кличками, которые звучали хорошо или несли в себе богатую образность. Позже он не мог представить себе зелёное сукно на полу под слуховым окном, не услышав в голове одно или несколько имён, подходящих для скаковой лошади. Поэтому, услышав эти имена, он часто отказывался от того, чтобы моделисты строили белые ограждения и приводили в движение скользящих лошадей и кукол-жокеев. Звучание того или иного имени в его сознании часто обозначало не просто раскрашенную игрушку и даже не настоящую, напрягающуюся, уставившуюся скаковую лошадь, а сгусток того, что он мог бы назвать сжатым ментальным образом или, используя это слово в сугубо его собственном смысле, смыслом. И когда он ощутил присутствие в своём сознании подобного смысла, ему захотелось не смотреть на скользящих по зелёному сукну фигурных лошадей, а пойти, казалось бы, в противоположном направлении: поискать, если возможно, за мысленным пейзажем дальнейшие декорации, которые там должны были быть: дальнейшие ипподромы и лошадей, которые там скакали, с именами, которые он уже слышал в своём воображении. Но для таких поисков ему понадобятся бумага, ручки, письменные принадлежности. Мысленно он вернулся к своему столу среди книжных полок. Чердачные помещения пока пустовали. Если бы к нему на какое-то время заглянул молодой человек или высококлассная девушка по вызову, он, возможно, снова почувствовал бы то же смущение, которое порой испытывал, признаваясь, что большую часть свободного времени проводит за столом и пишет о жизни невидимых персонажей в невидимых местах, но зато ему не придётся объяснять, почему он в последнее время обратился к состязаниям невидимых лошадей и жокеев на невидимых ипподромах.

Если бы у главного героя были свои любимчики среди невидимых скаковых лошадей, один из них носил бы имя Король-в-Озере.

На ум пришёл бы образ человека, лежащего на дне озера с чистой водой. Возможно, этот человек был мёртв или просто спал.

За десять лет до того, как подобный человек в подобии озера впервые явился главному герою, он часто читал стихотворение «Забытый водяной» Мэтью Арнольда. Впоследствии, всякий раз, когда он вспоминал, что читал это стихотворение, он вспоминал кажущийся звук колоколов, падающих вниз по воде, и кажущийся вид некоего здания по соседству с озером. Здание было из белых досок с башней, на которой качались оранжево-золотые колокола. Пока он, казалось, слышал под водой звук кажущихся колоколов, главный герой видел образ вида, который мог бы явиться человеку, лежащему на дне озера с чистой водой. В центре вида находилась зона бледно-голубого неба. По обе стороны от этой зоны тянулась узкая полоса тёмно-зелёного цвета. Каждая полоса была частью берега озера, где росли трава и заросли камыша. Если бы главный герой когда-нибудь захотел придумать набор невидимых гоночных цветов для коня по кличке Король-в-Озере, то ему наверняка пришли бы в голову цвета бледно-голубой и темно-зеленый.

Невидимый ипподром, как и видимый, мог быть лишь деталью на переднем плане далеко простирающегося невидимого ландшафта. Главный герой мог бы предположить, что не способен постичь истинные масштабы такого ландшафта или сложность его деталей, если бы не понял с самого начала, что ландшафт существует лишь в потенциале; он был зашифрован в том, что ему ещё предстояло прочитать или написать в своих апартаментах на втором этаже многоэтажного здания.

Таким образом, главному герою не требовалось никакой особой способности, чтобы вспомнить такую деталь, как имя владельца скаковой лошади, которая должна была нести бледно-голубой и тёмно-зелёный цвета в одном или нескольких забегах, которые должны были состояться в его, главного героя, со временем в многоэтажном здании. Главному герою просто пришла в голову информация о том, что фамилия упомянутого персонажа — Гласс.

и что инициалы перед его именем в скаковых книгах и справочниках должны быть GG для имен, данных лично Джервейсу Грэму или, возможно, Гэри Гренфеллу. Если бы я мог представить себе главного героя, намеренно выбравшего фамилию для своего главного героя, то я мог бы восхищаться главным героем за его проницательность; за то, что он, по-видимому, осознает схему образов, так сказать, в художественном произведении, в котором он сам является не более чем персонажем. Но персонаж с фамилией Гласс имеет тот же тип существования в сознании главного героя, как этот персонаж имеет в моем собственном сознании. Подобно сотням владельцев, тренеров и жокеев, которые посещают тот или иной невидимый ипподром, персонаж по имени Г. Г. Гласс всегда существовал в потенциальности, ожидая появления своего имени в тексте, подобном этому.

Там, где я сижу и пишу эти строки, ипподром часто описывают как место, где люди любого ранга соревнуются на равных: где магнату, возможно, придётся наблюдать, как его дорогостоящую лошадь обгоняет на прямой лошадь немодной породы, принадлежащая синдикату барменов. Пока я писал предыдущий абзац, меня осенило представить себе состязание на каком-то невидимом ипподроме между невидимыми скакунами бледно-голубого и тёмно-зелёного цветов GG.

Стекло и невидимая скаковая лошадь, несущая мои собственные цвета, как будто автор художественного произведения иногда потенциально существует, ожидая появления своего имени в тексте, подобно тому, как его мог бы написать невидимый персонаж, упомянутый в невидимом тексте. Появление моей собственной скаковой лошади по ту сторону моего вымышленного текста, возможно, показало бы мне нечто из того, на что я надеялся в детстве, когда хотел увидеть мир сквозь цветное стекло, в которое я часто смотрел.

Действие небольшой части моей незаконченной книги разворачивалось в старом деревянном строении позади дома из серого песчаника, окружённого с трёх сторон преимущественно ровной и безлесной травянистой местностью. С другой стороны дома располагалось несколько голых пастбищ. За этими пастбищами виднелись вершины скал.

Заросший кустарником. За вершинами скал простирался Южный океан. Старое деревянное строение – всё, что осталось от деревянного дома, который был заменён домом из серого песчаника более чем за двадцать лет до рождения главного героя. В доме из серого песчаника жили родители и четверо неженатых братьев и сестёр отца главного героя. Когда главный герой впервые посетил дом летом седьмого года своей жизни, жильцы уже давно использовали старое деревянное строение как склад или свалку для ненужной мебели и вещей.

Главный герой посещал дом из серого песчаника несколько раз в течение лет, пока ему не исполнилось десять лет, когда умер отец его отца, а дом и окружающие его пастбища были проданы. В какой-то момент каждого визита в дом мать велела главному герою выйти на улицу поиграть. Затем главный герой отправлялся на поиски младшей сестры отца, которая почти всегда была занята на кухне или в прачечной. Он просил у сестры отца, которая была его младшей тетей, разрешения зайти в старое деревянное здание и включить граммофон, который там стоял. Его младшая тетя всегда давала разрешение, но напоминала ему быть осторожным с граммофоном и пластинками, которые, как она выразилась, принадлежали ей в молодости. (Главный герой считал свою тетю человеком средних лет или даже старой, хотя ей было около тридцати пяти.) Граммофон, как его называли, был не более чем проигрывателем и усилителем в переносном футляре. В ящике неподалёку лежало больше двадцати пластинок из какого-то глянцево-чёрного материала. Пластинки были хрупкими, а некоторые из них треснули или откололись ещё до того, как главный герой впервые взял их в руки. Сбоку от граммофона находилась ручка, которую приходилось крутить много раз, прежде чем пластинка заиграла. По-видимому, проигрыватель приводился в движение скрытой пружиной, хотя главный герой никогда не интересовался подобными вещами.

Главный герой бережно обращался с граммофоном и пластинками, хотя и не мог поверить, что его тётя ценит их или когда-либо снова будет ими пользоваться. Он предположил, что она потеряла к ним интерес, став старше. Позже, узнав больше о своей младшей тёте, главный герой предположил, что она выбросила граммофон и пластинки за год до его зачатия, то есть в год, когда тётя готовилась стать послушницей в монашеском ордене; что она спрятала в старом деревянном здании не только граммофон и пластинки, но, возможно, и другие предметы, которые показались ей легкомысленными и отвлекающими после того, как она решила вести простую, размеренную жизнь в двухэтажном или более доме.

Все записи содержали песни, популярные в США в конце 1920-х годов.

Лишь немногие из них пришлись по душе главному герою, и он играл их неоднократно.

Звук был, как он выразился, скрипучим, и многие слова были неразборчивы, но он слышал достаточно, чтобы почувствовать то, что надеялся почувствовать, слушая музыку: ощущение, будто незнакомый ему человек, находящийся в желанном далеком месте, желает оказаться в месте еще более далеком. Песня, которую он чаще всего исполнял, называлась «O, Dem Golden Slippers» и исполнялась тремя или четырьмя мужчинами.

Главный герой так и не смог разобрать слова песни. Единственными словами, которые он узнал, были слова из названия, которые часто пелись в припеве. Он предположил, что певцы – несчастные люди, а их песня – какая-то жалоба. Даже при ярком солнце старое деревянное здание было освещено лишь тускло, поскольку перед двумя маленькими окнами было свалено много разваленной мебели. Пластинка, которую чаще всего проигрывал главный герой, имела ярко-желтую этикетку в центре. Слова на этикетке были напечатаны черным. Даже когда ровная, поросшая травой местность вокруг была залита ярким солнцем, главный герой мог представить себя сидящим в темноте, слушая граммофон. Он любил смотреть сначала на вращающуюся черную пластинку, а затем на…

желтый центральный круг, а затем на темное размытое пятно слов на внутреннем желтом круге.

Среди образов, представших главному герою, пока он смотрел на тёмное пятно, которое раньше было печатными словами, были и такие, которые выстраивались так, словно иллюстрировали ему смысл непонятных слов песни, звучавшей с вращающейся пластинки. Самым примечательным из этих образов была пара туфель из полупрозрачного стекла цвета от оранжевого до золотистого.

Как он понял, туфли принадлежали молодой особе, проживавшей в двухэтажном доме. Несчастные мужчины, возможно, были бывшими слугами отца этой особы. Мужчин выслали из двухэтажного дома после того, как отец особы заподозрил, что они влюбились в его дочь.

В дни, когда солнце за пределами старого деревянного здания светило особенно ярко, главный герой иногда отводил взгляд от чёрно-жёлтых пятен, слушая непонятные слова песни, название которой когда-то должно было стать заглавием длинной и сложной художественной книги. В такие дни главный герой смотрел в сторону одного из двух маленьких окон старого деревянного здания. Он смотрел в надежде увидеть там скопление пылинок, которые он иногда видел кружащимися или дрейфующими в луче солнца.

Иногда, пока на проигрывателе граммофона крутилась пластинка и пока в старом деревянном здании звучали дрожащая музыка и голоса, скопление пылинок, казалось, предвещало что-то.

Песня всегда звучала как жалоба. Ничто в словах или музыке не рождало надежды. Всё, что было потеряно или далеко, навсегда останется таковым. Молодая женщина, обладательница туфель из оранжево-золотистого стекла, не выходила из своей комнаты в двухэтажном или более доме. Но жёлтые точки продолжали кружиться или дрейфовать в луче света ещё долго после того, как песня закончилась.

закончился. Движение пятнышек заставило главного героя задуматься о сдерживаемой энергии или о смысле, ожидающем своего выражения. В любой момент жёлтые пылинки могли вырваться из своего, казалось бы, бесцельного строя и расположиться совершенно иначе; возможно, они даже образовали бы набор знаков, требующих прочтения.

Родители главного героя не позволяли ему в детстве посещать скачки вместе с отцом. Родители надеялись уберечь мальчика от поступков отца, который год за годом проигрывал крупные суммы денег букмекерам. Когда, наконец, главный герой впервые посетил скачки, ему было шестнадцать лет, и он был в компании младшего брата отца. Пока лошади кружили за барьером, прежде чем их вызвал стартер на первую скачку на первой скачке, которую посетил главный герой, движение лошадей напомнило ему кружение и дрейф пыли в старом деревянном здании, где он в детстве слушал граммофон своей младшей тети.

Тот или иной раздел книги, который я не дописал, включал бы описание некоторых подробностей, явившихся главному герою после инъекции ему дозированного количества вещества, известного ему под названием псилоцибин. Раздел начинался бы с описания обращения главного героя к врачу-специалисту в надежде узнать, почему он, главный герой, оказался неспособен писать стихи или прозу, или убедить какую-то молодую женщину стать его девушкой. Ниже приводится краткое изложение других событий, которые могли бы быть описаны в этом разделе.

Главный герой несколько месяцев консультировался с врачом-специалистом, после чего тот предложил главному герою остаться на ночь в некоей частной больнице, пока на него действует псилоцибин. Так случилось, что в один из упомянутых месяцев главный герой впервые встретился с молодой женщиной, которая впоследствии стала его девушкой, а затем…

Она всё ещё жила в комнате того же двухэтажного дома, где жили главный герой и ещё двое, и которая впоследствии снова стала женой главного героя. Случилось так, что в другой из упомянутых месяцев главный герой написал первые заметки к стихотворению, которое спустя несколько лет стало его первым опубликованным стихотворением. Несмотря на события, произошедшие в упомянутые месяцы, главный герой продолжал консультироваться с врачом-специалистом, чтобы он, главный герой, мог испытать действие вещества, которое, как утверждалось, меняет восприятие человека.

Частная больница, упомянутая в предыдущем абзаце, представляла собой двухэтажное здание в восточном пригороде Мельбурна. Главного героя проводили в небольшую комнату на верхнем этаже. В комнате находились только односпальная кровать, прикроватная тумбочка, шкаф и стул. Шторы на окне были задернуты, чтобы не пропускать послеполуденный свет. На шторах отражались тени от верхних ветвей дерева в огороженном стеной саду рядом со зданием. Главному герою пришлось переодеться в пижаму и лечь в кровать, прежде чем врач-специалист введет ему, главному герою, в кровь отмеренную дозу упомянутого ранее вещества. Вскоре после инъекции главный герой увидел в своем сознании первое из серии красочных образов, которые появлялись у него в течение нескольких часов.

Первое из упомянутых выше изображений состояло из зон красного, синего, жёлтого и зелёного, образующих замысловатые узоры или рисунки. Если бы главный герой узнал очертания людей или предметов среди этих узоров или рисунков, он мог бы предположить, что рассматривает окна и витражи в каком-то гигантском соборе. Вместо этого он предположил, что это были незнакомые детали сущности, которую он привык считать собой, как будто он стоял перед источником света настолько мощного, что тот проецировал на какую-то поверхность рядом сильно увеличенные изображения своего мозга или нервов.

(Несколько дней спустя он вспомнил определенные цветные пятна, которые появились на темной поверхности ковра, где он играл ребенком со своей коллекцией стеклянных шариков. Он часто размещал один за другим полупрозрачные шарики так, чтобы солнечный свет создавал пятно тусклого цвета в тени шарика. После того, как он узнал из прочитанного слово « сущность» , он стал думать, что цветное пятно раскрывает сущность шарика.)

Позже главному герою показалось, что он стоит в углу огороженного стеной сада рядом с двухэтажной больницей, только растения и дорожки были теми же, что он видел в детстве, когда посещал каменный дом, где жили неженатые братья и сестры отца с родителями. Из-под куста в противоположном углу сада какое-то маленькое существо, казалось, подавало ему знаки. То, что он увидел, было серией крошечных вспышек, и всё же впоследствии он использовал слово « мигание» для описания этого зрелища. Он понял, так же, как он, казалось, понимал некоторые вещи в своих снах, что существо под кустом было одним из видов жуков, наводнивших сад вокруг упомянутого выше каменного дома. От сестёр отца он научился называть жуков солдатами. Жуки . Он восхищался надкрыльями жуков, темно-коричневыми с оранжево-желтыми отметинами, но, услышав от своих тетушек, что жуки повреждают многие растения в их саду, он убивал всех жуков, которых видел, и впоследствии заслужил похвалу от своих тетушек, когда рассказывал им, сколько их он убил. Жуков было легко убить, особенно те многочисленные пары, которые двигались менее проворно, потому что были соединены задними лапами. Он искал их, чтобы увеличить свой счет. Только спустя несколько лет он узнал, что эти пары спаривались. Видя сигналы, которые он позже описал как подмигивание , главный герой понимал, что отправитель сигналов делится с ним некими тайными знаниями, хотя он, главный герой, не мог сказать, в чем заключались эти знания; видя упомянутые сигналы, главный герой понимал

также что отправитель сигналов был к нему благосклонен; и вскоре после того, как он впервые заметил эти сигналы, главный герой понял, что отправителем сигналов был Бог – не символ Бога или проявление Бога, а всемогущее существо, к которому он, главный герой, обращался в своих молитвах в ранние годы и часто пытался мысленно обратиться. Бог был не более и не менее как изображением жука с оранжево-жёлтыми отметинами на тёмно-коричневом надкрылье в уголке сада образов в его, главного героя, сознании.

Всё время, пока он лежал в верхней комнате, главный герой пребывал в беззаботном расположении духа. Очутившись в присутствии Бога, главный герой обратился к Богу с бессловесным посланием, которое, казалось, мог передать во сне. Суть послания заключалась в том, что между Богом и главным героем не должно быть никаких обид. Затем мерцание или подмигивание надкрыльев бога-жука прекратилось. Главный герой больше не мог различить ни оранжево-жёлтых отметин, ни каких-либо других деталей в тени под кустом. Он понял, что его вежливо отпустили; что между Богом и ним самим не о чем говорить; что ему следует предоставить Богу заниматься своими делами, пока он, главный герой, продолжает пытаться писать стихи или прозу.

Пока главный герой лежал в верхней комнате больницы, образы, представшие ему, не имели очевидного порядка. Он всегда представлял себе, что образы в его сознании расположены примерно так же, как названия посёлков располагаются на картах преимущественно равнинной местности, и что эти образы связаны чувствами, подобно тому, как названия посёлков соединяются линиями, обозначающими дороги. Всякий раз, когда образ впервые появлялся перед ним в верхней комнате, он словно появлялся из-за той или иной детали предыдущего изображения, словно он непрерывно двигался к кажущемуся фону иллюстрации без видимого горизонта. Иногда перед появлением образа он на мгновение чувствовал, что его сила предшествует ему. А иногда

Образ был бы всего лишь деталью, хотя его обыденный ум, если можно так выразиться, всегда осознавал нераскрытое целое. Он осознавал, например, что некое размытое изображение жёлто-зелёной ткани, увиденное крупным планом, было деталью изображения младшей сестры его отца, какой она явилась ему, когда он был ещё младенцем. За мгновение до появления в верхней комнате образа жёлто-зелёной ткани он почувствовал себя объектом сильной привязанности. Из этого, а также из образа жёлто-зелёной ткани он понял, что в детстве его, возможно, тепло и часто, обнимала, возможно, его младшая тётя, та, что когда-то пыталась жить монахиней в многоэтажном доме. Как ни странно, как ему позже показалось, в верхней комнате его не посетил ни один из его родителей. У него никогда не было оснований полагать, что родители не любили его, и тем не менее он не встретил ни одного образа ни одного из родителей среди образов, представших его взору, когда он заглянул в свою сущность, как он мог бы ее назвать.

В кратком отрывке из незаконченного художественного произведения излагались бы события, изложенные в трех следующих абзацах.

С самого раннего детства главный герой привык воспринимать свой разум как место. Конечно, это было не одно место, а место, вмещающее в себя другие места: обширный и разнообразный ландшафт. Иногда он осознавал, что по ту сторону его ментальной страны могут существовать горные хребты, быстрые реки и даже, возможно, океан, но подобные вещи его не интересовали. Он никогда не мог представить, что ему наскучат те места, которые ему больше всего нравились. Эти места, казалось, представляли собой обширные пейзажи преимущественно ровной, поросшей травой местности с рядами деревьев, которые, казалось, всегда виднелись вдали. Местность орошалась несколькими неглубокими ручьями и болотами, которые летом в основном пересыхали. Дома стояли далеко от дороги, некоторые были двухэтажными. Внутреннее убранство домов было ему мало знакомо, хотя он иногда размышлял о содержании книг в некоторых из них.

библиотеки или сюжеты картин в некоторых коридорах или гостиных, как будто он мог узнать из той или иной страницы или из фона той или иной картины какую-то тайну, имеющую для него большое значение.

У отца главного героя было семеро двоюродных братьев и сестер, которые выросли в семье бедного фермера-издольщика и его жены на юго-западе Виктории. Дети, как мальчики, так и девочки, работали вместе с родителями до и после школы в доильном зале. В подростковом возрасте братья и сёстры работали полный рабочий день на своих родителей или на других фермах. Только двое из семи вступили в брак. Остальные, две женщины и трое мужчин, всю жизнь прожили под одной крышей. Благодаря упорному труду и бережливости неженатые братья и сёстры разбогатели. Когда главный герой был ещё маленьким ребёнком, братья и сёстры владели большим пастбищем вдали от прибрежного района, где они провели своё детство. В какой-то день в начале 1940-х годов родители взяли главного героя с собой на посещение большого пастбища. Ему ещё не было четырёх лет, и впоследствии он помнил лишь некоторые подробности этого визита.

Большое пастбище находилось в преимущественно травянистой сельской местности, которую более века занимало небольшое количество семей, известных своим богатством. Участок, принадлежавший братьям и сестрам, ранее принадлежал одной из таких семей. Дом на этом участке был скопирован с какого-то другого дома в Англии. Дом состоял из двух этажей и башни, возвышавшейся над вторым этажом. В какой-то момент во время посещения пастбища главного героя привела на вершину башни младшая из кузин его отца. (Много позже он предположил, что заранее умолял родителей отвести его на вершину башни.) Его проводница провела его за руку по винтовой лестнице в башне. На вершине лестницы находилось что-то вроде балкона, как позже вспоминал главный герой, но

Вокруг балкона шла стена из камней или кирпичей, слишком высокая для того, чтобы главный герой мог видеть сверху. Его проводник опустился на колени или присел и поднял его под мышки, чтобы он мог видеть вид. Некоторое время спустя, вероятно, он забыл все детали, которые мог заметить в виде с башни, представлявшем собой преимущественно ровную, поросшую травой местность с рядами деревьев посередине и вдали. Однако впоследствии он так и не забыл, что, глядя вдаль, он опирался на изменчивые очертания первой женской груди, к которой, как он потом помнил, прислонялся.

В коридоре дома на большом пастбище стоял деревянный постамент, на котором находился купол из прозрачного стекла, под которым на ветке сидел попугай. Главный герой с самого начала знал, что попугай был законсервированным телом мертвой птицы, но ему хотелось рассмотреть цветные перья вблизи. Он изучал иллюстрации попугаев в книге, принадлежавшей младшему брату его отца, но он никогда не видел настоящую птицу. Как только молодая женщина повела его вниз с башни на большом пастбище, он попросил ее умоляющим голосом отвести его к попугаю, чтобы он мог рассмотреть его через стекло. Затем молодая женщина провела главного героя в коридор двухэтажного дома, где она позже проживет незамужней сорок лет со своими четырьмя неженатыми братьями и сестрами; она подняла стеклянный купол с чучела останков живого попугая; затем она наблюдала с явным одобрением, как он провел пальцами по одной за другой полосе перьев на чучеле

— через светло-зеленый, темно-синий и бледно-желтый.

Тот или иной раздел моего так и не завершенного художественного произведения начинался бы с сообщения о том, что главный герой в последние месяцы обучения в средней школе решил, что Бог призвал его стать католическим священником.

Главный герой любил наблюдать изнутри через оконное стекло, как дождевая вода падает на него или стекает по нему снаружи. Он

Он наблюдал за этим в своём классе на первом этаже двухэтажного здания в дождливый день за четыре месяца до выпускных экзаменов, так называемых вступительных экзаменов. Он был уверен, что сдаст их и получит так называемую стипендию Содружества, которая позволит ему изучать гуманитарные науки в университете. После этого, как он предполагал, он год проработает учителем в средней школе. Он был равнодушен к так называемой карьере. Он хотел лишь получать сносную зарплату и иметь возможность по вечерам и выходным писать стихи и, возможно, прозу. Он смотрел на дождь в окно своего класса, словно оно выходило на улицу, параллельную главной, в каком-нибудь большом городке в сельской местности Виктории в один из многих лет, когда он будет преподавать английский язык и историю в средней школе этого большого города и жить холостяком в отдельной квартире на верхнем этаже так называемого делового здания недалеко от центра города. Даже когда окно не было залито дождём, человек, живший за ним, не мог видеть дальше ближайших зданий. Он понимал, что большой город окружён преимущественно ровной травянистой местностью с редкими деревьями, но считал, что сможет написать более ценные стихи или прозу, если не будет видеть горизонт в любом направлении. В течение четырёх лет, прежде чем он сможет наблюдать за дождём, стекающим по окну комнаты на втором этаже, расположенной недалеко от центра большого города, как понимал главный герой, ему придётся общаться с молодыми людьми, как мужчинами, так и женщинами, в университете. В какой-то момент в течение этих лет он мог решить сблизиться с той или иной молодой девушкой в надежде, что они с ней позже будут встречаться, как говорится, а ещё позже, возможно, даже станут парнем и девушкой.

Я бы сообщил в своем заброшенном произведении, что главный герой, наблюдая за каплями дождя по окну своего класса, предпочел бы быть уже пожилым человеком, вспоминающий

определенные события или даже сожаление о том, что определенные события так и не произошли, вместо того, чтобы оставаться молодым человеком, готовящимся пережить эти события.

В какой-то момент дождливого дня главный герой наверняка просматривал определённую брошюру из коллекции брошюр, выставленных в задней части класса, так что я бы сообщил об этом, если бы продолжил свою брошенную работу. Главный герой и раньше часто замечал эти брошюры, но никогда в них не заглядывал. В течение нескольких месяцев после этого он подозревал, что его побудило заглянуть в них то, что он называл вмешательством Божественного Провидения. Каждая из брошюр в коллекции была призвана убедить молодых людей подать заявку на обучение в священники или миряне в том или ином религиозном ордене. Брошюра, которую просматривал главный герой, содержала как текст, так и иллюстрации.

На нескольких иллюстрациях изображено двухэтажное здание. Из одной из них главный герой узнал, что здание окружено, по крайней мере, с трёх сторон преимущественно ровной, поросшей травой местностью, местами с деревьями. Из подписей под иллюстрациями главный герой узнал, что в здании размещается послушник определённого религиозного ордена; место, где молодые люди проходят обучение в качестве послушников ордена в течение первого года после вступления в орден. Короче говоря, как я уже сообщал в предыдущей части настоящего произведения, главный герой моего заброшенного произведения решил подать заявление о вступлении в религиозный орден до того, как прочитал текст брошюры, изданной орденом. Иллюстрация, на которую смотрел главный герой, принимая решение, представляла собой изображение интерьера комнаты, подобной той, что занимали все послушники ордена. Комната была обставлена кроватью, столом, стулом и шкафом. Стол был расположен таким образом, чтобы сидящий за ним смотрел в окно комнаты. Учитывая, что вид из окна, изображенного на рисунке, представлял собой вид исключительно на небо, главный герой предположил, что комната находится на верхнем этаже двухэтажного здания. Вскоре после того, как он это предположил, главный герой увидел в своём

в его воображении возник образ дождя, стекающего по окну, из которого открывался вид на район Риверина в Новом Южном Уэльсе.

Наблюдая в своем воображении за картиной капающего дождя, главный герой моего частично завершенного художественного произведения с удовольствием предполагал, что он нашел способ жить в верхней комнате двухэтажного здания без необходимости сначала поступать в университет, где ему, возможно, пришлось бы тратить время на изучение книг, не представляющих для него интереса, или на подготовку к свиданию с той или иной молодой женщиной.

За шесть месяцев до упомянутого дня дождя, за два дня летних каникул, главный герой прочитал все триста с лишним страниц книги Томаса Мертона «Избранное молчание» , изданной в Лондоне издательством «Холлис и Картер» в 1954 году, но впервые опубликованной в США несколькими годами ранее. Главный герой никогда не слышал ни об этой книге, ни об её авторе до того, как получил её в качестве приза в конце предпоследнего года обучения в школе, и несколько раз, читая её, он предполагал, что книга попала к нему в руки благодаря вмешательству Божественного Провидения. Избранное «Тишина» — автобиография Томаса Мертона, который был учителем и поэтом, прежде чем стать монахом в цистерцианском монастыре в США.

Мертон был готов отказаться от писательской деятельности, когда поступил в монастырь, но его начальство разрешило ему писать стихи, а позднее поощряло его писать эссе, собирать их и публиковать.

(Главный герой этого не знал, но несколько лет назад из биографии Томаса Мертона я узнал, что гонорары за его книги стали главным источником дохода для монастыря и что их автор часто был освобожден от соблюдения правил монастыря и ему было разрешено, когда он того желал, жить одному и продолжать свою работу в так называемом скиту, который представлял собой дощатый домик в роще на территории монастыря.) После того, как он прочитал книгу, главный герой навел справки и узнал, что у ордена цистерцианцев есть

монастырь в Австралии, но он был разочарован, когда обнаружил, что монастырь находится в холмистой местности всего в тридцати милях от Мельбурна.

Монастырь с послушничеством в районе Риверина был основан в Италии в XVIII веке благочестивым итальянским священником, о чём главный герой узнал из брошюры, убедившей его вступить в орден. Как священники, так и миряне ордена носили чёрную сутану и чёрный плащ. И на сутане, и на плаще на левой стороне груди были вышиты алые знаки отличия. Особой задачей ордена в Австралии было посещение приходов один за другим и проведение там миссионерской работы, что уже описывалось в другом месте этого произведения. Когда священники не были заняты миссионерской работой, они вели строго упорядоченную жизнь в том или ином монастыре ордена. Это очень нравилось главному герою. Он не желал жить приходским священником в каком-нибудь пригородном или сельском монастыре под надзором прихожан. Даже работая в миссии, он с нетерпением ждал возвращения в монастырь и работы над своим новым стихотворением.

Главному герою было нелегко уговорить родителей разрешить ему поступить в округ Риверина вместо университета. Всякий раз, когда родители напоминали ему о преимуществах университетского образования, главный герой мысленно повторял отдельные фразы из стихотворения «Учёный-цыган» Мэтью Арнольда. Он повторял эти фразы, чтобы яснее увидеть связь между собой и главным героем стихотворения. Для главного героя моей неоконченной повести округ Риверина был бы уединённым местом, которое предпочитали учёные-цыгане: одинокие пшеничные поля и заросший речной берег. Плащ, в который кутался учёный-цыган, был похож на чёрный плащ, который носил главный герой, будучи послушником, отрешённым от мира. Однако самая поразительная связь была отмечена в примечании, предваряющем стихотворение. Молодой человек, вдохновивший его на написание стихотворения, тот самый, который бросил университет и связался с цыганами, утверждал, что…

обнаружил, что цыгане могут творить чудеса силой воображения, и решил изучить их искусство.

Когда родители главного героя дали ему разрешение вступить в религиозный орден священников, они были покорены его кажущейся искренностью и благочестием, или так мог предположить читатель моего незаконченного рассказа. Конечно, в течение недель после упомянутого ранее дождливого дня у него развилось острое желание вступить в религиозный орден по своему выбору. Однако больше всего он жаждал не проповедовать или служить другим, а заботиться о собственном спасении, как он бы выразился. И всякий раз, когда он думал о том, чтобы заняться этим, он представлял себя в будущем читающим или пишущим за столом в комнате наверху, или стоящим на коленях в часовне, или стоящим перед алтарем с закрытыми глазами и склоненной головой.

Даже в последние недели перед отъездом в округ Риверина для обучения на священника главный герой не испытывал сильной привязанности к персонажам, которых он знал как Бога, Иисуса, Богоматерь, ангелов и святых. Даже когда он сказал родителям, что призван Богом к священству, он не чувствовал, чтобы вышеупомянутые персонажи испытывали к нему какую-либо сильную привязанность. Он чувствовал, что эти персонажи далеки от него и, возможно, пока безразличны к нему, но готовы благосклонно относиться к нему, если он окажется их достойным. Это потребовало бы от него гораздо большего, чем просто добродетельная жизнь или чтение молитв. Его становление достойным требовало от него видеть дальше, чем видят большинство людей; видеть места, где бы они ни находились, где персонажи наиболее отчетливо проявляли себя; осмелиться даже увидеть самих персонажей такими, какими они видели друг друга.

Главный герой был ещё совсем мальчишкой, когда отправился в Риверину, но намеревался стать поэтом или, может быть, прозаиком, а также мистиком. Он встретил слово «мистик» в чтении и истолковал его по-своему. Он не понимал

Лишь спустя несколько лет его представления о молитве и медитации почти не отличались от его представлений о писательстве. Писатель пытался найти в глубине своего сознания тему, достойную поэзии; мистик пытался узреть Бога или небеса. (Главный герой, отправляясь в район Риверина, не признал бы, что то, что мистик увидел или надеялся увидеть, было образом или образами в его воображении.) Повседневные дела главного героя, пока он жил в двухэтажном здании в районе Риверина, не стали бы частью моего заброшенного художественного произведения. Он прожил в этом здании двенадцать недель, прежде чем вернуться в Мельбурн и устроиться на должность церковного служащего, так называемого, в многоэтажном здании. Пока он жил в двухэтажном здании, он, казалось, был принят семью юношами, его товарищами-послушниками, и священниками, которые были его наставниками и духовным наставником. Этот последний человек, казалось, даже был разочарован, когда главный герой объявил, что хочет покинуть двухэтажное здание, хотя тот и не настаивал на том, чтобы он остался.

Главный герой, живя в двухэтажном здании, написал лишь несколько заметок к стихотворению. Послушники строго следовали уставу монашеского ордена; распорядок дня не оставлял ему времени на поэзию. Несколько раз во время своего пребывания главный герой задумывался, не лучше ли было бы ему как поэту вступить в цистерцианский орден, хотя их монастырь находился в холмистой местности недалеко от Мельбурна. Что касается его стремления к мистицизму, то ему достаточно было закрыть глаза на хорах часовни, и ему являлись многочисленные образы. Но его разочаровывала их простота и то, что они, казалось, были заимствованы из иллюстраций на иконах, которые были у него в детстве, или из сюжетов витражей, которые он разглядывал в детстве. Лишь однажды, ближе к концу своего пребывания в двухэтажном здании, ему показалось, что он увидел некие образы, происхождение которых не мог легко объяснить. Он взялся за амбициозную задачу. Он…

С раннего возраста он понимал, что церемония мессы – это жертвоприношение, угодное Богу и располагающее Его к участникам церемонии. Но он никогда не понимал технических деталей, если можно так выразиться, жертвоприношения: кто или что приносится и каким образом; почему это приношение должно было умилостивить Бога.

В часы, отведённые для так называемого духовного чтения, главный герой искал ответы в книгах по теологии, но находил лишь неопределённость. Даже Фома Аквинский, считавшийся величайшим из теологов, был вынужден признать, что точный механизм жертвоприношения мессы остаётся тайной.

Однажды утром, в последнюю неделю своего пребывания в двухэтажном здании, главный герой напрягал воображение, пытаясь представить себе какой-либо визуальный эквивалент тайны, упомянутой в предыдущем абзаце, и вдруг потерял из виду привычные образы распятий, чаш, пресных хлебов и бородатых божеств, взирающих сверху. Вместо этих предсказуемых образов, стоя на коленях вместе с коллегами в часовне, он мысленно увидел детали конного манежа на переполненном и благоустроенном ипподроме. Около двадцати статных лошадей вели по периметру манежа под упряжью. На прямоугольной лужайке в центре манежа хозяева и тренеры совещались небольшими группами.

В любой момент стеклянные двери ближайшего здания распахивались, и жокеи выходили на прямоугольную лужайку, где каждый из жокеев присоединялся к той или иной совещающейся группе.

В этом месте так и не завершённого произведения рассказчик мог бы сообщить, что главный герой посетил несколько скачек до своего прибытия в округ Риверина и что на них его сильно поразил вид лошадей, вышагивающих на конном дворе. Пока лошади вышагивали, а владельцы, тренеры и жокеи совещались, главный герой мог предвидеть множество возможных исходов предстоящих скачек. Почти каждый

У совещающейся группы, возможно, были основания надеяться на победу. Почти каждый владелец, вероятно, с гордостью смотрел на куртку своего жокея. Цвета куртки выбирались так, чтобы отражать достижения, особые качества или вкусы владельца. Возможно, некоторые сочетания цветов также намекали на особенности ландшафтов региона, откуда прибыли лошадь, её владелец и тренер. Пока лошади просто шествовали, можно было предвидеть, что почти любой из цветных курток вернётся впереди всех остальных; надежды почти любого владельца и тренера сбылись. Скачки ещё только предстояли. Каждый участник всё ещё заслуживал восхищения.

В то утро, на последней неделе его жизни в двухэтажном здании, когда в его воображении на конном дворе шествовали лошади-образы, главный герой понял (так же, как он понимал определенные вещи в своих снах), что одна из лошадей принадлежала не кому-то иному, как Богу.

Из этого, конечно, главный герой понял далее, что один из многих мужчин, стоявших на прямоугольной лужайке, каждый в костюме, галстуке и серой фетровой шляпе, и каждый из которых слушал бесстрастно, говорил настороженно или с тревогой оглядывался, должно быть, был воплощенным Богом, вторым Лицом Святой Троицы.

В течение последних недель главный герой часто напрягал воображение, пытаясь увидеть образы, объясняющие некоторые так называемые тайны его религии.

Ничто из увиденного им не было и вполовину столь ясным и красноречивым, как образ конного двора. Этот образ был не более устойчивым, чем любой другой образ в его сознании, но всякий раз, когда ему впоследствии удавалось увидеть его целиком или хотя бы частично, он со всей серьёзностью пытался его истолковать. Он решил, что вдумчивый зритель скачек, вероятно, сможет дать более ясное объяснение таким вопросам, как тайна воплощения и жертвенность, присущая мессе, чем богослов. Если бы Бог воспользовался своим шансом стать владельцем скаковых лошадей, Он испытал бы всю гамму человеческих чувств. И какая жертва может приблизить человека к Богу, чем тот, кто рискнул…

большую сумму своих с трудом заработанных денег, делая ставки на Божьего коня при каждом его старте?

В одном отношении главный герой остался недоволен образами конного двора. Он никак не мог понять, кто из владельцев лошадей – Сын Божий. Он, главный герой, полагал, что лучший способ узнать Бога – это Его цвета, используемые для скачек. Не все жокеи были отчётливо видны среди групп владельцев лошадей, тренеров и парадных лошадей, но главный герой был в какой-то степени убеждён, что Всемогущий Бог представлен пурпурным пятном куртки и рукавов на дальней стороне прямоугольной лужайки.

Двухэтажное здание в районе Риверина должно было стать местом действия по крайней мере двух частей моей незаконченной книги. Одна из этих двух, если бы я когда-нибудь её написал, мало чем отличалась бы от следующих семи абзацев.

Каждый день, кроме воскресенья, каждый из послушников в двухэтажном здании вытирал пыль в гостиной или библиотеке, натирал паркет в том или ином коридоре или иным образом помогал в уборке. В один из субботних апрельских дней, когда главный герой уже подумывал о том, чтобы покинуть здание и вернуться домой, и когда он находился у ручки электрической полотерной машины в коридоре на верхнем этаже, где располагались комнаты священников, он услышал знакомый звук. Звук доносился из-за закрытой двери комнаты одного из старых отставных священников ордена.

Главный герой с радостью узнал вскоре после прибытия в двухэтажное здание, что здание, где он и его товарищи-послушники должны были учиться и совершенствоваться в течение года, также является зданием, где священники ордена проводили свой покой. Главный герой счёл уместным, чтобы люди, изнурявшие себя проповедями, молитвами и медитацией, могли провести последние годы, глядя на преимущественно ровную, поросшую травой местность, и вспоминая образы, которые поддерживали их в течение жизни священников.

В субботу днем, о которой упоминалось в предыдущем абзаце, знакомый звук, услышанный главным героем, был звуком радиопередачи комментатора скачек, описывающего скачки в Сиднее.

Главный герой не слышал ни одного радиопередачи с тех пор, как десять недель назад прибыл в двухэтажное здание. За это время он не видел ни одной газеты. В течение года послушничества послушники должны были быть свободны от так называемых повседневных отвлечений, пока их воспитывали в образцовых монахов, поэтому им был закрыт доступ к радио и газетам. Строго говоря, главному герою следовало бы отвернуться и перестать слушать трансляцию гонки, но он извинился, сославшись на то, что не может разобрать ни слова; он слышал только приглушённый голос комментатора и постепенное нарастание тональности по мере приближения гонки к кульминации.

Позже в тот же день главный герой нашёл предлог снова пройти мимо двери старого священника. Снова главный герой услышал звук трансляции скачек. На этот раз, как подумал главный герой, описываемые скачки проходили в Мельбурне. В следующую субботу днём, снова натирая пол в коридоре, главный герой снова услышал те же звуки, которые слышал раньше. Он ещё никогда не видел старого священника. Он мысленно представил себе хрупкого седовласого человека, сидящего за столом в своей комнате и смотрящего в окно на преимущественно ровную травянистую местность, в то время как иногда в его воображении возникали образы того или иного божественного или канонизированного персонажа, а иногда – образы тех или иных скачек, проходящих далеко за самой дальней линией деревьев вдали.

В понедельник днём, после второй из упомянутых суббот, главному герою пришлось пройти по коридору священников, чтобы выполнить свою последнюю повестку – уборку туалетов и ванной комнаты священников. За дверью отставного священника, слушавшего трансляции скачек, лежала газета. (Главный герой

(Он понимал, что газеты доставляются в здание каждый день и затем раскладываются в комнате отдыха священников. Только послушники, старавшиеся жить по строгим правилам ордена, были отрезаны от мира.) Главный герой оглядел коридор священников и увидел, что он пуст. Затем он поднял газету – какой-то таблоид, издаваемый в Сиднее. Затем он снова положил её на пол, но уже обратной стороной вверх. Затем он наклонился над страницей и попытался её прочитать, одновременно высматривая священника, который мог бы войти в коридор.

Большую часть задней страницы занимало изображение скаковой лошади, выигравшей скачки с большим отрывом. Главный герой узнал, что это был двухлетний жеребенок Тодман, а скачки проходили в первый раз на ипподроме Роузхилл в пригороде Сиднея. Главный герой мог бы узнать больше, если бы не услышал из-за угла коридора цокот сандалий, которые носили все священники и послушники.

Главный герой уже слышал о жеребёнке Тодмане, который выиграл несколько скачек в Сиднее в последние месяцы перед тем, как он, главный герой, покинул дом и перешёл на двухэтажный ипподром, но не мог вспомнить, чтобы слышал об открытии ипподрома «Голден Слиппер Стейкс». Спустя некоторое время после того, как он покинул двухэтажный ипподром и вернулся в дом родителей в пригороде Мельбурна, где начал работать днём клерком в многоэтажном здании недалеко от центра Мельбурна, а по вечерам пытался писать стихи и прозу, а каждую субботу посещал скачки, главный герой узнал, что «Голден Слиппер Стейкс» – самые богатые скачки для двухлеток в мире. Далее он узнал, что словосочетание « золотой башмачок» означает подкову. Победитель скачек возвращался к весам в венке из жёлтых цветов в форме подковы, а трофей, вручаемый владельцу или владельцам победителя, включал в себя золотую…

Подкова. И всё же, в последние две недели пребывания в двухэтажном здании и ещё несколько недель после возвращения домой, всякий раз, когда он слышал в своём воображении фразу « золотая туфелька», главный герой мгновенно представлял себе образ туфельки, какую могла бы носить та или иная молодая героиня в той или иной сказке, якобы детской. Туфелька была сделана из полупрозрачного жёлтого стекла и лежала на подушке из чёрного бархата, пока не появлялась молодая героиня, владелица туфельки.