Мернейн Джеральд Сборник книг

В первый год после того, как я перестал писать художественную литературу, как сообщалось в первом абзаце этого произведения, я впервые прочитал книгу «Бестселлер» Клода Кокберна, впервые опубликованную в Лондоне издательством Сиджвик и Джексон в 1972 году. С тех пор я забыл все, кроме пяти из многих тысяч слов, которые я прочитал в этой книге. Эти пять слов, как сообщалось, были произнесены так называемым прогрессивным протестантским священником, которого в первом десятилетии двадцатого века спросили, что он думает о Боге. Священник ответил, что он долгое время предполагал, что Бог — это некое продолговатое размытое пятно.

Позже, в первый год после того, как я перестал писать прозу, я получил письмо от послушника цистерцианского ордена, чей монастырь находился в преимущественно холмистой местности, не более чем в тридцати километрах от пригорода, где я прожил с женой и детьми более двадцати лет. В дальнейшем я буду называть послушника монахом.

Я был рад получить письменное обращение от члена религиозного ордена, о котором я упоминал в своём последнем художественном произведении, пусть даже это произведение уже было заброшено. И всё же письмо меня озадачило. Монах написал, что хотел бы встретиться со мной и, возможно, обсудить некоторые из моих опубликованных художественных книг, которыми он восхищался, как он сам написал, за мастерское изображение отношений между мужчинами и женщинами. Я был озадачен, потому что не мог вспомнить из своих шести опубликованных художественных книг почти ни одного отрывка, где упоминались бы отношения, поскольку это слово обычно

Использовался. Монах пригласил меня в гости в монастырь. Если я не горю желанием обсуждать с ним свою литературу, как он написал, то, возможно, мне захочется поговорить с ним о скачках. В молодости он очень интересовался скачками, а один из его братьев был комментатором скачек, и его можно было каждый день слышать по радио, где он рассказывал о скачках в сельской местности Нового Южного Уэльса.

Несколько недель спустя я посетил монаха в его монастыре. Я был удивлён, что мне, чужестранцу, удалось так легко к нему зайти. Из прочитанного я узнал, что цистерцианцы соблюдают строгое молчание и лишь изредка принимают близких родственников. В традиционном цистерцианском монастыре был гостевой дом, но единственным монахом, который разговаривал с гостями, был гость-мастер, которого аббат освободил от обета молчания. Монах, однако, разговаривал со мной свободно при нашей встрече. Позже он объяснил, что многие правила Ордена были смягчены в последние годы. Монах мог принимать гостей, даже женщин, в гостиной гостевого дома, когда пожелает.

Позже, пока мы разговаривали, раздался звонок, и я понял, что монаху предстояло отправиться в часовню и вместе с остальными членами цистерцианской общины отпевать там так называемую Божественную службу. Я ожидал, что монах оставит меня на время в гостиной, но он пригласил меня пройти с ним в часовню. Это было ещё одно правило, которое было смягчено. Как гость монаха, я мог стоять рядом с ним на хорах и участвовать в пении Службы. Таким образом, я, женатый человек лет пятидесяти и неверующий, смог без помех войти в место, которое в юности было для меня совершенно чуждым: место, где благочестивые и аскетические люди закрывали глаза в молитве и, возможно, мельком видели в глубине души образы персонажей, мест или процессов, которые я сам мог бы уловить, только если бы посвятил несколько лет учёбе и молитве. Даже богослужение теперь велось не на звучной и трудной латыни, а на английском. Многое из того, что я читал в книге монаха, я пытался

петь было восхвалением бога, который обратил в бегство врагов своего народа и разрушил их лагеря.

После этого, в гостиной, я спросил монаха, какие мысленные образы мог видеть среднестатистический цистерцианец, читая ту часть Службы, которую мы получили в результате чтения. Я ожидал услышать от него, что среднестатистический монах увидит в своем сознании ряд образов, как будто иллюстрирующих отрывки из Писания, составляющие Службу, и что более дисциплинированный или более благочестивый монах также может почувствовать себя ближе, чем обычно, к тому или иному божественному или канонизированному персонажу. Монах ответил, однако, что среднестатистический цистерцианец вряд ли обратил бы внимание на слова, которые он пел, и, вероятно, использовал бы время в часовне как возможность медитировать так, как медитировал бы буддийский монах. Затем монах сказал, что сам научился другому способу медитации, хотя и забыл сказать мне, откуда он этому научился. Он сказал, что использовал время в часовне как возможность вызвать в памяти образы того, чего он больше всего желает; того, что больше всего необходимо для завершения или полноты его ума или его души; о недостающей части себя. Он даже сказал, что где-то слышал или читал, что Бога можно определить как объект самых глубоких человеческих желаний. А затем он описал мне образы, которые больше всего занимали его разум в часовне.

Это были изображения молодых женщин. У каждой из них были светлые волосы, и она была одета в облегающее вечернее платье из алого, оранжевого или жёлтого атласа, низко облегающее грудь. Монах настаивал, что эти изображения не были ни изображениями людей, которых он видел в прошлом, ни теми, кого он надеялся встретить в будущем; скорее, это были образы из того, что он называл своей духовной родиной. Монах также настаивал, что не испытывает к этим персонажам никакого сексуального желания; напротив, он чувствовал к ним как к родственным душам.

Через несколько недель после моего визита к монаху я получил от него письмо с фотографией. В письме он объяснил, что отправил

Фотография была сделана мне, потому что я, казалось, был довольно заинтересован в практике медитации. На фотографии был изображен небольшой дощатый дом или коттедж с рядом фруктовых деревьев позади него. Монах объяснил в своем письме, что здание было домом управляющего фермой и его семьи в течение многих лет, когда монастырь и его ферма были загородным убежищем семьи, чье богатство основывалось на владении крупнейшей фирмой по поставкам канцелярских товаров в Мельбурне. Монах также объяснил, что здание в течение нескольких лет использовалось монастырем как скит; время от времени тот или иной монах удалялся в здание и жил там в одиночестве одну или несколько недель, посвящая все свое свободное время молитве и медитации. Сам монах, как он писал, недавно провел некоторое время в здании.

Прежде чем прочитать письмо, я некоторое время разглядывал фотографию.

До того, как я узнал, что на фотографии изображен скит, я был уверен, что это так называемое жилище сельской школы: коттедж, подобный тем, что строили рядом со многими школами в сельской местности Виктории в первой половине XX века для учителя и его семьи. Глядя на изображение коттеджа, я вспоминал некоторые отрывки из художественного произведения, которые недавно забросил. В этих отрывках главный герой, как сообщалось, предвидел, что однажды откажется от своего призвания; что он перестанет быть холостяком и писать стихи и прозу, станет учителем начальной школы, женится и будет слушать радиотрансляции скачек по субботам после обеда, глядя на преимущественно ровную, поросшую травой местность вокруг школы, словно образы его самых желанных желаний могли угадываться за рядами деревьев вдали.

Я написал монаху, поблагодарив его за фотографию и объяснив, что сейчас слишком занят, чтобы снова навестить его, что было правдой. Затем, месяца через два, когда я, как это часто случалось, зашёл в агентство тотализаторов в пригороде, примыкающем к моему собственному, я увидел монаха в

Он сидел в дальнем углу, читая одно из руководств по форме на стене. Он был одет в повседневную одежду, и я сразу догадался, что он покинул монастырь навсегда, хотя он ни разу не намекнул мне на это. Я почувствовал некоторое разочарование от мысли, что, возможно, больше никогда не побываю в цистерцианском монастыре, но я радушно поприветствовал монаха и узнал, что он действительно покинул монастырь навсегда; что он нашёл стол и жильё у вдовы средних лет всего в нескольких кварталах от того места, где мы сейчас стояли; и что он хотел бы пойти со мной на субботние скачки при первой же возможности.

Когда я в следующую субботу зашёл за монахом, он стоял у дома вдовы, одетый по случаю скачек, с биноклем на плече. Я, как ни странно, неплохо разбираюсь в биноклях и заметил, что монах нес бинокль, который, должно быть, был привезён из Японии почти сорок лет назад. Я спросил его, где он купил этот бинокль. Он без улыбки ответил, что украл его из монастыря за день до своего окончательного отъезда.

Перед тем, как я уехал из дома на скачки, моя жена, которая никогда не встречалась с монахом, попросила меня пригласить его к нам на обед в следующее воскресенье. Она сказала, что ей жаль монаха, которому наверняка будет трудно найти друзей во внешнем мире, как она это называла.

Когда по дороге домой со скачек я высадил монаха из машины, я пригласил его, как и велела жена. Он ответил, что с радостью примет приглашение. Затем он спросил, может ли он привести свою девушку. Я удивился, что у него уже есть девушка, но ответил, что она будет ему очень рада.

Обед прошёл скучновато. Мы с женой с трудом поддерживали разговор. Позже она призналась мне, что почувствовала определённое напряжение между нашими гостями. Сегодня я почти ничего не помню о девушке монаха, кроме того, что она была блондинкой, немного полноватой и носила розовое.

Больше я этого монаха не видел. Через три недели после упомянутого воскресного обеда, в субботу, когда я был на скачках, девушка монаха зашла к моей жене домой и умоляла позволить ей довериться ей. Она, эта девушка, жила, как она сказала, в соседнем пригороде и очень хотела кому-нибудь довериться. То, что она доверила моей жене, можно свести к следующему. Она, девушка, впервые встретилась с монахом около полугода назад, когда приехала в монастырь, как она выразилась, для психологической помощи после того, как она назвала внезапный разрыв отношений. Она прожила неделю в гостевом доме при монастыре. (Она объяснила моей жене, что строгие правила ордена цистерцианцев в последние годы были несколько смягчены, так что женщины могли оставаться гостями монастыря и встречаться с некоторыми священниками и братьями-мирянами во время их вечерних часов отдыха. Она часто разговаривала с монахом, и, казалось, их тянуло друг к другу. Она дала монаху свой номер телефона, и после того, как она вернулась домой, он часто подолгу разговаривал с ней поздно ночью. Он звонил ей тайно и вопреки правилам монастыря с редко используемого телефонного аппарата на верхнем этаже здания.) Во время ее второго визита в монастырь монах пообещал покинуть свой орден и вскоре жениться на ней.

В своё время он покинул монастырь, после чего у них с ней случился, как она выразилась, интенсивный сексуальный контакт, но затем он сказал ей, что, по его мнению, его истинное призвание — безбрачная жизнь. Две недели назад он уехал из Мельбурна в город в глубине Нового Южного Уэльса, где провёл детство. С тех пор она не получала от него вестей и подумывала отправиться вслед за ним.

Что следует объяснить, так это то, что я снова начал писать. художественной литературы всего через несколько лет после того, как я перестал, как я думал, навсегда.

Через четыре года после того, как я перестал писать художественную литературу, вышла моя седьмая книга. Часть книги состояла из фрагментов, ранее опубликованных в так называемых литературных журналах, но каждая из них…

Другие три произведения я написал, чтобы объяснить тот или иной из трёх вопросов, которые я не мог бы объяснить никаким другим способом, кроме как написав художественное произведение. Одно из трёх произведений было призвано объяснить себе и читателям, желающим выразить своё мнение, почему я устал читать одну книгу за другой якобы запоминающейся художественной литературы, а затем спустя год или больше не мог вспомнить ни одного предложения из текста или какой-либо детали своего читательского опыта. Другое из трёх произведений было призвано объяснить себе и читателям, желающим выразить своё мнение, почему я не ошибался всякий раз, когда в течение предыдущих сорока лет время от времени пытался придумать набор гоночных цветов, в котором то или иное сочетание того или иного оттенка синего или зелёного объясняло бы во мне что-то, что нельзя было объяснить никаким другим способом, кроме как появлением набора гоночных цветов. Третья часть была призвана объяснить мне и читателям-доброжелателям, почему я несколько лет назад прекратил писать художественную литературу (и, предположительно, прекратил снова после того, как написал текст, объясняющий это), а также предложить читателям-доброжелателям намек на то, какой проект я теперь предпочитаю написанию художественной литературы.

Несколько рецензий на мою седьмую книгу художественной литературы, попавших мне на глаза, были в целом положительными. Самая благосклонная из них была написана человеком, который ранее хвалил другие мои книги и находил в них глубокий смысл. Ближе к концу рецензент начал комментировать третью из упомянутых выше работ. Я ожидал, что рецензент понял моё объяснение и понял намёк. Вместо этого я прочитал, что рецензент восхищался приёмом перспективы и другими моментами, о которых я и не подозревал.

Сейчас я нахожусь в странной ситуации. Почти шестнадцать лет назад я перестал писать художественную литературу. Несколько лет спустя я написал рассказ, призванный объяснить, почему я так резко остановился. Теперь, спустя более десяти лет, я пытаюсь написать отрывок, который мог бы объяснить мою объяснительную заметку.

Мой рассказ десятилетней давности назывался «Внутренность Гаалдина». Выбирая это название, я полагал, что большинство читателей доброй воли узнают происхождение слова «Гаалдин» . Возможно, большинство из них действительно узнали происхождение слова, но, похоже, ни один рецензент этого не сделал. Я полагал, что среди читателей моей литературы общеизвестно, что сёстры, авторы некоторых из самых известных произведений английской литературы XIX века, в юности и даже во взрослой жизни много писали о так называемых воображаемых странах, одна из которых называлась Гондал. Я также предположил, что многие из этих читателей, должно быть, когда-то читали некую запись в дневнике, сделанную одной из упомянутых сестёр, когда ей было семнадцать лет. Эта запись часто цитировалась как свидетельство того, что писательница была так же сильно озабочена так называемыми воображаемыми странами, как и своей, так сказать, повседневной жизнью, и эта запись сообщала, среди прочего, что жители Гондала как раз в то время открывали для себя внутренние районы Гаалдина. Чтобы развлечь моих читателей, я заставил рассказчика моего художественного произведения в какой-то момент его повествования сообщить, что он слышал имя некоего женского персонажа по имени Алиса, хотя читатели должны были знать, или я так предполагал, что имя персонажа было Эллис, что когда-то было псевдонимом автора вышеупомянутой записи в дневнике, той, в чьих мыслях находилась страна Гондал.

Я даже поместил в самом конце своего произведения имена трех персонажей из Гондала или, скорее, имена трех персонажей из того или иного текста, действие которого происходит, так сказать, в Гондале, так что самые последние слова произведения были бы именем женского персонажа, присутствие которого в сознании молодой женщины Эмили Бронте заставило ее позже написать о персонаже по имени Кэтрин Эрншоу в произведении, действие которого происходит, так сказать, далеко от Гондала.

Я включил в свое художественное произведение десятилетней давности то, что, как я полагал, было явным намеком на то, что рассказчик был убежден во время

написание текста, что больше не нужно писать художественную литературу, ни им самим, ни любым другим писателем художественной литературы. Рассказчик осознал, что уже существующие вымышленные тексты уступили место или привели к серии вымышленных обстановок или ментальных ландшафтов, которые нельзя было мыслить как подходящие к концу. Рассказчик мог прийти к этому осознанию либо путем размышлений о серии, которая началась с вымышленных пейзажей вокруг вымышленного места под названием Грозовой перевал, вымышленного места под названием Гондал и вымышленного места под названием Гаалдин, либо путем размышлений о процессах, называемых в моем произведении декодированием или потрошением , посредством которых рассказчик машинописного текста, упомянутого в тексте, заставил вымышленные скачки состояться в вымышленной стране под названием Новая Аркадия.

Согласно упомянутой ранее записи в дневнике, вымышленные жители Гондала некоторое время назад получили побуждение узнать, что находится за пределами их вымышленной страны. В моей первой опубликованной книге художественной литературы, вышедшей в свет тридцать три года назад, рассказчик, среди прочего, сообщал, что главный герой время от времени видел в своём воображении неких вымышленных персонажей, чей округ с одной стороны был ограничен тамарисками. Рассказчик также сообщил некоторые подробности того, что эти персонажи могли время от времени видеть в своём воображении, но в основном он передавал то, что они могли видеть, будучи обеспокоенными событиями, которые, по-видимому, происходили в их собственном округе. Если бы рассказчик когда-либо сообщал, что тот или иной вымышленный персонаж получил побуждение узнать, что находится за пределами его вымышленной страны, то он, рассказчик, должен был бы сообщить, что этот персонаж видел в своём воображении некое зелёно-золотистое пятно, занимавшее большую часть горизонта вдоль одной стороны его округа.

Большую часть времени, пока я писал то, что впоследствии стало моей первой опубликованной книгой, я представлял себе некий пыльный задний двор в каком-то отдаленном городке в штате Виктория. В глубине этого двора стоял забор из металлической сетки. За сеткой находился двор за домом.

Где жил человек, которого соседи иногда называли «сумасшедшим старым холостяком». Этот человек разводил редкую породу домашней птицы – бурых леггорнов. Птиц держали в загонах и клетках, а задний двор использовался для выращивания травы и зерна для корма птиц. Вдоль упомянутой выше сетки располагалось то, что владелец птиц называл своим ячменным полем. Если бы я сам когда-нибудь сделал запись в дневнике, подобную упомянутой выше, я бы написал, что жители тамарисков хотели бы исследовать внутреннюю часть ячменного поля.

В течение шестнадцати лет, когда я был преподавателем художественной литературы, я прочитал много книг и статей писателей или о писателях, и я собрал много сотен высказываний, которые, как я думал, могли бы быть полезны моим студентам. Некоторые из высказываний я с трудом понимал; с другими я не соглашался; но большинство высказываний я предлагал своим студентам, чтобы они могли узнать больше, чем мои собственные взгляды. Одно высказывание, которое я год за годом хранил среди своих заметок, но редко читал студентам, рассказывало, как русский писатель Иван Тургенев утверждал, что открыл многих из персонажей, о которых он писал. Согласно высказыванию, Тургенев впервые встретился со многими персонажами во сне. Некоторые персонажи, казалось, являлись писателю во сне. Персонажи, казалось, донимали его; они, казалось, умоляли его написать о них; они, казалось, жаждали стать персонажами в его произведениях.

В течение большей части лет, предшествовавших моему прекращению писать, я не слишком радовался любому персонажу, который во сне умолял меня позволить ему или ей войти в мою литературу. Я пытался объяснить персонажу, что он или она всё равно останется всего лишь персонажем, даже если я буду сообщать о его или её существовании в своей литературной деятельности. Я пытался объяснить, что ни один персонаж не может существовать в моей литературной деятельности; что любой, упомянутый в моей литературной деятельности, не может быть чем-то большим, чем вымышленным персонажем, даже если он или она может показаться похожим на кого-то другого, живущего в месте, часто называемом реальным миром, или на какое-то другое…

другой персонаж, упомянутый в каком-то художественном произведении. Однако, справедливости ради, я мог бы попытаться объяснить, что условия существования персонажей в моей прозе отнюдь не были жалкими; что многие из таких персонажей появлялись на фоне преимущественно ровной, поросшей травой сельской местности; и что многие персонажи были предметом моего постоянного любопытства, так что я жаждал быть с ними на дружеской ноге, даже если единственным средством для этого был нелепый проект стать персонажем собственной прозы.

Однажды, когда я пытался написать художественное произведение, которое никогда не закончу, и пока я спутанно думал о вымышленных персонажах и персонажах, о декорациях, где, как сообщалось, происходили вымышленные события, и о декорациях, которые могли лежать вне поля зрения за этими декорациями, – мне пришла в голову мысль, что писатель Иван Тургенев неверно истолковал то, что он, как ему казалось, видел во сне. Говорили, что он видел персонажей, умоляющих о том, чтобы их впустили в его художественные произведения, но я задавался вопросом, не ошибочно ли писатель истолковал вздохи, стоны и жесты персонажей. Я предположил, что Иван Тургенев был не менее тщеславен, чем большинство писателей-беллетристов. Я предположил, что он считал, что персонажи его произведений наслаждаются более удовлетворительным существованием, чем те заблудившиеся путники, которые появились неизвестно откуда, чтобы нарушить его сон. Затем я предположил далее, что заблудившиеся вовсе не были потеряны; что они стояли на самой дальней границе своей родной территории и умоляли писателя не пытаться писать о них, а отложить свои сочинения и присоединиться к ним: стать жителем их далеких стран или континентов.

Независимо от того, верно ли я истолковал опыт Ивана Тургенева или нет, мои размышления меня очень воодушевили. Теперь, наконец, я мог с уверенностью ответить на многие вопросы, которые давно меня мучили.

За все эти годы, пока я читал художественную литературу, и пока я

Иногда мне было трудно писать художественную литературу – все эти годы мне хотелось узнать, какие места возникали в сознании того или иного вымышленного персонажа, когда он или она смотрели за самые дальние места, упомянутые в тексте, которые, казалось, породили его или её; о каких местах такой персонаж думал в часы или дни, о которых в тексте ничего не говорится; какие места такому персонажу снились – не только во сне, но и в те моменты бодрствования, странность которых едва ли может описать сновидец, не говоря уже о том, чтобы предположить писатель. Теперь я мог предположить то, что часто подозревал: многие так называемые вымышленные персонажи были уроженцами не того или иного вымышленного текста, а более дальнего региона, о котором ещё никогда не писалось. Такие персонажи часто смотрели из области текста в сторону этого более дальнего региона или видели его во сне. Такие персонажи, возможно, часто вспоминали какого-то персонажа, который никогда не покидал этот более дальний регион, но благополучно там оставался, никогда не упоминаемый и не упоминаемый ни в одном отрывке художественного произведения. Теперь я мог попытаться представить себе то, что, возможно, мельком видел в уме, вспоминал или мечтал, но никогда не писал. Теперь я был вправе верить в существование мест за пределами тех, о которых я читал или писал: страны по ту сторону вымысла.

Я никогда не намеревался давать название стране, упомянутой в предыдущем предложении, но определенное название впоследствии закрепилось за этой страной.

Иногда мне кажется, что это название – название, которое мог бы придумать ребёнок для воображаемой страны. В других случаях оно связано с определёнными отрывками в моих собственных произведениях, как будто я иногда упоминал эту страну ещё до того, как уверился в её существовании. Название само собой пришло мне в голову, когда я читал вскоре после публикации книгу Джульет Баркер «Сёстры Бронте» , впервые опубликованную в Лондоне в 1994 году издательством «Вайденфельд и Николсон». В этой книге содержится множество подробных описаний так называемых воображаемых стран, написанных братьями и сёстрами Бронте в детстве и позже. В этих описаниях часто встречается название Гласстаун .

Название, конечно, обозначает город или поселок, но вскоре я поймал себя на мысли, что название Глассленд обозначает страну, где вымышленные персонажи живут в состоянии потенциальности.

Моё, так сказать, открытие страны по ту сторону фантастики не обязательно должно было повлиять на меня как на писателя. Скорее, мне следовало бы более серьёзно посвятить себя написанию книги, которую мне не суждено было закончить.

Мне следовало бы писать с большим уважением к персонажам моих произведений теперь, когда я знал, что их истории мне неизвестны; что они связаны с местами, о которых я мог только догадываться. Я бы вполне мог написать так, если бы не возникло определённое осложнение в процессе написания книги, которую я так и не закончил, об одном персонаже.

Читателю этого художественного произведения следует помнить, что некоторые ранние разделы незаконченного произведения разворачивались, так сказать, в воображаемом здании, состоящем из двух или более этажей. Несколько вымышленных персонажей сначала вообразили это здание, а затем принялись воображать события, которые могли бы когда-нибудь произойти в этом здании, но все, за исключением одного, впоследствии начали терять к нему интерес. Этим персонажем был молодой человек, которого в предыдущих разделах настоящего произведения называли главным героем. Если бы я когда-нибудь закончил произведение, которое позже бросил, и если бы оно было позже опубликовано, то читатель узнал бы, что главный герой продолжал интересоваться воображаемым зданием, так сказать, на протяжении всей своей вымышленной жизни, так сказать. Много лет спустя после того, как он женился и стал отцом, и даже после того, как три его стихотворения и два рассказа были опубликованы в так называемых литературных журналах, главный герой часто представлял себе молодого человека, похожего на него самого, за столом в воображаемом здании. (Хотя я сам не в состоянии это представить, я, конечно, могу писать о вымышленных персонажах так, как будто они обладают такой способностью.) Главный герой иногда пытался представить себе содержание многих тысяч страниц, которые воображаемый человек заполнил бы письменами, пока он,

Главный герой опубликовал три стихотворения и два рассказа. Если бы незаконченное произведение когда-нибудь было завершено и опубликовано, читатель узнал бы также, что главный герой время от времени делал заметки для длинного произведения, действие которого разворачивалось бы в здании в два или более этажей, а сам герой жил затворником в комнате на верхнем этаже, исписав тысячи страниц и никому не показывая их.

Осложнение, упомянутое в абзаце, предшествующем предыдущему, возникло из-за того, что однажды я решил просмотреть несколько из многих тысяч страниц, упомянутых в предыдущем предложении. Проще всего мне сообщить об этом, написав здесь, что я посетил здание, часто упоминаемое в этом художественном произведении; что я прошёл мимо, казалось бы, пустующих анфиладов комнат на первом этаже и мимо пустой часовни, где алтарь и дарохранительница были пусты, хотя святилище всё ещё было устлано ковром; что я поднялся по нескольким лестницам и прошёл по нескольким коридорам мимо множества пустых комнат, некоторые из которых имели слуховые окна, пока не нашёл комнату, в которой некий мужчина сидел за столом между книжными полками и комнатой со стальными картотечными шкафами; и что я подошёл к мужчине сзади и заглянул ему через плечо.

Персонаж как раз в этот момент записывал, фарлонг за фарлонгом, ход классических скачек для трёхлетних жеребят и меринов в месте, о котором никто, кроме него самого, не знал. Он делал это примерно так же, как, как сообщается, мужчина-персонаж выполнял подобные задания в моём рассказе «Внутренность Гаалдина», то есть рядом с ним лежал раскрытый разворот какого-то тома художественной литературы XIX века, а перед ним – рукописный лист с кличками десяти или более скаковых лошадей и множеством других подробностей. Я лишь на мгновение взглянул на рукописный лист. Отчасти потому, что иначе мог бы нарушить определённые правила, касающиеся писателей и их сюжета, а отчасти потому, что я давно считал, что взгляд – это…

Лучший способ найти важные детали. Я видел названия «Кампанолоджи», «Нубийский сервант», «Раши Глен» и «Уайлдфелл Холл». Я видел слово «изумрудный». зелёный , сиреневый и жёлтый . Я также увидел несколько фамилий, ни одна из которых не принадлежала ни одному человеку, которого я мог бы вспомнить, встречал или о котором читал.

Выходя из комнаты и возвращаясь по первому из нескольких коридоров, я впервые осознал, что персонаж, упомянутый в художественном произведении, способен создать, казалось бы, более обширную и детализированную территорию, чем само произведение. По пути к мужскому персонажу в его верхней комнате я заглядывал в каждую из открытых дверей, мимо которых проходил, и любовался открывающимися из окна в окно подробностями преимущественно ровной, покрытой травой местности с деревьями вдали. Меня радовали простор моего вымышленного пейзажа и иллюзия разнообразия, которую создавала череда видов. Возвращаясь из верхней комнаты, я не обращал внимания на фрагменты пейзажей, мелькавшие передо мной из разных окон. Я мог только восхищаться огромной и разнообразной страной, где жили владельцы, тренеры и жокеи бесчисленных лошадей, участвовавших в каждом забеге, записи о котором были записаны на каждой странице во всех стальных картотечных шкафах вдоль стены комнаты, из которой я пришел.

Персонаж, сидевший среди картотечных шкафов, не написал ни слова о стране, упомянутой в предыдущем предложении. Мне не нужно было заглядывать в шкафы, чтобы узнать это. Я понимал это так же, как человек понимает определённые вещи во сне или как автор художественных произведений понимает определённые вещи, связанные с персонажами его или её произведения. Персонаж записывал только клички скаковых лошадей, их позиции в различные моменты скачек, имена их владельцев, тренеров и жокеев, а также цвета, которые носили эти жокеи. Картотеки вокруг персонажа содержали только эти подробности, и всё же на каждой странице в этих переполненных шкафах пригородная улица, провинциальный городок, внутренняя равнина с горами вдали, открывающимися взору на территории, подобной…

пока неведомое мне. Я испытал нечто вроде головокружения, которое, возможно, испытывал в детстве, подкравшись к краю высокой скалы, нависающей над океаном, или забравшись на самую верхнюю точку многоэтажного здания и не увидев конца ровной, поросшей травой местности вокруг. Я долгое время предполагал, что писатель сначала видит в своём воображении или даже, возможно, представляет себе вымышленное место, населённое вымышленными персонажами или, как сказали бы некоторые, персонажами, а затем пишет об этом месте и этих персонажах. Человек среди картотечных шкафов не претендовал на звание писателя, тем более писателя художественной литературы. Он сидел за столом с пером в руке и листом бумаги перед собой. Открытая книга слева была для него не вымышленным текстом, а всего лишь собранием букв английского алфавита, расположенных в определённом порядке, по различным событиям, из которых он мог вычислить переменчивые судьбы скаковых лошадей, названных на странице перед ним. И всё же, каждая деталь, которую записывал этот человек, словно напоминала мне о существовании ещё одного представителя едва различимого населения, проживающего свою жизнь вдали от пристального внимания любого писателя, не говоря уже о читателе, где-нибудь в Глассленде, Гондале или ещё дальше, в Гаалдине.

Один вопрос я сначала не мог объяснить. Каждое из четырёх имён, которые я видел в списке имён трёхлетних жеребят и меринов,

— каждое из этих имён, несомненно, отсылало к тому или иному отрывку из этого художественного произведения. Но я предположил, что многие из упомянутых в последнем предложении предыдущего абзаца людей, стремясь дать своим скаковым лошадям отличительные имена, наверняка искали слова и фразы, относящиеся к самым запутанным темам, в самых отдалённых уголках земли.

Спустя несколько лет после шумного дня, упомянутого в первой части этого художественного произведения, я впервые прочитал более позднее издание « Искусства «Память » Фрэнсис А. Йейтс, впервые опубликованная в Лондоне в 1966 году издательством «Рутледж» и Киганом Полом. Из этой книги я впервые узнала

время, чтобы изучить подробную историю ряда верований и практик, о которых я раньше знал только по ссылкам в других книгах. Из книги Фрэнсис А. Йейтс я узнал, что многие учёные, начиная с так называемых классических времён и вплоть до так называемых современных времён, обсуждали в теории или применяли на практике систему, предназначенную для хранения и быстрого извлечения любого факта, концепции, понятия или доктринального положения из любой области так называемых искусств и наук, которые могли когда-либо понадобиться учёному. (В течение большей части времени, пока эта система существовала, печатных книг ещё не существовало.) Человек, использующий эту систему, должен был сначала создать в своём воображении образ здания, желательно многоэтажного, с несколькими комнатами на каждом. Такое здание часто называли в книге «дворцом памяти». Затем человек помещал в одну позицию, в другую комнату на один этаж, один за другим, изображение одного за другим предмета, который впоследствии служил бы ощутимым напоминанием о том или ином предмете, требующем запоминания.

В одной из последующих глав вышеупомянутой книги автор пытается объяснить содержание книги, громоздкое название которой она заменяет словом «Печати» (лат. sigilli ). Автором книги является Джордано Бруно, сожжённый как еретик в 1600 году. Фрэнсис А. Йейтс объясняет, что Джордано Бруно был последователем так называемой герметической философии, одним из пунктов которой, по-видимому, было то, что каждая человеческая сущность является копией божественной организации вселенной. Тот же автор далее объясняет, что так называемые Печати Троицы, описанные, а иногда и изображённые Джордано Бруно в его книге, являются простейшим видимым представлением системы памяти, призванной занимать не дворец в несколько этажей, а саму вселенную, как её понимали герметики.

Думаю, чтение книг, возможно, научило меня меньшему, чем их написание, даже тех книг, которые я позже перестал писать. Читая о книге, упомянутой в предыдущем абзаце, я, казалось, не понимал, что читаю. Казалось, я пытался, но безуспешно.

Я видел в своём сознании образы вселенной, расположенные вокруг вертикальной оси, тогда как все образы, которые я осознавал, были расположены вокруг горизонтальной оси. Однако вскоре после того, как я прочитал об этой книге, я понял, что сам написал книгу, в которой упоминалось, если не изображалось, то простейшее видимое представление системы памяти; книгу, в которой упоминались, если не изображались, наборы цветов скачек, ипподромы и даже несколько скаковых лошадей. Моя система памяти могла бы показаться занимающей не больше верхней комнаты в двух-трёхэтажном здании, но её образное протяжение показалось бы мне не меньшим, чем герметичный лабиринт старого Бруно показался бы ему. Участок за участком преимущественно ровной травянистой сельской местности, каждый с деревьями по другую сторону — этого было бы для меня достаточной вселенной.

В течение месяцев, предшествовавших шумному полудню, упомянутому в самой первой части этого художественного произведения, я часто поглядывал на некую молодую женщину, пока мы с ней и многими другими людьми ждали на некой пригородной железнодорожной станции. Я заметил желтоватые волосы молодой женщины и вздернутый нос. Я надеялся, что смогу сохранить образ молодой женщины в своем воображении, пока буду писать следующую часть книги, которую я тогда писал. Забросив эту книгу, я иногда сожалел, что ни один отрывок из моей собственной прозы не вызовет в памяти ни одного образа этой молодой женщины. Однако я продолжал надеяться, что тот или иной образ ее может явиться в будущем какому-нибудь читателю или писателю какой-нибудь страницы, написанной не мной.

Теперь, завершив это художественное произведение, я исполнен еще большей надежды.

В какой-то комнате некоего дворца памяти, какой-то составитель страниц, возможно, уже видел её образ. Она – тренер и, возможно, владелица скаковых лошадей на участке в сельской местности, напоминающем какой-то район Новой Зеландии или Тасмании. В центре участка находится тренировочная дорожка, огибающая болотистую местность, которая…

Сегодня, в том месте, где я сижу и пишу эти строки, это место можно было бы назвать болотом. Хотелось бы, чтобы описанное выше явление произошло в одно или другое утро, когда молодая женщина загружала бы одну из своих скаковых лошадей в повозку, чтобы отвезти их на какой-нибудь далёкий ипподром, ещё не упомянутый ни в одном произведении и, по определению, никогда не имеющий права быть упомянутым. Я почти не сомневался, что помощницей молодой женщины окажется суровая пожилая женщина.

Я также не мог предположить, что здание, отчасти виднеющееся между деревьями посередине, окажется чем-то иным, кроме дома с мансардными окнами или мансардой. Что же касается предмета, висящего на лацкане каждой женщины – карточки в форме щита, которая впоследствии позволит ей пройти на конный манеж рядом с ипподромом вдали, – то нагрудный знак каждой женщины будет чёрно-золотым.

Джеральд Мернейн родился в Мельбурне, Австралия, в 1939 году. Он является автором восьми художественных произведений, включая « Внутри страны» , «Равнины» и «Тамариск». Роу , а также сборник эссе « Невидимая, но вечная сирень» .

Мурнейн был удостоен премии Патрика Уайта и премии Мельбурна. Компания Barley Patch получила премию фестиваля в Аделаиде за инновации в 2010 году.

• Содержание

• Часть 1

• Часть 2 • Об авторе

Джеральд Мёрнейн

Приграничные районы

Два месяца назад, когда я впервые прибыл в этот городок неподалеку от границы, я решил беречь свои глаза, и я не мог думать о том, чтобы продолжать писать эту статью, пока не объясню, как я пришел к этому странному выражению.

Я получил некоторое образование в некоем ордене монахов-монахов, группе мужчин, носивших чёрные сутанки с белым целлулоидным нагрудником у горла. В прошлом году, спустя пятьдесят лет с тех пор, как я в последний раз видел кого-то в таком нагруднике, я случайно узнал, что белый нагрудник назывался рабатом и был символом целомудрия. Среди немногих книг, привезённых мной из столицы, есть большой словарь, но слова «рабат» в нём нет. Вполне возможно, что это слово французское, учитывая, что орден монахов был основан во Франции. В этом отдалённом районе я ещё меньше склонен, чем в пригородах столицы, выискивать какие-то неясные факты; здесь же, у границы, я ещё более склонен, чем прежде, считать обоснованным любое предположение, способное составить картину в моём сознании, и продолжать писать, пока не пойму, что для меня означает такой образ, как белое пятно, которое только что возникло на чёрном фоне на краю моего сознания и от которого уже не так-то легко избавиться.

Школа, где преподавали братья, была построена на территории бывшего двухэтажного особняка из жёлтого песчаника на улице, обсаженной платанами, в одном из восточных пригородов столицы. Сам особняк был переоборудован в резиденцию братьев. На первом этаже бывшего особняка, в одной из комнат, выходящих на веранду, находилась часовня, которую братья использовали для ежедневных мессы и молитв, но также и для нас, их учеников.

На языке того места и времени ученик, зашедший в часовню на несколько минут, считался наносящим визит. Предметом его посещения, как говорили, был Иисус в Святом Причастии или, чаще, Святые Дары. Учителя и священники настоятельно рекомендовали нам, мальчикам, часто посещать Святые Дары. Подразумевалось, что этот персонаж

Обозначаемый этим выражением человек чувствовал бы себя обиженным или одиноким, если бы посетителей не было. Однажды мой класс услышал от монаха-монаха одну из историй, которые часто рассказывались для того, чтобы поддержать наше религиозное рвение. Один некатолик доброй воли попросил священника объяснить учение Церкви о Святом Причастии. Затем священник объяснил, что каждый диск освящённого хлеба в каждой дарохранительнице каждой католической церкви или часовни, даже если он кажется просто хлебом, по сути является телом Иисуса Христа, Вторым Лицом Святой Троицы. Исследователь доброй воли заявил, что если бы он только мог поверить в это, он бы проводил каждую свободную минуту в той или иной католической церкви или часовне, в присутствии божественного явления.

Каждый год в нашем школьном журнале, в своём ежегодном отчёте родителям, наш директор подробно писал о том, что он называл религиозным воспитанием нас, мальчиков. В каждом классе первый урок каждого дня был посвящён христианскому учению, или религии, как мы чаще её называли. Ученики вместе читали вслух короткую молитву перед каждым уроком по расписанию. Я считал, что большинство моих одноклассников серьёзно относятся к своей религии, но я редко слышал, чтобы мальчики за пределами класса упоминали что-либо, связанное с этой религией. Часовня находилась вне поля зрения игровой площадки, поэтому я никогда не знал, сколько моих одноклассников её посещали. Однако в школьные годы я пережил несколько периодов религиозного рвения, и в каждый такой период я несколько раз в день причащался Святых Даров. Иногда я видел в часовне кого-нибудь из своих одноклассников, стоящих на коленях, когда я тоже стоял на коленях, склонив голову или устремив взгляд на запертую дарохранительницу, внутри которой, вне нашего поля зрения, находился позолоченный киворий, наполненный белыми облатками, которые мы считали Святыми Дарами. Я никогда не был удовлетворен своими попытками молиться или созерцать, и часто задавался вопросом, что же именно происходит в душе моего, казалось бы, благочестивого одноклассника. Мне хотелось спросить его, что он видит во время молитвы; как он представляет себе божественных или канонизированных персонажей, к которым обращается мысленно, и многое другое.

Иногда, по чистой случайности, мы с одноклассником одновременно выходили из часовни и шли вместе по веранде, а затем через сад братьев к игровой площадке. Но если бы я тогда задал мальчику вопрос о его религиозных обрядах, это было бы не менее неприятно, чем если бы я сделал ему непристойное предложение.

На тихой улице, где я сейчас живу, есть крошечная церковь, мимо которой я прохожу каждое буднее утро по дороге в магазины и на почту. Церковь принадлежит одной из протестантских конфессий, которые я жалел в детстве из-за однообразия их служб, состоявших, как я полагал, из одних лишь гимнов и проповедей, а не из пышных ритуалов, совершаемых в моей собственной церкви. Где бы я ни проходил, трава вокруг моей церкви всегда аккуратно подстрижена, но сама церковь закрыта и безлюдна. Я, должно быть, проходил мимо бесчисленных протестантских церквей в пригородах или провинциальных городах, едва взглянув на них, и всё же я никогда не могу пройти мимо ближайшей церкви, не увлекаясь в неожиданном направлении.

Я всегда считал себя равнодушным к архитектуре. Я почти не знаю, что такое фронтон, неф, свод или ризница. Я бы описал свою местную церковь как симметричное здание, состоящее из трёх частей: крыльца, главной части и, в самом дальнем от улицы конце, третьей части, несомненно, предназначенной для священника до и после службы. Стены каменные, окрашенные – или, может быть, это слово переводится правильно? – в однотонный кремово-белый цвет. Я настолько невнимателен к деталям, что даже не могу вспомнить, сидя за своим столом, из чего сделаны скатные крыши крыльца и главной части: из шифера или из железа. Задняя часть имеет почти плоскую железную крышу. Окна меня не особенно интересуют, за исключением двух прямоугольных окон из прозрачного стекла, каждое с опущенной шторой, в задней стене комнаты священника. В главной части церкви шесть небольших окон, по три с каждой стороны. Стекла в каждом из этих окон полупрозрачны. Если бы я мог рассмотреть его вблизи, стекло, возможно, показалось бы ничем не отличающимся от того, которое я в детстве научился называть матовым и которое часто видел в окнах ванных комнат. Стекла в шести окнах отнюдь не бесцветные, но я пока не определил их оттенок или оттенок. Иногда по утрам, проходя мимо, я вижу, что это стекло обычное серо-зелёное или, возможно, серо-голубое.

Однако однажды, когда я случайно проходил мимо церкви ближе к вечеру и взглянул через плечо на окно на затенённой юго-восточной стороне здания, я увидел, что стекло там окрашено не непосредственно заходящим солнцем, а светом, который мне было недоступен: сиянием внутри запертой церкви, где лучи с запада уже были изменены тремя окнами с дальней от меня стороны. Даже если бы я мог придумать название для колеблющегося богатства, которое я тогда видел в этом простом окне, мне пришлось бы вскоре придумать другое название для едва заметно отличающегося оттенка в каждом из двух соседних окон.

где уже приглушенный свет одного и того же заката преломлялся по отдельности. В крыльце одно окно, выходящее на улицу. Именно оно чаще всего привлекает моё внимание, когда я прохожу мимо, и, возможно, именно оно побудило меня взяться за эти страницы. Стекло в этом окне – то, что я всегда называл витражом, и почти наверняка представляет собой изображение чего-то – возможно, узора из листьев, стеблей и лепестков. Я предпочитаю не привлекать к себе внимания, гуляя по городку, и пока не осмеливался остановиться и посмотреть на окно крыльца. Я не уверен не только в том, что там изображено, но даже в цветах различных участков стекла, хотя, полагаю, это красный, зелёный, жёлтый и синий, или большинство из них. Входная дверь церкви всегда закрыта, когда я прохожу мимо, и дверь из крыльца в церковь, безусловно, тоже закрыта. Поскольку тонированное окно выходит на северо-восток, ближняя сторона стекла всегда ярко освещена дневным светом, а дальняя — лишь приглушённым светом закрытой веранды. Любой, кто смотрит с моей хорошо освещённой точки обзора, может лишь догадываться о цветах стекла и деталях того, что оно изображает.

Лет тридцать назад я читал рецензию на одну научную книгу, часть текста которой состояла из отрывков из дневников нескольких мужчин, путешествовавших по Англии в годы Содружества и разбивавших витражи. Мужчины стояли на лестницах и разбивали витражи палками или топорами. В своих дневниках они указывали названия каждой церкви, которую посетили, и количество разбитых ими окон.

Они часто заявляли в дневниках, что творят дело Господне или прославляют Его. Я никогда не путешествовал дальше, чем за день пути по дороге или по железной дороге от места своего рождения. Чужие страны существуют для меня как мысленные образы, некоторые из которых яркие и подробные, а многие возникли, когда я читал художественные произведения. Мой образ Англии – это преимущественно зелёная топографическая карта, богато детализированная, но сравнительно небольшая для страны-образа. Читая рецензию на упомянутую книгу, я задавался вопросом, как витражи могли остаться в стране после того, как упомянутые люди проделали свою масштабную работу. Я также задавался вопросом, что стало со всеми разбитыми стёклами. Я предположил, что люди атаковали окна снаружи – били палками и топорами по тусклому на вид стеклу, не зная, что оно изображает или даже какого оно цвета, если смотреть с другой стороны. Как долго цветные осколки и черепки оставались лежать в проходах и на

Скамьи? Собирали ли осколки охваченные ужасом прихожане и прятали ли их до тех пор, пока их не переплавят или не превратят в изображения почитаемых персонажей из потустороннего мира? Дети ли уносили горстями разноцветные осколки, чтобы потом, прищурившись, смотреть сквозь них на деревья или небо, или пытались сложить их так, как они были когда-то, или угадывать, представлял ли тот или иной осколок когда-то часть развевающейся мантии, сияющий нимб, восторженное лицо?

Согласно истории, которой меня учили в детстве, изображения в разбитых окнах были выражением старой веры Англии. Витражи пережили на столетие молитвы, церемонии и облачения, уничтоженные во время Протестантского восстания, как нас учили это называть. Если бы я в школе читал о разбитых окнах, я бы, возможно, пожалел об уничтожении стольких прекрасных изображений, но я бы счёл, что без стекол окна – это как раз то, чего заслуживали предатели-протестанты. Пустые оконные проёмы напоминали мне незрячие глаза людей, слепых к истине. Они отменили цветные ризы, золотые дарохранительницы, само Святое Причастие. Теперь пусть они поют и проповедуют в чёрных сутанах и белых стихарях, при ясном свете дня, не запятнанном никаким стеклом былых времён. Вряд ли я бы так подумал, читая во взрослой жизни о разбивателях окон, но первый взгляд на окно на крыльце соседней церкви вызвал у меня лёгкое негодование от того, что протестантская секта, основанная менее трёх веков назад, украшает своё скромное место поклонения в стиле церкви, которая просуществовала почти два тысячелетия до появления их новоявленной фракции. Даже окружение небольшого каменного здания вызывало у меня некоторое негодование. Мимо церкви не ведёт ни одна пешеходная тропинка. Между обочиной дороги и границей церковного двора земля под скошенной травой неровная. Не желая останавливаться и глазеть на проходящих мимо, я вынужден учиться всему, что могу, опасаясь подвернуть лодыжку.

То, что я узнал месяц назад, впервые увидев церковь, я описал в предыдущем абзаце. До сегодняшнего утра я не узнал ничего больше. Я даже не знал, проводятся ли в церкви ещё службы. (Англиканская и лютеранская церкви, небольшие здания из вагонки, имеют таблички снаружи с датой и временем следующей службы. Католическая церковь из вагонки была снесена за несколько месяцев до того, как я…

(Прибыли сюда; здание кишело термитами и было признано небезопасным.) Сегодня утром я собирался в свою первую поездку через границу. Я собирался отправиться на скачки в городок, названный так из-за своей близости к границе. Пока мотор моей машины работал, я пошёл открывать ворота. Перед церковью стоял ряд машин. По-видимому, шла служба. Даже сейчас мне трудно объяснить, зачем я это сделал, но я заглушил двигатель и медленно направился к церкви, словно совершая утреннюю прогулку. Я без труда пересчитал машины прихожан. Их было семь. Все они были большими, последних моделей, какие принадлежат фермерам в округах вокруг этого городка. Я предположил, что каждая машина привезла в церковь пару средних лет. Возможно, несколько человек дошли до церкви пешком из домов в городке, но прихожане едва ли насчитывали двадцать. Проходя мимо церкви, я не слышал ни звука, но на обратном пути услышал пение и звуки музыкального инструмента. Я всегда предполагал, что конфессия, к которой принадлежала эта церковь, поёт радостно и от всего сердца.

Правда, я находился в десяти шагах от заднего крыльца, но задняя дверь церкви и наружная дверь крыльца были открыты из-за жары, и всё же пение звучало слабо и почти робко. Голоса прихожан едва перекрывали звуки органа, или как там они называли инструмент, аккомпанировавший им. Я записал голоса. В тот момент в собрании слышались голоса, но мне показалось, что это были исключительно женские голоса. Если мужчины и пели, то за стенами здания их не было слышно.

Я переехал в этот район недалеко от границы, чтобы проводить большую часть времени в одиночестве и жить по нескольким правилам, которым давно хотел следовать. Я уже упоминал, что берегу глаза. Я делаю это для того, чтобы быть более внимательным к тому, что появляется на краях поля моего зрения; чтобы я мог сразу заметить любой объект, настолько требующий моего внимания, что одна или несколько его деталей кажутся дрожащими или возбужденными, пока у меня не возникнет иллюзия, что мне подают знаки или подмигивают. Другое правило требует, чтобы я записывал все последовательности образов, которые приходят мне на ум после того, как я обратил внимание на сигнал или подмигивающую деталь. Сегодня утром я собирался пересечь границу, но отложил свой отъезд, вернулся к своему столу и сделал заметки для того, что подробно изложено в следующих параграфах.

В один из последних лет 1940-х годов мои родители часто брали меня с собой по воскресеньям в небольшую деревянную церковь в юго-западном районе этого штата. По обе стороны церкви стояли два длинных деревянных столба. Один конец каждого столба был врыт в землю, другой – плотно упирался в верхнюю стену церкви. Я предполагал, что столбы не давали церкви наклониться или даже опрокинуться. Здание, таким образом удерживаемое в вертикальном положении, состояло из крошечного крыльца; основной части с огороженным алтарем и, возможно, двенадцатью скамьями, разделёнными центральным проходом; и небольшой комнаты для священника. Прихожанами церкви были в основном фермеры с семьями. В этой церкви соблюдался обычай, которого я никогда не видел ни в одной другой.

В деревянной церкви с четырьмя столбами скамьи слева, или со стороны Евангелия, занимали только мужчины, а справа, или со стороны Апостольского послания, – только женщины. Я ни разу не видел, чтобы кто-то нарушал это строгое разделение. Однажды двое новичков, молодые муж и жена, пришли раньше и сели вместе на мужской стороне. Церковь не успела заполниться и наполовину, как жена поняла свою ошибку. Она поспешила через проход, покраснев, и присоединилась к другим женщинам и девушкам.

Много лет спустя, читая журнальную статью о христианской секте шейкеров, я представил себе группу взрослых верующих в небольшом деревянном здании, ничем не отличавшемся от церкви, упомянутой в предыдущем абзаце. Это был, по большей части, нелепый образ, освещённый солнечным светом летнего утра на юге Австралии. Мужчины-прихожане были в тёмных костюмах и широких галстуках, а их лица, шеи, руки и запястья были красновато-коричневыми. Женщины же были одеты в платья с цветочным узором и большие шляпы из лакированной соломы. Мужчины и женщины стояли лицом друг к другу, не на скамьях, а на хорах.

Их стояние в партере мешало им исполнять тот степенный танец, о котором я читал в статье о шейкерах. Похоже, танец состоял из двух рядов танцоров, которые двигались навстречу друг другу, а затем немного отступали, затем продвигались ещё дальше, но затем снова отступали. Одна линия, конечно же, состояла из мужчин, а другая – из женщин. Танцуя, они распевали или, возможно, пели. В журнальной статье были две строчки из одной из их самых известных песен – или это была их единственная песня?

Встряхнись, встряхнись, Дэниел!

Вытряси из меня все плотское!

Шейкеры пели бы это искренне; они стремились к целибату.

Мужчины и женщины каждой общины должны были жить раздельно.

Многие из мужчин и женщин в моем причудливом изображении были мужьями и женами, но они тоже тихонько пели две строчки старой песни шейкеров.

Скорее, женщины пели, а мужчины просто повторяли слова. Было хорошо известно, что мужчин-католиков, прихожан церкви, практически невозможно заставить петь. Мужчины на моём изображении, похоже, тоже не двигались, хотя женщины покачивались в такт пению, а некоторые даже делали вид, что наклоняются или подходят к деревянной стене высотой по грудь, преграждавшей им путь.

Эта же маленькая церковь много лет назад стала местом событий, произошедших во мне, когда я читал один из сборников рассказов из книги, которую я давно выбросил. Я забыл название книги и не помню ничего из того, что было у меня в голове, пока я её читал, за исключением нескольких, так сказать, мысленных сцен. Я купил и прочитал книгу, потому что автор одно время был моим коллегой на малоизвестном факультете в захолустном кампусе менее престижного университета. Он был одним из немаловажной группы людей, с которыми можно было встретиться в последние десятилетия двадцатого века: людей, которые были рады узнать, что они раньше были католическими священниками или монахами.

Некоторые из них были учителями, библиотекарями или государственными служащими; некоторые работали журналистами, радио- и телепродюсерами; а некоторые даже были авторами опубликованных работ. Большинство книг этих последних имели нравоучительный тон; их авторы по-прежнему стремились исправить или, по крайней мере, осудить кажущиеся общественные несправедливости, что было одним из наиболее часто употребляемых ими слов.

В невообразимых обстоятельствах, когда я писал художественное произведение, одним из персонажей которого был мой бывший коллега, я чувствовал себя обязанным сообщить своим предполагаемым читателям о мотивах, побудивших его отказаться от призвания, которому он официально поклялся следовать всю жизнь. Какие бы угрызения совести я ни приписывал персонажу, и сколь бы подробными и многословными ни были мои описания его предполагаемых мыслей и чувств, в какой-то момент своего повествования я бы указал, что этот человек сделал то, что сделал, потому что обнаружил, что способен на это.

Я давно придерживаюсь простого объяснения отступничества столь многих священников и монахов из моего, так сказать, поколения. Я допускаю, что первые смельчаки могли быть своего рода пионерами, изобретателями оригинальных моральных принципов, но те, кто пришёл после них, были всего лишь подражателями моде. Узнав на примере своих более смелых собратьев, что так называемые торжественные обеты можно отменять или нарушать без каких-либо ограничений,

заплатив большую цену, они, некогда поклявшиеся быть целомудренными и послушными, стали потакать своему беспокойству и любопытству.

Кажется, я помню, что в нескольких рассказах моего бывшего коллеги главным героем был священник. Единственный рассказ, который запечатлелся в моей памяти, казалось, не имел иного смысла, кроме как указать на неподобающее благоговение, которое многие миряне испытывали к священникам в 1960-х годах, когда разворачивалось действие рассказа.

Священник в рассказе, возможно, был рассказчиком от первого лица – я забыл. Он, безусловно, был главным героем и практически единственным, если не считать женщины средних лет, некогда распространённой в католических приходах. Их иногда называли «курами-святоглотами». Насколько я помню, священник впервые посетил небольшую сельскую церковь, чтобы отслужить воскресную мессу. Когда он пришёл, его мочевой пузырь оказался неприятно полным. В каждой сельской церкви есть мужской и женский туалеты в разных задних углах церковного двора. Почему священник в рассказе не посетил мужской туалет сразу по прибытии? Не знаю, но если бы он это сделал, моему бывшему коллеге не пришлось бы писать. Произошло, так сказать, следующее: у церковных дверей священника встретила «курица-святоглот», которая затем сопроводила его в ризницу, чтобы показать ему, где хранятся вещи. Вместо того чтобы тихонько уйти, женщина начала болтать со священником о делах прихода или, возможно, о своих собственных заботах.

И снова возникают вопросы: почему священник вежливо не попросил женщину уйти? Почему он просто не извинился и не сходил в туалет? Вероятно, история основана на том, что молодой священник слишком нервничал, чтобы отпустить пожилую женщину или заставить её напомнить, что, хотя он и помазанник Божий, у него всё ещё есть тело, которое функционирует так же, как и у других мужчин. Женщина продолжала говорить; священник вежливо слушал, хотя у него болел мочевой пузырь. Наконец, ему каким-то образом удалось избавиться от женщины. Возможно, она ушла сама. Однако даже на этом страдания священника не закончились. Он распахнул один за другим шкафы в поисках чего-нибудь, куда можно было бы помочиться. В последнем предложении рассказа сообщается о его огромном облегчении, когда он наполнил своей мочой бутылку с небольшим количеством так называемого алтарного вина для использования во время церемонии мессы.

Вспоминая сегодня эту глупую историю, я впервые за почти тридцать лет вижу не какого-то вымышленного священника, а своего давнего коллегу, одетого так, как я его никогда не видел, в чёрном костюме с белым целлулоидным воротником на шее, держащего над головой бутылку с надписью « Seven Hills Altar Wine» . Он держит бутылку между собой и единственным окном, выходящим на восток, и смотрит…

Сквозь ярко освещённое красно-коричневое стекло до него доносятся шарканье и покашливание фермеров, их жён и детей, которые входят в церковь и устраиваются – мужчины и юноши на стороне Евангелия; женщины и девушки на стороне Апостолов. Через другую стену он слышит, как ветер колышет эвкалипты, окаймляющие травянистый церковный двор, и звон розелл.

Почему сегодня я вспомнил о произведении, которое, несомненно, проигнорировал при первом прочтении: приукрашенный пересказ чего-то, возможно, случившегося с автором в годы его священства? Почему я включил в этот отчёт скучную тему предыдущих абзацев? Возможно, причина в том, что я научился доверять подсказкам своего разума, который порой побуждает меня со всей серьёзностью изучать вещи, которые другой человек мог бы счесть недостойными, пустяковыми, ребяческими. Неловкость, вызванная вымышленным священником, и предсказуемые мотивы докучливой женщины давно утихли среди моих собственных забот, одну из которых можно было бы назвать жизнью и смертью ментальных сущностей. Автор этого рассказа стоял бы один в ризнице многих крошечных церквей, окруженных попугаями на деревьях, склонил бы голову и молился о том, чтобы церемония, которую он собирался совершить, и проповедь, которую он собирался произнести, приблизили к Богу тех, кто в тот момент кашлял и шаркал ногами по ту сторону алтарной ограды. Облаченный в свою белую, алую, зеленую или фиолетовую ризу, юноша, несомненно, ощущал присутствие личности, которую он считал создателем вселенной и одновременно другом и доверенным лицом любого, кто приближался к нему из бесчисленных миллионов живущих, но особенно тех, кто был рукоположен в священники церкви, основанной Его единственным сыном. Из некоторых самых первых абзацев этого отчета должно быть ясно, что мне очень хотелось бы узнать, что видел в своем сознании молодой священник в такое время. Позже я намерен упомянуть автобиографию, опубликованную после смерти писателя рассказов и бывшего священника. Большая часть написанного в посмертной книге откровенна и искренна, но нигде в ней автор не пытается описать то, что больше всего интересует меня в его типе личности; нигде он не рассказывает о своем религиозном опыте.

В предыдущих двух предложениях я немного отклонился от темы. Я хотел отметить огромную разницу между заботами молодого священника и автором рассказа: один постоянно ощущал присутствие Бога, а другой лишь хотел неуклюже пошутить над собой в молодости. Я хотел спросить, что стало с воображаемым

Присутствие или личность, управлявшая жизнью молодого человека. Я не осуждаю автора, но скорее удивляюсь, как мощный образ в сознании мог таким образом, казалось бы, утратить свою актуальность.

Даже когда мой некогда коллега, бывший священник, писал свою прозу, люди, когда-то уважавшие его или благоговевшие перед ним, наверняка читали в газетах первые из множества сообщений о священниках, признанных виновными по закону за деяния несравненно более тяжкие, чем мочеиспускание в бутылки с вином для алтаря в ризницах. Как много из тех, кто читал подобные сообщения, сразу или после долгих размышлений решили, что больше не считают священными некоторых людей, места и вещи, которые они прежде считали таковыми. Однажды я услышал от одной такой женщины, которая ходила в церковь каждое воскресенье, пока с ней не случилось то, о чём я расскажу ниже.

Женщина работала регистратором и секретарем психиатра.

Однажды работодатель попросил её набрать на компьютере несколько длинных заявлений молодой женщины, которая подавала иск о возмещении ущерба в местную епархию. Женщина, о которой я рассказала, была средних лет, замужем и имела детей, но работодатель сказал ей, что ей не нужно допечатывать заявления, если они её огорчают. Женщина сказала мне, что именно содержание её огорчает больше всего, хотя она и печатала всё. Она рассказала мне только, что это были сообщения об актах сексуального насилия, совершённых в отношении автора этих заявлений священником в течение нескольких лет её детства. Женщина рассказала мне об этом поздно вечером в переполненном баре отеля, когда она, её муж, моя жена, я и ещё несколько пар выпивали после дня, проведённого на скачках. Не могу сказать, что я не слышал от женщины, что сестра девушки также подверглась сексуальному насилию или что в этом был замешан не один священник. Хотя женщина часто размышляла над содержанием заявлений в течение нескольких месяцев после того, как напечатала их, её привычный распорядок дня остался прежним, и она посещала церковь каждое воскресенье. Она также посетила церковь на похоронах пожилой женщины, подруги её семьи. Похороны представляли собой так называемую сослуженную мессу, когда три священника находились вместе у алтаря. Такая церемония – честь, предоставляемая самим священникам, их близким родственникам или мирянам, долгое время служившим тому или иному приходу или религиозному ордену, как это сделал пожилой друг моего информанта. Несколько раз во время такой церемонии священники в унисон кланяются алтарю или

друг к другу. В какой-то момент церемонии они по очереди подносят к алтарю, а затем друг к другу медное кадило, из которого поднимается дым от курящегося ладана. Женщина тихо сказала мне в шумном баре, что чувствует всё большую тревогу по мере того, как совместная служба продолжается, и что настал момент, когда она была вынуждена встать со своего места и покинуть церковь. В этот момент главный служитель низко поклонился над алтарём. Его сослужащие, стоя по обе стороны от него и сложив руки под подбородком, каждый из них слегка поклонился и затем серьёзно наблюдали, как он целует белый алтарный покров. Совместная месса состоялась несколько месяцев назад, сказала мне женщина. С тех пор она не заходила в церковь и не собирается делать этого никогда больше.

Сколько раз с тех пор, как я впервые услышал историю этой женщины, я пытался оценить те примечательные ментальные события, которые, должно быть, произошли в её сознании после того, как она покинула церемониальный зал священников? Если бы только мне хватило сообразительности спросить женщину в тот вечер в баре, что, по её мнению, стало с образами, связанными с её верованиями всей жизни, разве я бы тогда сам мельком увидел, как она видит, как краска уходит с высоких витражей церкви, где она молилась с детства? Как с мужчин, давших обет целомудрия, срывают облачения? Как любимый образ её любящего спасителя уходит в те области сознания, где порхают или колышутся фигуры мифов и легенд?

Когда я когда-то давно пытался узнать по книгам о работе разума, меня одинаково беспокоило, читал ли я художественную или документальную литературу. Точно так же, как мне было трудно и не удавалось следить за сюжетами и понимать мотивы персонажей, мне было трудно понимать аргументы и концепции. Я терпел неудачу как читатель художественной литературы, потому что постоянно был занят не кажущимся содержанием текста, а действиями персонажей, которые являлись мне во время чтения, и пейзажем, который появлялся вокруг них. Мой мир образов часто был лишь отдалённо связан с текстом перед моими глазами; любой, кто был посвящён в мои кажущиеся видения, мог бы подумать, что я читаю какой-то едва узнаваемый вариант текста, своего рода апокриф опубликованного произведения. Как читатель текстов, предназначенных для объяснения разума, я терпел неудачу, потому что слова и фразы перед моими глазами создавали лишь самые скудные образы. Чтение о нашем разуме или разуме , и о предполагаемых инстинктах, способностях или

способности, не говоря уже о таких фантазмах, как эго , ид и архетип , я полагал, что бесконечные, кажущиеся пейзажи моих собственных мыслей и чувств должны быть раем по сравнению с унылыми местами, где другие помещали свои «я», свои личности или как там они называли свои ментальные территории. И поэтому я давно решил больше не интересоваться теорией и вместо этого изучать действительность, которая была для меня кажущимся пейзажем за всем, что я делал, думал или читал.

Предыдущее предложение может показаться намеком на то, что я рано начал хладнокровно наблюдать за тем, что, как мне казалось, было содержанием моего разума. Нет, большую часть жизни я едва находил время наблюдать, не говоря уже о том, чтобы размышлять, над бурлящим потоком мысленных образов, накапливавшихся с каждой минутой, хотя я часто предполагал, что тот или иной характерный образ может однажды стать единственным доказательством того, что я не только жил в то или иное время в том или ином месте, но и знал и чувствовал, что живу именно так. Теперь, наконец, в этом тихом городке близ границы я могу записать свою собственную историю образов, которая включает, конечно, мои размышления о таких событиях образов, которые развернулись, когда малоизвестный автор художественных произведений, казалось, помнил из всех лет, когда он ежедневно молился и поклонялся, только одно утро, когда он помочился в алтарное вино, или такие, которые развернулись, когда некая женщина, всю жизнь верующая, во время похорон увидела не восхитительные подробности торжественного ритуала, а что-то, что заставило ее с отвращением отвернуться.

Возможно, я не зашёл далеко в своих рассуждениях, упомянутых только что, но я могу многое рассказать о некоторых своих переживаниях, пришедших мне на ум при написании предыдущих абзацев. В двадцать лет, читая тот или иной роман Томаса Харди, я с удивлением обнаружил, что тихо и спокойно сделал то, о чём меня часто предупреждали, если я буду читать произведения атеистов, агностиков, пантеистов или практически любого писателя, кроме Гилберта К. Честертона, Илера Беллока, Этель Маннен и, возможно, Франсуа Мориака. Случилось именно то, что предсказывали мои учителя, пасторы и родители: я читал без разбора и в результате утратил веру. Почему я понес эту утрату, читая Томаса Харди, – не тема этого отчёта, хотя я не могу удержаться от того, чтобы не упомянуть здесь то, что я прочитал всего несколько лет назад в каком-то эссе или статье. По словам Г.К.

По мнению Честертона, читать произведения Томаса Харди — значит наблюдать, как деревенский атеист размышляет и богохульствует по поводу деревенского дурачка.

Утрата веры, если можно так выразиться, повлекла за собой множество перемен в моём образе жизни, и лишь одна из них здесь уместна. С того дня, как произошла эта утрата (а она действительно произошла в течение одного дня), у меня накопилось множество мысленных образов, которые больше мне не пригодились. Раньше я считал эти образы ближайшими доступными подобиями персонажей, по определению невидимых для меня. Я бы никогда не смог молиться, если бы не смог вызвать эти образы в памяти. Теперь же они стали ничтожны: всего лишь образы, не соответствующие ничему в мире иного, чем образы. И всё же они выжили, не ослабев. Те, что всегда являлись мне как изображения на витражах, всё ещё освещались тем же сиянием с дальней стороны. Те, что, казалось, исходили из того, что я формально называл своей бессмертной душой, всё ещё словно парили рядом с образом этого теперь уже несуществующего предмета и по-прежнему могли предстать передо мной всякий раз, когда я был озадачен или напуган, словно я собирался молиться, как я так часто молился в прошлом существам, которых они обозначали. Главным среди этих теперь бесполезных вещей был мой образ так называемой Святой Троицы, создательницы и хранительницы вселенной, единой неделимой божественной сущности, но, тем не менее, состоящей из трёх лиц. (Ни одно слово или предложение здесь не призвано быть насмешкой.) Мне так и не удалось запечатлеть в сознании образ этого трёхчастного существа: мне приходилось довольствоваться тем, что каждая личность занимает своё место на троне, предназначенном для троих. В центре сидел седобородый старец. Я изо всех сил старался не представлять его себе таким. Я часто говорил себе, что Бог — это дух и поэтому его невозможно изобразить с помощью рисунков, но в детстве на меня слишком сильно влияли линейные рисунки в моем требнике или репродукции знаменитых картин, изображавших пожилых людей, живущих в облаках.

(Когда я писал предыдущие предложения, мне было жаль сообщать о таком обыденном опыте. Мне было стыдно, что в детстве и юности я так легко поддавался влиянию деталей банальных иллюстраций. Я верил, что смог бы описать более интересный вид ментальных образов, если бы только эти предложения были частью художественного произведения. Я даже пытался придумать способ включить в этот отчет детали образа в моем воображении, описанного в книге, которую я впервые прочитал почти сорок лет назад. Рассказчик от первого лица этой книги, которая не является художественным произведением, видел в детстве на кухне венгерского крестьянского дома в первом десятилетии двадцатого века иллюстрацию в рамке, на которой Первое Лицо Троицы было изображено как большой глаз, заключенный в треугольник. Я был бы рад стать автором художественного произведения, в котором

Главный герой, будучи мальчиком и юношей, держал в памяти именно такой образ персонажа, известного ему как Бог-Отец. Как автор такого произведения, я бы долго размышлял о том, каким мог быть цвет радужной оболочки глаза-образа: насыщенным оранжево-золотым, возможно, или отчуждённым, холодным зелёным. Я мог бы включить в произведение хотя бы один рассказ о том, как главный герой увидел в глазу тот же насыщенный цвет, на который он недавно смотрел в залитом солнцем оконном стекле какого-то безмолвного здания. Мой образ Сына был позаимствован из какой-то иллюстрации к Доброму Пастырю или Свету Мира, но, хотя он был гораздо моложе, сын с каштановой бородой и задумчивым взглядом в моём воображении казался едва ли менее отталкивающим, чем отец. Согласно учению о воплощении, персонаж, которого я знал как Иисуса или Христа, был одновременно и человеком, и богом, и мои размышления на эту тему часто вызывали у меня негодование. Тот, чьи слова и деяния описаны в Евангелиях, казался слишком близким к своему богу, чтобы быть по-настоящему человеком. Иисусу-человеку должны были бы быть отталкивающими образы суровых стариков, которые возникали в его воображении всякий раз, когда он пытался молиться; ему следовало бы постоянно искать более подходящие образы своего бога. (Похоже, в детстве я не обращал внимания на многие сложности воплощения. Не припомню, чтобы я задавался вопросом, как Иисус представлял себе свою божественную природу: какой образ бога, которым он сам был, он вызывал в памяти.)

Святой Дух, именуемый в наши дни Святым Духом, иногда называли забытым лицом Святой Троицы. Я не только никогда его не забывал, но и был, безусловно, моим любимым из трёх божественных лиц.

Когда мне было десять лет, и я учился в школе, которой руководил другой орден братьев, нежели те, о которых я упоминал ранее, моим классным руководителем был молодой мирянин, влюблённый в Деву Марию. Он утверждал лишь, что испытывает особую преданность Пресвятой Деве Марии, как он её чаще всего называл, но я, постоянно влюблявшийся в персонажей, известных мне лишь по иллюстрациям в газетах, журналах или по художественным текстам, – я никогда не сомневался в том, что мой учитель действительно влюблён. Более тридцати лет спустя, читая отрывки из произведений Марселя Пруста о странностях любви того или иного персонажа, я вспомнил, что мой давний учитель всегда использовал любой предлог, чтобы упомянуть имя своей возлюбленной в классных обсуждениях. Я чувствовал, что мои одноклассники смущаются особой преданности нашего учителя, как он её называл, но я испытывал к нему определённую симпатию. Я не был влюблён в Марию,

Но мне казалось, что так и должно было быть. Конечно, имя Мэри здесь, в этом месте, обозначает мысленный образ. Моя беда была в том, что я никогда не видел ни на одном портрете или статуе Марии такого лица, в которое я был бы готов влюбиться.

Более десяти лет спустя я слишком поздно увидел именно то лицо, которое покорило бы меня раньше. Я не забыл, что этот абзац начался с рассказа о моей любви к Святому Духу.

Примерно в то время, когда я впервые читал один за другим романы Томаса Харди, мой младший двоюродный брат показал мне книгу, которую он получил в награду за успехи в изучении христианского вероучения в той же средней школе, где я учился несколько лет назад. Название книги, насколько я помню, было «Великие Мадонны» . В книге были репродукции фотографий многочисленных картин и статуй Марии из разных стран и разных исторических эпох. Образ, в который я влюбился, представлял собой молодую женщину с темными волосами и бледным лицом. Увидь я этот образ всего несколько месяцев назад, когда я ещё был ревностным прихожанином, я бы наконец-то смог представить себя таким же преданным Пресвятой Деве Марии, как и тот молодой человек, мой учитель. Но образ темноволосой молодой женщины не ускользнул от меня; он стал для меня образом главной героини любого романа Томаса Харди, который я читал в то время.

Что касается одного или двух романов, которые я прочитала до того, как увидела этот захватывающий образ, то все более ранние образы женских персонажей, приходившие мне в голову, исчезли из моей памяти, как только я увидела темноволосую мадонну, которая с тех пор стала моим образом-героиней.

Название картины, репродукция которой так меня поразила, – «Mater Purissima» . Насколько я знал, это латинское выражение, эквивалентное по-английски «Mother Most Pure» (Пречистая Мать) . Художник был англичанином конца XIX – начала XX века, имя которого я забыл почти сразу же, как только прочитал её. Хотя репродукция была чёрно-белой, мне иногда удавалось представить себе цветную версию образа молодой женщины. Сегодня мне приходит в голову мысль, что оригинал картины вполне мог быть расположен так, чтобы её лицо и плечи были освещены широким лучом солнечного света, проникавшим через какое-то полупрозрачное окно высоко над ней, за пределами картины. В моей цветной версии этот свет, несомненно, был бы насыщенного красно-золотистого цвета. Молодая женщина была изображена в одеянии длиной до щиколоток, с прозрачной вуалью на голове и держащей в каждой руке по голубю. Её руки…

Они были расположены так, что каждый голубь покоился на одной из её грудей. Когда я впервые увидел этих голубей, я предположил, что это жертвоприношения, которые юная Мария должна была принести в каком-то ритуале вскоре после рождения младенца Иисуса. Однако, как и большинство членов моей церкви, я мало что знал об иудейской религии, поэтому вскоре нашёл для голубей другие значения. (Кажется, я не заметил того, что больше всего замечаю сейчас, вспоминая птиц: их невероятную покорность; они удобно расположились на руках молодой женщины, их округлые груди напоминали очертания того, что скрывается за ними под складками её одежды, а их яркие глаза, похоже, были устремлены на тот же объект, куда смотрит Пречистая Матерь. Их поза до абсурда спокойна; они не имеют никакого сходства ни с одной из тех борющихся, неистовых птиц, которых я иногда пытался удержать в детстве.)

Молодой учитель, особенно преданный Марии, однажды прочитал, и он рассказал нам, что она была невесткой Бога Отца и женой Святого Духа. В тот момент меня поразило слово « жена» . Я считал неприличным думать о Марии даже как о жене Иосифа. Однако смелое заявление учителя запечатлелось в моей памяти и стало причиной появления в последующие годы множества странных образов, которые помогли мне постичь тайну зачатия Марией Сына Божьего. Формулировка, наиболее часто используемая в литургии, гласила, что Мария зачала силой Святого . Призрак . Кажется, я вспоминаю иллюстрации молодой женщины со склоненной головой, в то время как Святой Дух парит над ней в виде голубя, что было образом, наиболее часто используемым для иллюстрации присутствия третьего лица Троицы. Я никогда не узнавал происхождения связи между голубем и Святым Духом, но на протяжении многих лет я никогда не подвергал сомнению ее уместность. На улицах и в садах пригородов, где я провел большую часть своего детства, одной из самых распространенных птиц был вид голубя, давно завезенный в эту страну из Азии. Весной или летом я часто наблюдал, как самец голубя ухаживает за самкой, порхая в воздухе вокруг нее, в то время как она, казалось бы, равнодушная к нему, сидела на проволоке или ветке. Порхание могло длиться десять минут, прежде чем самец пытался взобраться на самку, пока она цеплялась за свой узкий насест.

Он неизменно терпел неудачу. Он также терпел неудачу и в последующих попытках, одна за другой. Если я когда-либо и был свидетелем успешного спаривания двух голубей, то, должно быть, потом забыл об этом, что кажется маловероятным. Скорее, я думаю, что…

У меня никогда не хватало ни времени, ни терпения, чтобы продолжать наблюдать за птицами. Голубь, который был для меня образом Святого Духа, был гораздо более великолепной птицей, чем пригородные голуби; его оперение было оранжево-красным, как языки пламени, служившие видимым знаком Его присутствия, когда Он явился ученикам Иисуса в горнице в Пятидесятницу. Но, несмотря на все его прекрасные перья и божественную силу, он продолжал порхать, когда я представлял его себе, высоко над склоненной головой своей девственной жены.

Хотя я видел иллюстрацию к картине «Mater Purissima» всего два-три раза, я никогда не сомневался в том, что некий образ-лицо в моём сознании возник исключительно благодаря моим редким взглядам на чёрно-белую иллюстрацию. Почти сорок лет спустя после того, как я последний раз заглядывал в книгу моего кузена, читая какую-то биографию Томаса Харди, я нашёл среди иллюстраций в этой книге репродукцию чёрно-белой фотографии молодой женщины, лицо которой показалось мне тождественным лицу той, что держала голубей. На фотографии была актриса, игравшая роль Тесс Дарбейфилд в драматизации романа « Тесс из рода д’Эрбервиллей» во втором десятилетии двадцатого века. Драматизация была сделана под руководством самого Томаса Харди, который в то время был даже старше меня, когда я пишу эти строки. Жена и другие считали, что Харди на восьмом десятке своей жизни влюбился в молодую актрису, которая была на пятьдесят лет моложе его. Он заявил нескольким лицам, что внешне актриса идентична образу вымышленного персонажа Тесс Дарбейфилд, который он создал в своем воображении.

Пока я писал предыдущий абзац, мне вдруг захотелось снова взглянуть на фотографию молодой актрисы и сравнить этот образ с тем, что сейчас стояло у меня в голове. Но тут я вспомнил, что продал большую часть своих книг, прежде чем переехать из города, где прожил большую часть жизни, в этот приграничный городок. Я продал книги, потому что дом, где я сейчас живу, – всего лишь коттедж, вмещающий всего несколько сотен книг. Я продал книги также и для того, чтобы не потерять веру в себя. Несколько лет назад я утверждал, что всё, что заслуживает запоминания из моего опыта чтения книг, на самом деле благополучно запомнено. Я утверждал и обратное: всё, что я забыл из своего опыта чтения книг, не заслуживает запоминания. Продавая свои книги, я заявлял, что получил от них всё, что мне было нужно. Поэтому мне не следовало оглядываться назад.

любую биографию любого писателя-фантаста в поисках описания образа, который он держал в голове, пока писал. И даже если я случайно замечу когда-нибудь в будущем на какой-нибудь книжной полке в каком-нибудь доме, где я буду гостем, какую-нибудь биографию Томаса Харди или какую-нибудь книгу о так называемых мадоннах, я не буду заглядывать в эту книгу из страха стереть мысленный образ, который был не просто копией деталей, увиденных давным-давно на странице книги, а доказательством того, во что я давно хотел верить, а именно, что мой разум был источником не только моих желаний и стремлений, но и образов, которые их смягчали.

С тех пор, как я написал предыдущий абзац, я несколько раз путешествовал из столицы, где прожил большую часть своей жизни. Я ездил туда, чтобы навестить внука, его родителей и двух единственных друзей, которых я всё ещё хочу навестить. В доме, где я провёл два дня и две ночи, окна трёх главных комнат обрамлены панелями из того, что я буду называть цветным стеклом . (Я настолько невежественен в этих вопросах, что даже не знаю, относятся ли термины «витраж» и «витражное стекло» к одному и тому же, то есть я не знаю, было ли стекло в церквях, где я в детстве иногда полагал, что молиться — значит видеть на белизне своей души радужные лучи из окон небесных, — то ли это стекло, что и в верхних стеклах окна, которое выходило на мою кровать прошлой и предыдущей ночью: окна, шторы которого я чувствовал необходимостью поднять после того, как лег, чтобы увидеть, прежде чем засну, как изменился свет уличного фонаря снаружи, прежде чем он упал на меня.) Конечно, я замечал эти стекла и восхищался ими и раньше, но во время моего последнего визита в этот дом я часто думал об этом отрывке из письма, который на данный момент оборвался на последних словах предыдущего абзаца. Я также думал об окне в маленькой церкви рядом с этим домом и о том, почему вид мутного стекла в этом окне побудил меня написать этот, как я его называю, отчёт. Размышляя так, я часто поглядывал на верхние стёкла, словно они могли подсказать мне что-то важное.

Я собирался опустить штору перед сном, но проснулся с первыми лучами солнца, обнаружив над собой голое стекло. (Окно было без штор.) В рисунке, расположенном ближе всего к моему лицу, цветные фрагменты, казалось, должны были изображать стебли, листья и лепестки, но их воздействие на меня было сильнее, чем простое подобие частей растений. Я несколько раз взглянул на стекло краем глаза. Этот способ смотреть на

Известные достопримечательности иногда учили меня большему, чем просто пристальное разглядывание. Тогда я смотрел прямо на стекло, но с почти закрытыми глазами. Это размывало некоторые границы между простыми и тонированными областями, так что небо за окном казалось испещренным розовыми и бледно-оранжевыми пятнами, точно так же, как небо было испещрено пятнами в некоторые утра в мои последние недели в средней школе, более пятидесяти лет назад. Это были последние несколько утр весны и первые несколько утр лета. Мой будильник разбудил меня до восхода солнца. Остальные члены моей семьи еще спали. Я умылся и тихо оделся, а затем сел за кухонный стол так, чтобы видеть восточное небо через окно. Передо мной лежали тексты для экзамена на аттестат зрелости по латыни: « Агрикола » Тацита, одна из книг « Энеиды » Вергилия и «De Divinatione » Цицерона . В моем классе год за годом плохо преподавали латынь. Некоторые из монахов, приставленных к нам в предыдущие годы, похоже, знали латынь хуже, чем самые способные в нашем классе, одним из которых был и я. На втором курсе к нам приставили учителя-мирянина – трясущегося алкоголика, неспособного ни запомнить наши имена, ни писать на доске.

Наш учитель на последнем курсе был достаточно компетентен, но к тому времени я уже привык заниматься самостоятельно. Несколько часов каждый вечер я занимался другими предметами, в которых хорошо разбирался. Потом я рано ложился спать и рано вставал, чтобы два часа заниматься латынью, пока в доме и по соседству было тихо. Зимой и большую часть весны небо за окном было тёмным, но в последние недели перед экзаменами солнце вставало, когда я сидел над латинскими учебниками. К тому времени я чувствовал себя уверенно. Я почти освоил свои тексты. Даже самые сложные отрывки из Вергилия становились мне понятными в первые ясные летние утра, и пока я читал и переводил с нарастающим восторгом, сам латинский текст, казалось, соответствовал моему настроению. Долгое путешествие троянских изгнанников почти подошло к концу. Однажды утром, ещё до восхода солнца, герои поэмы предугадали, если не увидели, первый намёк на место своего заветного назначения.

Iam rubescebat stellis aurora fugatis

Эта строка из «Энеиды» несколько раз звучала у меня в голове, пока я писал предыдущие предложения. Думаю, английский эквивалент латинского будет таким: «Звёзды теперь были обращены в бегство, и рассвет краснел».

Я почти овладел чтением и письмом на латинском языке к началу лета определенного года в середине 1950-х годов, но сегодня более чем

пятьдесят лет спустя я могу вспомнить только эту одну строку из всего, что я читал и писал на латыни в течение пяти лет, и я не могу представить себе более достойной задачи для себя сейчас, чем та, что я должен был бы попытаться выяснить, почему эта одна строка остаётся со мной и почему иногда в наши дни, здесь, в этом пограничном районе, в четырёхстах километрах от того места, где я изучал латынь несколькими летними утрами много лет назад, — почему вид определённых цветов на небе ранним утром всё ещё иногда заставляет меня с восторгом декламировать: Iam rubescebat stellis aurora fugatis

Насколько я помню, день, когда рассвет заалел, был днём, когда троянцы, после многих лет скитаний, впервые увидели свою истинную родину. Несмотря ни на что, вопреки всем обстоятельствам, путешественники достигли своей цели. Как это могло не взволновать семнадцатилетнего школьника, особенно когда он узнал об этом из эпической поэмы на чужом языке в одно из последних утр перед тем, как сам отправился в то, что он считал путешествием к родине разума; перед тем, как он окончательно отложил учебники и получил свободу читать любые книги по своему выбору.

В предпоследнем классе он занял первое место в классе по английскому языку. В качестве награды он получил большую однотомную историю английской литературы, выбранную для него, как он предположил, его учителем английского языка. Это был религиозный брат, человек, которого его ученик-призер не любил и не недолюбливал, и о котором он редко вспоминал в последующие годы, разве что в связи с одним анекдотом, который он всё ещё помнил в подробностях пятьдесят пять лет спустя. На одном из первых уроков английского языка в этом году брат предупредил свой класс, чтобы они не слишком поддавались влиянию своих религиозных убеждений, отвечая на вопросы на выпускном экзамене. Мальчиков, которые услышали этот совет, годами учили гордиться своей религией и не упускать ни одной возможности заявить о своих убеждениях миру, но в данном случае совет учителя не показался им странным или тревожным. Они знали, что люди, проверяющие их работы на государственных экзаменах, скорее всего, будут учителями старших классов или университетскими репетиторами: людьми из светской системы, как бы это назвали мальчики; люди, которые в лучшем случае являются агностиками, в худшем — атеистами и, возможно, даже симпатизируют коммунизму.

История, упомянутая в предыдущем абзаце, была следующей. Брат, учитель английского языка для мальчиков, готовился получить диплом гуманитарного факультета, специализируясь на английском языке, в университете, который тогда был единственным университетом в столице, в пригороде которой находилась школа для мальчиков.

(Не все мальчики были встревожены, узнав, что их учитель английского языка был менее квалифицирован, чем любой сопоставимый учитель в так называемой светской системе; мальчики понимали, что их собственная школа не получала финансирования от какого-либо правительства и что их учителя сами платили за их обучение.) Брату, на втором году обучения в университете по предмету «Английский язык», было поручено написать эссе, в котором обсуждался тот или иной комментарий к поэме « Потерянный рай » Джона Мильтона. Независимо от того, обсуждал ли брат этот комментарий или нет, он воспользовался возможностью указать в своем эссе на то, что казалось ему наиболее заметным и наиболее предосудительным моментом, который следовало понять из поэмы; он указал на то, что рассказчик поэмы, которого он определил как Джона Мильтона, был на стороне Сатаны, или Дьявола.

Преподаватель, оценивавший эссе брата, поставил ему оценку ниже «удовлетворительно» , но предложил брату представить исправленную версию. Брат затем представил исправленную версию своего эссе и получил оценку в диапазоне «удовлетворительно».

Когда упомянутый ранее школьник впервые услышал этот анекдот, он не чувствовал необходимости осуждать ни брата, ни учителя. Мальчик ничего не знал об университете и о том, что там могло произойти. Он так мало путешествовал, что никогда не видел даже издалека университета, который находился в пригороде, далеко от его собственного. Несколько лет спустя, если бы молодой человек, который был школьником, вспомнил этот анекдот, он счёл бы брата глупцом, во-первых, потому что тот верил в реальность персонажа, которого называл Сатаной или Дьяволом, во-вторых, потому что считал себя обязанным проповедовать против любого оскорбления своих религиозных убеждений, и, в-третьих, потому что он пытался судить о стихотворении скорее с моральной, чем с эстетической точки зрения. Несколько лет спустя, когда тот молодой человек был студентом-заочником, изучавшим английский язык в университете, он иногда вспоминал этот анекдот и считал, что брату следовало бы присудить за первую версию своего эссе оценку, соответствующую высшему классу, учитывая, что в этом эссе он изложил свой честный, неподдельный опыт читателя, чего наставники и лекторы этого человека, по-видимому, сделать не смогли или не захотели.

Студенты, изучающие английский язык в университете, должны были изучать только определённое количество текстов из списка обязательных для каждого года обучения. Упомянутый ранее человек решил не изучать « Потерянный рай», когда нашёл его в таком списке. Это было связано не с упомянутым анекдотом, а с тем, что он не хотел подробно читать о…

Те же мифические существа и события, которые занимали его мысли большую часть детства и юности. Ещё в юности, несколько лет назад, он решил, что больше не верит в реальность этих существ и событий.

Если бы молодого человека попросили более точно объяснить утрату веры, он, возможно, сказал бы, что больше не принимает определённые образы в своём сознании как образы реальных существ, способных наказать или вознаградить его. Будучи студентом английского языка, он был утомлён одной лишь мыслью о том, что ему придётся читать длинное художественное произведение, которое его автор считал описанием реальных событий, не говоря уже о том, что впоследствии ему придётся искать способ похвалить произведение словами, приемлемыми для его наставника и экзаменатора. Этот же человек также предпочитал не вызывать в памяти упомянутые образы, поскольку они, казалось, были связаны со многими страхами и тревогами, терзавшими его в детстве и юности. Если бы мужчина именно тогда вспомнил образ молодой женщины с голубями на груди, он, возможно, испытывал бы меньшее нежелание читать « Потерянный рай» , хотя он всё равно боялся бы, и вполне обоснованно, притворяться, что реагирует на текст так, как того от него ожидали учителя. Если бы мужчина вспомнил образ молодой женщины, он, возможно, начал бы понимать, что образ в сознании сам по себе реален, независимо от того, можно ли сказать, что он обозначает какой-то иной класс сущностей; что темноволосая женщина-образ, стоящая в луче света из окна-образа, к тому времени стала такой же частью его самого, как и любой из его телесных органов. Он, возможно, начал бы понимать, что даже те образы, в которые он, по его словам, больше не верит, – даже они были необходимы для его спасения, даже если они были лишь свидетельством его потребности в спасительных образах.

В течение многих недель его детства родители брали и читали две-три книги из так называемой библиотеки с выдачей книг в ближайшем торговом центре. В годы, когда в столице ещё не было телевидения, в каждом пригородном торговом центре процветала библиотека с выдачей книг. Подписчики библиотеки брали за умеренную плату одну за другой книги того рода, который издатели иногда называют библиотечной фантастикой . Первоначально книги были изданы в твёрдом переплёте и суперобложках, но перед тем, как их можно было выдать, библиотекарь снимала суперобложку с каждой книги. Она (владелица библиотеки с выдачей книг неизменно была женщиной) затем вырезала из суперобложки сначала переднюю сторону, а затем внутреннюю сторону, на которой была напечатана так называемая аннотация.

Эти панели она приклеила к передней и задней обложкам соответственно. Затем она покрыла обе обложки прозрачным лаком. Родители мальчика пошли

Почти каждый вечер он ложился спать задолго до того, как закончит уроки. Проходя мимо двери их спальни, он видел их рядом, опирающихся на подушки, и каждый из них читал при свете лампы, укреплённой в изголовье кровати между ними, какую-нибудь книгу в глянцевых обложках.

Иногда, когда обоих родителей не было дома, мальчик читал всего лишь главу из той или иной застеклённой книги, которая всегда лежала в спальне родителей или в гостиной. Иногда, когда мать была занята, но находилась неподалёку, у него находилось время прочесть лишь одну-две страницы там, где лежала её или отцовская закладка. То, что он читал таким украдкой, несомненно, сообщало о мыслях и поступках множества вымышленных персонажей в самых разных вымышленных ситуациях, но он, тот мальчик, казалось, спустя всего несколько лет, помнил прочитанное во взятых книгах как отрывок за отрывком или главу за главой в одной бесконечной книге. Точно так же из множества вымышленных персонажей, о которых он читал, он, казалось, помнил только двух: молодого парня и молодую девушку.

Почти через шестьдесят лет после того, как он впервые задумал эту бесконечную книгу, человек, который был упомянутым выше мальчиком, помнил место действия книги как простирающийся пейзаж бледно-зелёных лугов, перемежаемых участками тёмно-зелёного леса. Каждый луг был окаймлён цветущими живыми изгородями. В каждом лесу тропинки вели мимо берегов, заросших полевыми цветами с заманчивыми названиями. Кое-где в пейзаже встречались большие двухэтажные и более дома с многочисленными дымоходами. Каждый дом был окружён просторным регулярным садом, в дальнем конце которого находился парк с декоративным озером. В каждом большом доме временно проживало не только несколько последних поколений семьи, владевшей им несколько столетий, но и своего рода колеблющееся население молодых мужчин и женщин, приходившихся дальними родственниками владельцам дома или рекомендованных владельцам каким-нибудь другом или дальним родственником в городе, который можно было бы назвать Лондоном и который представлял собой не более чем предполагаемое дымчатое пятно вдали за самыми дальними бледно-зелёными лугами. Каждый член этой многочисленной группы был рекомендован, потому что недавно перенёс какую-то утрату или личный кризис. Рекомендованные таким образом лица проводили свободное время в течение всего своего длительного пребывания в большом доме. Никто, казалось, не был озабочен заработком и

У каждого был обширный гардероб, а также теннисные ракетки, клюшки для гольфа и, возможно, даже автомобиль.

Вспоминающий также вспомнил, что главной заботой молодых людей, живших или гостивших в упомянутых больших домах, было влюбиться друг в друга. Юноша, который много времени спустя стал вспоминающим, ничуть не удивился, впервые узнав об этом. Влюбиться было бы его собственной главной заботой, если бы он когда-нибудь оказался в одном из упомянутых больших домов в упомянутом пейзаже. Проблески далеких лесов, изысканная зелень лугов, ряды деревьев, скрывающие мелкие ручьи в самых низких частях долин – один этот умиротворяющий пейзаж не мог бы полностью удовлетворить его. Ему пришлось бы искать среди знакомых девушек ту, чей образ в его воображении, казалось бы, не прочь был бы объяснить ей свои чувства к такому пейзажу, пока он готовился к встрече с ней.

Вспоминающий человек никогда не мог припомнить ни одной детали появления в его сознании задолго до этого ни одного из молодых мужчин или женщин, влюбившихся друг в друга в этой, казалось бы, бесконечной книге. Все эти детали затерялись в глубинах его сознания, начиная с того момента, когда на десятом году жизни он начал украдкой читать первый эпизод длинного художественного произведения, публиковавшегося по частям в ежемесячном номере журнала, переданного его матери соседкой, которая могла позволить себе купить этот журнал. Журнал издавался в Англии, как помнил вспоминающий человек, хотя и забыл название и внешний вид обложки. Он так и не смог вспомнить, чтобы изучал детали хотя бы одной из двухцветных иллюстраций, появлявшихся каждый месяц на первой странице с вымышленным текстом. Он даже не мог вспомнить ни одного лица на иллюстрациях.

Однако, пока я сочинял это предложение, мужчина явно представлял себе некий образ молодой женщины с тёмными волосами и задумчивым выражением лица и молодого человека с обеспокоенным выражением лица. Всякий раз, когда он впоследствии пытался вспомнить образы влюблённых, которые являлись ему, когда он читал множество страниц художественной литературы, прочитанной им в детстве, он вспоминал только эти два образа.

Молодая англичанка путешествует на океанском лайнере из Лондона на Цейлон в один из первых лет после Второй мировой войны. Она едет на Цейлон, чтобы выйти замуж за чайного плантатора, владельца большого поместья.

Вскоре после отъезда из Лондона молодая женщина встречается с молодым человеком, который тоже направляется на Цейлон. Это журналист, направляющийся на встречу в ведущую местную газету. Или, возможно, писатель, собирающий информацию для своей следующей книги.

Двое молодых людей танцуют вместе, а затем беседуют на палубе. В последующие дни они часто встречаются и разговаривают. Даже девятилетний мальчик, читающий текст, в котором рассказывается об этом, – даже он вскоре понимает, что молодая женщина находит молодого человека более живым и интересным, чем её жених, который по сравнению с ним стал казаться флегматичным. Поняв это, мальчик-читатель меняет свою привязанность. Раньше он испытывал симпатию к мужчине на лайнере, встретившемуся с желанной молодой женщиной, которая уже была ему по душе.

Раньше мальчик-читатель не мог предвидеть для мужчины на лайнере ничего лучшего, чем то, что он вскоре вернется в Англию, чтобы пообщаться с другими молодыми людьми своего круга в вымышленном зеленом ландшафте, описанном ранее, где у него будет больше шансов, чем в знойной стране с темнокожими жителями, встретить молодую женщину с бледным лицом, которая еще не была замужем. Теперь же, когда события повествования стали складываться в пользу мужчины на лайнере, мальчик-читатель начал переносить свои сочувствия на чайного плантатора, сидящего в одиночестве на веранде своего бунгало среди гор и не подозревавшего, что его долгожданная жена готовится разорвать их помолвку. Мальчик-читатель готовился разделить тяжесть сердечных переживаний мужчины, узнавшего его судьбу, и надеяться, что тот вскоре продаст свою плантацию и вернется в Англию, чтобы пообщаться с другими молодыми людьми своего круга, как это раньше, возможно, и ожидалось от его соперника в любви.

Любой, кто читает этот отчёт, наверняка сможет предвидеть исход вымышленных событий, изложенных выше: так называемый «корабельный роман» развивается; молодая женщина, кажется, всё больше и больше осознаёт, что влюбилась в своего нового поклонника и должна расторгнуть помолвку; затем повествование принимает неожиданный поворот, после которого молодая женщина приходит к выводу, что обаяние и гламур мужчины на лайнере в каком-то смысле обманчивы и не идут ни в какое сравнение с искренностью и надёжностью мужчины, ожидающего её на плантации. На самом деле, вспоминающий мужчина совершенно ничего не помнил о финале, хотя и не сомневался, что молодая женщина осталась верна своему чайному плантатору – даже на десятом году своей жизни он усвоил многие из правил…

Так называемые любовные романы. Меня здесь не интересуют мимолетные мысли мальчика, когда он в спешке читал какой-то женский журнал, оставленный матерью. Меня интересует, как мужчина более шестидесяти лет хранил в памяти образ женского лица и даже определённое выражение этого лица, образы, впервые возникшие у него во время чтения художественного произведения, каждая деталь которого, несомненно, давно забыта всеми остальными читателями. (Образ мужского лица тоже оставался в памяти, но в основном как средство, используемое иногда тем, кто вспоминал, когда предполагал, что он может чувствовать себя более остро, будучи вымышленным чайным плантатором или вымышленным пассажиром на океанском лайнере, чем вспоминая образ-лицо.) Меня также интересует, как этот мужчина, по-видимому, большую часть своей жизни полагал, что образ-женщина, чьё лицо он помнил, безупречен и не заслуживает порицания; что любой кажущийся изъян в её характере – не более чем милый изъян. Если в вымышленном времени она была молодой женщиной на океанском лайнере, которая, казалось бы, подталкивала некоего поклонника, будучи помолвленной с другим мужчиной, то она не была ни капризной, ни нерешительной, ни тем более неверной, и как мужские персонажи, так и читатели-мужчины были вынуждены мириться с переменами в её чувствах и подчиняться её выбору. Меня же, наконец, интересует то, что ни юноша, ни мужчина никогда не стремились к общению в так называемом реальном мире с тем или иным подобием или двойником какой-либо из героинь-образов, которые являлись им во время чтения определённых художественных произведений. И юношу, и мужчину часто привлекало то или иное женское лицо, напоминающее лицо его вымышленной девушки или жены, но то, что последовало дальше, больше напоминало быстрое прочтение художественного произведения до конца, чем ухаживания или попытку соблазнения.

Более тридцати лет назад я переписал от руки из главного произведения Марселя Пруста отрывок, якобы объясняющий, почему связь между читателем и вымышленным персонажем теснее любой связи между людьми из плоти и крови. Я положил это высказывание в свои файлы, но только сейчас, после почти часовых поисков, не смог его найти. Сначала я скопировал высказывание, потому что не мог его понять. Я понимал, что пытался объяснить Пруст, но не мог понять его объяснения. Я сохранил высказывание в архиве в надежде, что смогу позже изучить его, пока не смогу понять. Сегодня, пока я писал предыдущие абзацы, я, кажется, пришёл к собственному объяснению близости между читающим мальчиком и вспоминающим мужчиной, с одной стороны, и женщиной, с другой стороны.

Персонажи, созданные вымыслом. (Я не считаю мальчика и мужчину вымышленными персонажами. Я пишу не художественное произведение, а изложение, казалось бы, вымышленных событий.) Затем я почувствовал побуждение ещё раз обратиться к высказыванию Марселя Пруста, чтобы сначала попытаться понять его, а затем сравнить его объяснение со своим собственным. Я ещё раз посмотрю это высказывание в будущем, но пока меня это нисколько не смущает. Возможно, у Марселя Пруста и было своё объяснение, но теперь у меня есть своё.

Кажется, я помню, как Марсель Пруст писал, что автор художественной литературы способен так точно передать чувства вымышленного персонажа, что читатель ощущает себя ближе к нему, чем к любому живому человеку. Видел ли я слово « чувства» в английском переводе, который читал давным-давно? И если читал, было ли это слово ближайшим английским эквивалентом французского слова, использованного Марселем Прустом для обозначения той драгоценной вещи, которую писатель художественной литературы сообщал читателю? Раньше я бы постарался ответить на эти вопросы. Сегодня же я довольствуюсь собственной формулировкой: иногда, читая художественное произведение, я, кажется, знаю, что значит знать сущность той или иной личности. Если бы меня попросили объяснить значение слова « сущность» в предыдущем предложении, я бы обратился к той части меня (кажущейся части моего кажущегося «я»?), которая постигает (кажется, постигает?) знание (кажущееся знание?), упомянутое в предыдущем предложении.

После того, как я написал предыдущий абзац, мне удалось найти в своих файлах утверждение, которое я скопировал более тридцати лет назад из биографии Джорджа Гиссинга. «Какой фарс эта „Биография“», — написал однажды Джордж Гиссинг в письме. «Единственные настоящие биографии можно найти в романах».

Вся задняя страница суперобложки моего экземпляра биографии Джорджа Гиссинга отведена под репродукцию черно-белой фотографии молодой женщины, автора этой книги. Она была сфотографирована в профиль. Она сама решила, или ей было указано, встать боком к камере. Из-за неясности, окружающей её, невозможно определить, позировала ли она в помещении или на улице; позади неё – кирпичная или каменная стена; на заднем плане – ещё одна стена, образующая прямой угол с первой; во второй стене – то, что на первый взгляд кажется дверным проёмом, ведущим в ярко освещённую другую комнату или наружу, на яркий дневной свет, но это может быть всего лишь прямоугольное пятно света, отражённое от какого-то окна или зеркала за пределами досягаемости камеры. Всякий раз, когда я беру книгу в руки и…

Взглянув заново на заднюю сторону суперобложки, я сначала замечаю дверной проём, но мгновение спустя замечаю столь же заметную освещённую область на переднем плане в верхней части книги. Автор пристально смотрит, в то время как яркий источник света откуда-то спереди формирует световые зоны на части её лба, на ближней скуле, на подбородке, на переносице и на роговице ближнего глаза. (Её дальний глаз скрыт от глаз.) Лицо автора, возможно, не привлекло бы моего внимания, если бы я сначала увидел его равномерно освещённым дневным или электрическим светом, но изображение её лица на репродукции фотографии на суперобложке её биографии Джорджа Гиссинга – этот образ остался со мной на протяжении тридцати или более лет с тех пор, как я впервые купил книгу и поставил её на полку. Я прочитал саму книгу через год после покупки, но в последующие годы часто брал её с полки и смотрел на заднюю страницу суперобложки. Иногда я пристально смотрел на фон, и особенно на прямоугольное пятно света, пытаясь понять, в каком месте позировала молодая женщина или в каком именно она настояла на том, чтобы позировать. Однако чаще всего я смотрел на изображение молодой женщины.