Мертвая деревня

Глава 11

Тогда

Наступила осень, но урожая больше не стало. Люди начали роптать. Всей деревней гнули спину, надеялись, что страшный ритуал Дарена помог. Особенно надеялся кузнец. Вот только надежды все осыпались пеплом, когда однажды поутру каждый обнаружил у себя дохлую живность или птицу. Злата же только посмеялась, горько и зло.

Я ходила к ней тогда. Старалась утешить. Но она лишь сильнее натягивала на пальцы рукава рубахи и ниже опускала глаза.

— Вета, оставь это, все пустое.

— Но…

— Я порченная. Замуж теперь никто не возьмет, а ему я и даром не нужна. И зачем только отец согласился…

И Злата снова плакала. Слезы эти падали вниз, терялись в складках ее одежды, но не облегчали ее страданий.

— Он ответит за все.

Я говорила уверенно, потому что верила — зло должно получить по заслугам. И я — получу. Мне не было страшно. Страшнее — понимать, какое чудовище я впустила в Сэтморт. И видеть, как за мои грехи расплачиваются другие.

— Иди, Вета, иди.

И я шла. Так заканчивался каждый наш разговор.

Вот и теперь я услышала в ответ такие знакомые слова: «Иди, Вета». Но дойти до порога не успела: дверь с грохотом распахнулась, и в дом ворвались теплый ветер и косой осенний дождь. И он.

— Ну здравствуй, Веточка.

Я скривилась в ответ. Так меня мог называть только Богдан. Тот, от чьего голоса я расплывалась в глупой улыбке. Тот, кто верил мне, как себе. Тот, кому не поверила я.

— Я тебе не Веточка, Дарен.

Пальцы больно впились в ладони, оставляя на коже ровные полумесяцы, но голос остался спокойным. Кто бы только знал, каких усилий стоит мне это спокойствие. Внутри словно крутились жернова, перекручивая внутренности, выворачивая их наизнанку. И видят боги, я держалась из последних сил. Злата же забилась в угол, словно старалась слиться со стенкой. Но в этом не было необходимости. Пристальный взгляд Дарена следовал за мной, ловил каждое движение, каждый вдох и выдох, будто и пришел он в дом Златы не ради нее, а за мной.

— В этом деревне ты для меня та, кем я хочу тебя видеть. А я хочу тебя видеть своей.

— Ч-что?

В ушах зазвенело, а потом все звуки пропали. Дарен что-то еще говорил, но я видела только, как двигаются его губы, а изнутри поднималась тошнота. Я оперлась руками о стол, стараясь удержаться на месте. В голове билась только одна мысль: «Это мне просто послышалось. Просто послышалось».

— Ты слышишь меня? — жесткий холодный голос вернул меня в реальность. — Сэтмор дохнет, как и ваша живность. Нужен новый обряд и новая жертва. И я хочу тебя.

— Я не согласна. У меня нет ни отца, ни мужа. И ты не можешь мне приказать.

— Не могу. Но ты сама смиренно примешь свою участь, поверь мне.

— Тебе нечего мне предложить. И напугать тоже нечем.

Дарен расслабленно приблизился ко мне, пока Злата через раз дышала в углу. А потом больно вцепился пальцами в подбородок, поднимая его вверх:

— Ты это сделаешь, Вета, а не то…

— Я не боюсь смерти, — с вызовом ответила я.

— Своей — не боишься. А чужой?

И я сразу поняла, за чью жизнь он предлагает мне расплачиваться своей. Предлагает, зная, что я не смогу отказаться. Что обязательно соглашусь. Пойду босиком по углям, кинусь в омут, отдамся ему перед всей деревней, ему же на потеху, лишь бы он не трогал того, за кого и умереть не жалко. Лишь бы не трогал.

Одинокая слезинка скатилась по щеке, оставляя за собой влажную дорожку. Дарен провел по ней костяшками пальцев, почти нежно, почти ласково. А потом наклонился и слизнул еще одну слезинку.

— Через неделю. На закате. Надеюсь, ты сделаешь правильный выбор.

И он ушел, забирая с собой последнюю надежду на лучшее.

— И ты пойдешь на это? — Злата отмерла и во все глаза смотрела на меня, пытаясь прочитать ответ на моем лице.

— А ты бы пошла, зная, что или ты, или любимый человек?

— А меня не спросили, — зло бросила она, сползая по стене на пол, — отдали, как корову на заклание.

— Меня спросили, а толку?

И не услышав в ответ ни слова, я вышла следом за Дареном. Мне оставалась всего неделя. И я должна была найти выход.

Выхода не нашлось. Люди хоть и боялись происходящего — но Дарена боялись больше. Ни один не решился сказать хоть слово против. Богдан бы этого так не оставил, но мне достаточно было той боли, что я ему причинила. Больше страданий для него я не хотела. Поэтому молчала. Остальные, видимо, помнили, что случилось в вечер, когда за Дарена отдавали Злату, поэтому молчали тоже.

Я была в деревне изгоем. Готовить к обряду меня было некому. Я не запиралась в чулане, не надевала рубаху с рукавами, что покрывали кисти и пальцы рук, ела обычную пищу. А все потому, что не собиралась становиться его вещью.

Вечером перед страшным днем я сбежала. Дождалась темноты. Словно мне в подмогу, даже луна почти затерялась за сизыми тяжелыми тучами, что давили к земле, заставляли чаще делать вдох, зато скрывали мою фигуру в сумраке. Я быстро шла по заросшей тропинке, то и дело цепляясь подолом сорочки за сухие ветви. Не оглядывалась. Боялась, что, если остановлюсь хотя бы на мгновение — испугаюсь и передумаю. Так и спешила к заветной мельнице, прислушиваясь к каждому шороху, пока не остановилась перед запертой дверью. Я подняла слабую руку и тихо постучалась. Дверь открылась почти мгновенно. Ватные ноги подкосились, и стало тяжело дышать. Богдан молча смотрел на меня, а я не знала, что сказать. Да и что я могла сказать? Что лучше сгнию заживо в своей избушке, чем отдамся на волю Дарену? Что хоть что-то, да должна сделать по-своему, раз уж выбора у меня не осталось вовсе?

— Вета?

— Помнишь, ты говорил, что мои глаза возвращают тебя в лето каждый раз, как ты смотришь в них?

Мое горло пересохло, и губы несли всякий бред. Но я продолжала говорить, лишь бы не замолчать. Знала: замолчу — и ужас от мысли, что мне завтра предстоит, окатит с головы до ног, словно ушат холодной воды. И тогда я точно не смогу больше сказать ни слова. И сделать и шага тоже больше не смогу.

— Помню, но…

Я сжала губы, собираясь с силами. Навязчивые мысли крутились в голове, не останавливаясь ни на секунду, а перед глазами стояла белая пелена, когда я, словно в омут, шагнула вперед и уткнулась Богдану в грудь.

— Твои глаза возвращают меня домой. Дай мне сегодня побыть дома. Пожалуйста.

Я зажмурила глаза от подступающих слез, но веки начало жечь изнутри. Богдан неловко, словно забыл, как, опустил мне руки на плечи, притягивая еще ближе. В груди разлилось спокойствие, и пчелиный рой в мыслях смолк.

— Пойдем в дом.

Он, заметив, что я не стремлюсь разжимать пальцев, подхватил меня на руки и занес внутрь.

— Прости, прости меня, — словно в бреду, бессвязно шептала я ему в рубаху, прижимаясь всем телом так сильно, как могла. Мне казалось, что если сейчас разорвать объятия — я умру. Останется тело, оболочка, но мое сердце навсегда застрянет там — в его груди.

— Я давно простил.

Богдан посадил меня на лавку и опустился передо мной на колени.

— Я давно простил тебя, Вета.

Его горячие большие ладони сняли в ног башмачки и обхватили заледеневшие ступни. Я смотрела Богдану в глаза, и тепло от его рук поднималось все выше, и скоро заполнило все тело.

— Но почему тогда?

— Это больно.

Он отстранился, и больно стало уже мне. Пальцы изнывали от желания прикоснуться кончиками к отросшим волосам цвета ржи, к четкому контуру пухлых губ, к сильным плечам. Но я замерла без движения от страха, что сейчас передо мной снова откроется дверь, но теперь в другую сторону.

— Больно, когда тебе не верят и не дают ни единого шанса объясниться, — продолжил Богдан, уткнувшись лбом в мои колени. — И от того, что ты не перестаешь любить, несмотря ни на что — тоже больно.

Любит? Он только что сказал, что любит меня? После всего того, что я сделала?

— Я…

— Молчи. Ты пришла — и мне достаточно этого.

— Я пришла. Можно, я останусь с тобой?

Я повела плечом, и мягкая ткань ночной сорочки заскользила вниз по плечу, оголяя его. Еще никогда и никому я не открывала своего тела, но теперь мне было нечего терять.

— Вета, что ты…

— Теперь молчи ты, — я прижала указательный палец к пухлым губам, — я знаю, зачем пришла.

И встала, окончательно избавляясь от сорочки. Тело мигом покрылось мурашками от холода, но внутри все горело от взгляда, которым Богдан скользил по моему телу, изучая его.

— Я люблю тебя, — повторил он прежде, чем прикоснуться ко мне в первый раз.

— И я тебя люблю.

Уже засыпая, он бормотал мне на ушко глупости о свадьбе, семье и детях. «Прости, — думала я, засыпая под этот шепот, — прости, завтра я снова сделаю тебе больно. Но уже в последний раз».

Утром я тенью скользнула за дверь, когда Богдан еще спал. Пора было готовиться к ритуалу. Ему я оставила на столе записку. Просила дать мне время. А вечером помолилась богам и попросила за Богдана — не знала, как смогу смотреть ему в глаза. Но знала другое — вчера убедилась, что сделала правильный выбор. Его жизнь стоит сотни моих. И если я могу отдать хотя бы одну из них — я отдам без сожаления.

Смеркалось, когда Дарен постучал в мою избу.

— Готова?

Я криво улыбнулась. Разве можно подготовиться к тому, что меня ожидает?

— Шел бы ты лесом, Дарен. Да и лес бы тебя не взял.

— Поговори у меня.

Острые пальцы вцепились в длинную косу, оттягивая голову назад. Я скривилась от боли, выпустив со свистом из легких воздух.

— Ты моя, Вета, — со злостью прошипел он, — и поверь, твой ядовитый язык этого не изменит.

А после накинул мне на голову белое, расшитое узорами покрывало, что укутало меня до самых пят.

— В этом доме покойница лежала, — произнес он в пустоту за моей спиной, — я ее выкупаю.

И по полу покатилась брошенная горсть крупы. Я не оказалась достойной даже пары монет.

— Шевелись, Вета. Мое терпение на исходе.

К площади меня вели его на удивление сильные руки. Я слышала людские возбужденные и испуганные голоса, чувствовала запах пота, подступающего дождя и медовухи, но ничего не видела. И была благодарна за это.

— Люди! — мы остановились, и в оглушающей тишине Дарен начал свою речь. — Ваши боги мертвы, а новые еще не приняли вас. Поэтому, как бы горько не было это говорить, необходим второй ритуал. Мы отдадим молодое и сильное тело в дар, окропим кровью и семенем землю, вымолим у богов право жить на этой земле. Да будет плодородна земля в Сэтморте!

И люди, еще недавно роптавшие, подхватили его клич. «Да будет плодородна земля» — раздавалось то тут, то там. А мое горло словно сдавило невидимой удавкой. Пока одни ликовали, у других рушилась жизнь. «Прости, Богдан», — успела я шепнуть себе под нос, а потом меня с силой толкнули спиной на твердую холодную поверхность.

Было больно. Цепкие пальцы с силой вжимались в мои бедра, оставляя на них синяки. Мокрые губы касались коленей, острый язык скользил по телу, а я представляла Богдана и радовалась тому, что мое лицо все еще накрыто покрывалом.

Он взял меня, как и Злату, на глазах у всей деревни. И, когда не увидел на простыне крови — одурел от бешенства.

— ТЫ! ЧТО ТЫ С СОБОЙ СДЕЛАЛА, ДРЯНЬ⁈ — орал Дарен, тряся меня за плечи. Покрывало облепило лицо, и я начала задыхаться. Ему словно этого было мало. Длинные пальцы сжались на моей шее, перекрывая дыхание. Покрывало вздернулось вверх, оголяя грудь, и Дарен в звериной ненависти вгрызся зубами в мою плоть. Я дернулась, но вряд ли он это заметил.

— Может, хватит? Умрет ведь, — раздался из толпы чей-то испуганный голос. Жалко, что боялись не моей смерти, а гнева Дарена.

— И правда, умрет, — хрипло выдохнул Дарен. «А я не люблю поломанные игрушки», — шепнул он мне на ухо, прежде чем убрать руки с моего горла.

Рваный судорожный вдох вырвался из груди, когда он, наконец отпустил меня. Горло, передавленное этим чудовищем, горело огнем. Легкие пекло, а тело, покрытое синяками и укусами — нещадно болело. И ненависть моя множилась с каждым вдохом.

— Жертва богам принесена, — он сорвал с моей головы покрывало, обтер им окровавленное тело и бросил на землю. — Да будет земля плодородна!

— Вета? Вета!

Мне не надо было смотреть в сторону, откуда донесся крик. Я и так знала, кто кричит, и не смела поднять глаз. Пересохшие и потрескавшиеся губы мои шевельнулись в прощальном «прости», и мир престал существовать.

И этим вечером перестала существовать Вета. Она умерла.

Дарен сам выбрал мне новое имя. Лиззи. Теперь я стала еще одной надломленной игрушкой в его руках. Вот только я — человек. И я пообещала себе, что он еще ни раз пожалеет о том, что забыл об этом.