Мертвая деревня

Глава 19

Сейчас

Аксинья на вытянутой руке протягивала волку ломоть вяленого мяса. Я стояла рядом и держала ее за плечи. Знала, что сейчас птичке моей хочется сбежать как можно дальше отсюда. Но Хранителя надо было уважить.

— Не бойся, девочка, — вторила моим мыслям Ждана, — белый волк худо не сделает, наоборот, от беды всякой убережет. Хранителями Сэтморта они издавна были.

— Так отчего же Дарена пустили к вам, коли охранять должны были?

Голос ее выдавал страх и волнение, но рука оставалась тверда.

— Дарену мы сами Сэтморт отдали.

И так горько стало от слов этих, что захотелось снова лечь на землю и уже никогда не встать. Чтоб сквозь тело проросла трава. Чтобы земля эта питалась мною и давала жизнь тем, кто сможет прожить ее достойно.

— Но…

— Отцы сами вручали своих дочерей Дарену. Мужья сами отдавали жен. Гнилью полнилась земля. И если бы враг пришлый был, что кровью да оружием зло несет… Но кого охранять, если сами мы — самый опасный враг свой?

Настороженные уши волка ловили каждый звук. И, словно услышав все, что хотелось, он наконец подошел к Аксинье и мягко взял с руки мясо.

— Раньше, когда жив был отец мой, — сказала вдруг Ждана, — на Ярилу Вешнего мужики всегда отправлялись за околицу кормить волков. Так выказывали благодарность свою за защиту от злого зверя да человека.

— А потом волки перестали выходить из леса к Сэтморту. Тогда мы и поняли, что теперь защищать не нас надо, а от нас.

Волк вдруг сел на задние лапы и, запрокинув голову, протяжно завыл. Тут же из-за деревьев к нему вышла целая стая. Вожак подошел поближе ко мне и, словно старой знакомой, лизнул ладонь.

В груди потеплело, и слезы нежданно-негаданно покатились по щекам, оставляя за собой мокрые дорожки. Чрево снова ощутило пустоту.

— Это он.

Упрямые губы отказывались повиноваться и кривились в ломаную линию, пока я пальцами жадно зарывалась в густую волчью шерсть.

— Это он. Тот, кто не дал мне умереть однажды в холодную зимнюю ночь. Не знаю, как смог он прожить так долго, но это он…

Волк отстранился, и вся стая встала за ним, оставляя внутри место для одного человека.

— Птичка моя. Они тебя выведут. Не бойся ничего. Просто вставай в круг. Никакая беда не коснется тебя, пока стая рядом будет.

Аксинья бросилась мне на шею и уткнулась лбом в грудь. Так дитятко, вырастая, прощается с матерью. И я гладила ее по волосам, по плечам, по спине, словно отпуская в жизнь взрослую.

— Я люблю тебя, — сказала так тихо, что я еле различила эти слова в шепоте, похожем на шелест листвы в ветренную погоду.

— В сердце моем всегда будет дом твой.

Поцеловав ее в лоб, отошла на шаг, давая Аксинье попрощаться и со Жданой.

— Беги, девочка, и не оглядывайся, — Ждана крепко сжала ее в объятиях и после тоже отступила в сторону. — Счастье наше — знать, что больше не свидимся.

— И пусть боги возьмут души ваши.

Аксинья в последний раз смахнула с щеки слезу и, встав между волками, отправилась за ними, больше ни разу не посмотрев назад.

— Да хранят тебя боги, пташка.

— Да хранят тебя боги.

Площадь, залитая закатными лучами, вся была заставлена столами. И только в середине ее, как в старые времена, стояла одинокая лавка, накрытая периной. На нее старались не смотреть, но я издалека видела, как взгляды вчерашних старух то и дело падают в ее сторону. Больные, испуганные, разбитые. Столько тел и душ было покалечено на этом месте. И сколько еще будет…

— Мы все правильно сделали, — сказала я, когда Ждана вздрогнула, тоже заметив лавку. Она никогда не узнает, как это… Когда тот, кого ненавидишь, касается тебя не только взглядами, но и пальцами, губами, языком… И слава богам, что хотя бы ее это обошло стороной.

— Я боюсь за тебя.

Ее шепот пробирает до дрожи, камнем вставая поперек горла. И все-таки проваливается глубже. Под ребра. И оттуда ему уже некуда деться.

— Не бойся, Ждана. Сегодня я, как никогда, счастлива.

И, сжав ее ладонь в своей, делаю уверенный шаг вперед.

Толпа передо мной расступается. Раздаются негромкие шепотки. Но я иду вперед с прямой спиной и гордо поднятой головой.

— Эта блаженная опять что-то вытворила?

Я оборачиваюсь на такой знакомый голос. Рябая Аленка теребит в пальцах косу и со страхом посматривает в мою сторону.

— Бу!

Не могу удержаться. И от этой детской выходки окончательно расслабляюсь. Это мой Сэтморт. Мой дом. Мое право защищать его. И даже рябая Аленка — моя.

Аленка вскидывается, желая ответить… Но на деревню, вместе с закатными лучами, вдруг опускается тишина. Она, словно непроницаемая темнота, окутывает площадь. И становится тяжело дышать этим густым и давящим воздухом. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться — пришел Дарен.

Светлые волосы растрепаны, и пара прядей спадают на лоб, скрывая под собой глаза. Но я знаю их цвет. И знаю каждый оттенок их. И знаю, что сейчас в них предвкушение, которое сменится яростью. Не оттого, что Аксинья сбежала — не нужна она была ему. Оттого, что я ослушалась, пошла против приказа. Показала, что для меня он не хозяин.

— Ярило в права свои вступил, благословил Сэтморт стадом да землею вспаханной. Так и мы его уважим. Оросим кровью да семенем землю, чтобы всходы были густы, чтобы скот — сыт да жирен, чтобы добром за добро отплатить.

И, усевшись во главе стола, что стоял недалеко от лавки, лениво взмахнул рукой, разрешая присесть и остальным.

В звенящей тишине девушки заняли свои места и так же молча принялись вкушать угощения, что готовили всей деревней. Вон хлеб да пироги, что я вчера с самого ранья пекла для сегодняшнего дня. Вон — запеченные тушки, добытые Златой. В кувшинах молоко, которое сегодня уже успела надоить наша новая пастушка. Прошлогодние яблоки и ягоды, собранные под внимательным приглядом Олеси. Блестящий самовар, что принесла из дома Мила. И даже рябая Аленка не осталась без дела. Я видела, как Дарен подносит к губам кружку с медовухой по рецепту Аленкиного прадеда. Отпивает, и одобрительно улыбается. Аленка выдыхает с облегчением и больше не смотрит ни на Дарена, ни на меня, ни на лавку.

Звезды рассыпаются по небу, когда Дарен наконец-то встает и широким шагом направляется к центру площади. Девушки разжигают костры по краям. Мила достает свирель, и над Сэтмортом разливается жалобная протяжная мелодия.

— Лиззи, где моя новая пташка?

Он шарит взглядом по площади, стараясь отыскать меня. Но меня искать не надо. Я выхожу к нему, не опуская глаз. Мне нечего стыдиться и нечего бояться. Ждана в последний момент хватает меня за руку, стараясь то ли удержать, то выйти и разделить со мной мою участь… Но я мягко разжимаю ее пальцы на своем запястье. Это я впустила Дарена в Сэтморт. Мне и нести ответ перед богами. И перед самим Дареном, коли богам так угодно.

— Улетела птичка твоя, Дарен.

Голос звучит твердо и насмешливо. Я вспоминаю все, чего лишилась, и последние капли страха отступают. Мой отец ушел к прадедам. Мой любимый — не увидел своего сына. Мой сын — не сделал и вдоха на этой земле. И даже озеро мое, моя душа — превратилось в вонючее зеленое болото. Так чего бояться мне, коли все, чего еще может лишить меня Дарен — это жизнь и целые кости?

— Птицы всегда улетают, если не посадить их в клетку и не подрезать крылышки.

Он угрожающе наступает. И в лунном свете бледная кожа его да водянистые глаза становятся почти бесцветными. Да и сам Дарен больше похож на злобного духа, что вырвался за пределы Нави, чем на человека.

— Так отчего же ты, милая моя Лиззи, не удержала птичку? Надо было-то всего-навсего переломать крылья да лапки, чтоб не только не взлетела, но и убежать далеко не смогла. А теперь что, Лиззи?

Еще шаг, и пальцы смыкаются на моем горле. Так привычно, что уже не страшно. Где-то за спиной всхлипывает от ужаса Ждана. Звезды осыпаются с небосклона над головами. И я знаю — это знак от богов. Ярило привел скот в Сэтморт. Хранители объявились впервые за долгие-долгие годы и спасли Аксинью. А значит, и наши души могут обрести спасение.

Дарен наклоняется ниже. Так, чтобы его водянстые глаза были вровень с моими. Легкие заполняет запах чеснока. Тошно, но я широко улыбаюсь. И даже ладонь, держащая меня за горло, не мешает этой улыбке.

— Может, ты просто снова хочешь оказаться на ее месте?

И, больше не задавая ни вопроса, швыряет меня на накрытую периной лавку.

Громкий нервный хохот вырывается из моей груди, мешая сделать вдох. Снова. Я снова здесь. Но теперь твердую поверхность покрывает перина, которой не было в прошлый раз. И Богдан больше не увидит моего позора и стыда. Лишь кучка таких же, как я, старух, каждая из которых побывала на этой лавке. Каждая, кроме Жданы.

Его лицо становится еще бледнее от ярости, когда подошва сапога придавливает меня к лавке. Но тело продолжает сотрясать хохот, который не получается остановить.

— Заткнись!

Пощечина. Голову откидывает в сторону от удара, и я чувствую, как по коже разливается краснота. Новый приступ смеха заставляет поджать колени к животу в попытке умолкнуть. У меня не было намерения злить Дарена еще больше. Но сила, с которой Дарен давит мне на грудь, кажется, ломает ребра. И от нахлынувшей боли смех обрывается сам собой.

— Сегодня ты разозлила меня, Лиззи. Сильно разозлила. И коли не уберегла невесту мою, сама сегодня займешь ее место.

И, плотоядно облизнув губы, выдыхает мне прямо в рот:

— Не переживай. Тебе понравится.

А после мою голову, как в тот первый раз, накрывает белая простыня.

Все повторяется.

Я снова молчу. Тогда молчала, чтобы спасти Богдана. Сейчас — потому что спасать меня уже некому.

Дарен остервенело изучает мое тело так, словно не знает каждую трещинку, что оставил на нем сам. Целует, кусает, зализывает раны… А я пытаюсь дышать сквозь боль, оставленную его сапогами, и простынь, которая залепила нос и рот.

Пропадают звуки.

Тело медленно сотрясается вместе с лавкой, на которой лежит. Перина подо мной кажется жестче камня. Меркнет свет.

— Нет, тварь, ты не сдохнешь так легко!

Меня, словно тряпичную куклу, вздергивают вверх его сильные руки. По бедрам стекает на землю семя. Надеюсь, это заставит ее плодоносить.

— Ты вообще не сдохнешь. Это моя деревня. Моя земля. И ты, Лиззи, тоже моя. Больше, чем каждая из них.

Дарен ведет подбородком, словно предлагая мне взглянуть на тех, кого лишила надежды на нормальную жизнь. Я приоткрываю заплывшие глаза. Ждана рыдает, сцепив зубы на сжатом кулаке. Аленка отвернулась и говорит о чем-то с Милой. Олеся, встав на колени, молится тем, кому давно до нас нет никакого дела. И только Злата довольно улыбается. Дочь кузнеца. Первая из тех, кто теперь кучка старух, которые не могут умереть. Та, что ненавидит меня больше прочих. Та, что однажды почти стала моим спасением.

Я, извернувшись в руках Дарена, плюю ему в лицо.

Новая пощечина.

— Я научу тебя покорности, маленькая моя.

Он тащит меня куда-то. Проклюнувшаяся травка щекочет ступни, мелкие камни царапают голени. А я вспоминаю Аксинью, ее глаза-озера… И радуюсь, что она далеко.

— Я слишком долго тебя жалел. Я слишком сильно тебя желал. Я позволил тебе думать, что ты особенная. Думаешь, ты особенная, Лиззи?

На моей шее затягивается веревка. В глазах мутнеет. В груди разгорается сухое пламя. То, что не горит — только жжется и печет.

— Или мне звать тебя Веточкой?

Я дергаюсь от звуков родного имени. Того, что никогда не должно слетать с губ Дарена. И он замечает это.

— Ты не умрешь, Веточка…

Мое имя звучит в устах его, как приговор. Но мне все равно. Пусть делает со мной все, что пожелает, лишь бы только не слышать издевку в его голосе.

— Ты не умрешь, — повторяет он, — но научишься быть моей.

Миг… И мое тело висит в воздухе, подвешенное на сук дерева, что когда-то своей листвой укрывало колодец.

Под веками мелькает образ Богдана, нашего сына и звездного неба. И перед тем, как окончательно провалиться в темноту, я успеваю улыбнуться.