Мертвая деревня

Глава 8

Сейчас

Стало рассветать, когда Аксинья проснулась. Ждана накрыла на стол, пока я подбирала из сундука старые вещи для Аксиньи. Руки касались льняных рубах, которые почти превратились в истлевшие тряпки, сарафанов, потерявших свой яркий цвет, а на глаза набегали слезы. Эти вещи я не надевала с тех самых пор, как потеряла все то, что имела: отца, Богдана, подругу. Синяя лента, лежащая на самом дне, приятно холодила пальцы. Да, та самая, которую я вплетала в волосы для него.

Как-то, уже после встречи у колодца с Богданом, отец заставил меня поехать с ним на ярмарку. Раньше мы со Жданой всегда с радостью отправлялись на телеге в соседнюю деревню. Долгая поездка, крытые лавки с леденцами, лентами и кислыми зелеными яблоками. Шум и гомон толпы. Дружный хохот и громкие крики петухов. Мы любили ярмарки. Теперь же мне совсем не хотелось находиться среди веселящейся толпы.

— Вета, это не обсуждается! Мне надоело смотреть на твое грустное лицо. Съездишь, развеешься. И отцу поможешь. Стар я уже, а товара — полный обоз. Кто распродавать его будет?

И я поехала. Надела самый лучший свой сарафан, повязала волосы той самой лентой, потому что знала — Богдан будет там. В соседнем ряду. Он всегда помогал своему отцу распродавать хлеб, кулебяки, ватрушки и прочую вкусную выпечку. Пусть видит, что не сломлена я. Что до сих пор живу, дышу, хоть и больно делать каждый вдох. Прошел месяц, но горло до сих пор словно сдавливало невидимой удавкой, стоило только подумать о Богдане, представить его васильковые глаза и щербатую улыбку. Я будто не принадлежала себе: всегда, с самого детства — была его. А теперь стала ничейной, и от того не чувствовала в себе сил быть. Так пусть хоть внешне я останусь прежней — так думала я, когда вплетала ленты в косу и выбирала сарафан с самой красивой вышивкой по подолу.

Телега скрипела несмазанными колесами при каждом движении, а я погружалась в сон под ее медленное покачивание. Промозглый ветер заставлял кутаться в теплый пуховый платок, но так было даже уютнее. И я почти забыла, где я и кто я.

А потом телега резко остановилась. В нос ударил запах гари и прелой листвы, а дым разъедал глаза и легкие.

— Вот ироды, — громко ругнулся отец, спрыгивая на землю, — костры жечь в такой-то ветрище удумали!

И, продолжая причитать, пошел с тропинки вглубь леса. Туда, откуда доносился запах. Впрочем, вернулся он скоро.

— Что там?

Я повела плечами и спрятала под платком покрасневший от холода нос. Хотелось уже побыстрее добраться до ярмарки. Теперь я корила себя за то, что не послушалась отца и не надела шубки.

— Да огонь на сухую траву перекинулся. Хорошо, что мимо проезжали, затушил. А то и до деревни добрался бы, разгоревшись не на шутку!

Отец был зол, а потому бурчал себе под нос всю дорогу. И я окончательно проснулась.

Когда мы добрались до соседней деревни, там уже вовсю разворачивали шатры на площади. Огромная, она ни в какое сравнение не шла с нашей. Отец оставил меня сторожить повозки, а сам отправился выбивать место под шатер. Я же глазела по сторонам: здесь я снова на краткий миг стала собой — бойкой, веселой и счастливой. А потом увидела его. И сердце, пропустив удар, окончательно остановилось.

Он стоял, все такой же светлый и красивый, а ему улыбалась она — рыжая незнакомка. Не Ждана. Рыжая что-то сказала, и Богдан рассмеялся и протянул ей кусочек белого хлеба, совсем как мне в наши нередкие короткие встречи. В груди что-то больно укололо, и сердце снова забилось, как пойманный в силки зверь — яростно стремясь наружу. А потом рядом с щербатой улыбкой и васильковыми глазами появились еще одни — похожие как две капли воды друг на друга. И сердце остановилось вновь.

Богдан, наверно, что-то почувствовал, потому что вдруг повернулся ко мне — и наши взгляды встретились. Мне стало трудно дышать. Я попыталась натянуть на лицо улыбку, но, видимо, у меня не вышло. Богдан спрыгнул с телеги и, взлохматив свои волосы цвета ржи, шагнул ко мне. Его двойник обернулся, окинул меня быстрым взглядом с ног до головы, а потом, словно не найдя во мне ничего интересного, снова повернулся к рыжей, обнимая ее за талию и прижимая к себе так крепко, что казалось — она вот-вот сломается. Но рыжая только звонко смеялась и прижималась к нему еще сильнее.

— Это… Это… — слова застревали в горле, и я так и не смогла выдавить из себя ни одного.

— Это мой двоюродный брат и его невеста.

Богдан внимательно смотрел мне в глаза, словно что-то искал в них. В его же я видела лишь пустоту и холод.

— Но вы так похожи…

— Похожи. В детстве нас часто путали, — он провел рукой по волосам, как делал всегда, когда нервничал. И я больше не верила холоду в его глазах.

— Но почему я его никогда не видела?

Я не понимала, что происходит. Мир рушился на моих глазах, пересобирался и снова рушился.

— Мне было три, когда родители Бажена переехали и увезли его с собой. А месяц назад он приехал, чтобы пригласить нас на свадьбу и познакомить с невестой. Да вот, задержался немного, — Богдан неловко усмехнулся, и губы его дрогнули.

— И тогда, у мельницы…

— Был он, — закончил за меня Богдан.

Я закрыла глаза, чувствуя, как пытаются пробиться сквозь веки подступающие слезы. Противно защекотало в носу. Я будто смотрелась в разбитое блюдце, пыталась собрать осколки воедино, но тонкая паутинка никак не хотела зарастать, и мир так и не становился прежним. Расколотое на части уже никогда не станет прежним. И от этой мысли хотелось умереть.

— Но как, откуда я могла знать!

Слезы все-таки хлынули из глаз. Я знала, что выгляжу сейчас глупо, нелепо, жалко. Но мне было все равно. Я потеряла подругу. Я потеряла Богдана. И во всем виновата сама.

— Ты могла просто поверить, — его голос был тихим, — если бы любила, то поверила бы.

И его слова упали камнем между нами.

— Но…

Он не дал мне договорить.

— Вета, без доверия нет любви. Жалко, что я для тебя остался просто соседским мальчиком, который таскает для тебя у отца хлеб.

Он снова грустно усмехнулся. И от этой тихой усмешки мне стало так тоскливо, что захотелось выть в голос.

— Я… — я теребила в пальцах косу, старательно ловя его взгляд. — Я люблю тебя.

Признание произнесла тихо. Никогда и никому раньше я не говорила этих слов. Сердце, еще на что-то надеющееся, трепыхнулось в груди.

— Прости, но… — Богдан запнулся, подбирая слова. Затем набрал в грудь побольше воздуха и выпалил. — Я не верю в такую любовь.

И, кинув на меня последний взгляд, ссутулился и пошел прочь. А я стояла, стараясь не побежать следом. Моя гордость — все, что у меня осталось, но… Нужна ли она, когда внутренности скручивает от боли?

Долго страдать мне не дали. Отец вернулся, и мне пришлось помогать раскладывать товар. Иногда я не выдерживала и бросала взгляд в сторону хлебного прилавка — Богдан, будто ничего не случилось, улыбался взрослым, шутил с детьми, смеялся над братом. А меня не смешили ни скоморохи с медведями, ни игра на балалайке, ни танцы запойных. Во мне не осталось ни света, ни надежды, ни воздуха. Лучше бы я на самом деле умерла.

— Вета…

Ждана тронула меня за плечо, понимающе глядя на синюю ленту, которую я продолжала сжимать в руке. И от этого прикосновения струна внутри лопнула. Я убрала ленточку снова на дно сундука, поверх сложила рубахи и сарафаны.

— Здесь подходящего ничего нет. — И открыла второй сундук.

Вскоре мы уже шли по пустынным холодным улицам Сэтморта. Ночной ливень погасил пламя огромного костра, сложенного на площади. На крыльце у каждого обветшалого и покосившегося дома стояли нетронутые пироги, на которые еще вчера я замешивала тесто покореженными от старости пальцами. И даже рябина, краснеющая вдоль дороги, совсем не придавала Сэтморту вид обычной деревни. Ее ягоды, словно капли крови, алели на ветвях, заставляя содрогаться от ужаса. Но этот ужас существовал где-то внутри и спустя столько лет уже совсем не прорывался наружу.

— У вас тут так тихо… — громко прошептала Аксинья, не переставая оглядываться. — И петухи не кричат.

— У нас нет петухов.

Ответ Жданы был короток и резок, но девчонка не обратила на это никакого внимания.

— Совсем нет? Но как же…

— Совсем нет, ни в одном доме нет, — перебила ее Ждана, ускоряя шаг. И я понимала ее. Листья, намокшие за ночь, не хрустели под ногами, птицы не могли выдать нас своим криком, да и никто в здравом уме не сунется сейчас на улицу, но… Но мы все равно боялись. Не нечисти — Дарена. Уж не знаю, какого все эти годы жилось Ждане — его законной супруге перед богами и людьми, но мое тело помнило все, что пришлось ему пережить за эти годы. И получить новые шрамы вовсе не стремилось.

— А…

— Помолчи.

Я оборвала Аксинью на полуслове. Наверно, это было грубо, но мне сейчас хотелось только одного — спасти невинную душу. И я торопилась. Торопилась в надежде на то, что Сэтморт выпустит ее.

А потом мы вышли к озеру. Жалко, но оно, превратившись в болото, как мы в старух — не меняло облика в обрядовые ночи. И мне хотелось рыдать навзрыд, когда я понимала, что больше никогда не увижу чистых холодных вод.

— Вы меня утопить решили, что ли? — смешок Аксиньи был настолько испуганным, что губы невольно дрогнули в улыбке.

— Глупая. Вон, видишь, на другой стороне тропка. Если сумеешь добраться до берега, то будешь свободна.

— Вы меня сейчас нарочно пугаете, да?

Девчонка нервно дернула худым плечиком. А Ждана только хмыкнула в ответ, покосившись на меня. И я знала, что чтобы не произошло между нами — оно в прошлом. Потому что сейчас она стоит рядом со мной, рискуя всем, что у нее есть. Интересно, а если бы меня не было… Кинулась бы Ждана спасать ни в чем не повинную Аксинью?

— Пойдем, горе луковое. Помогу перебраться. Держись меня, — я подняла с берега длинную и крепкую палку: здесь этого добра было много, — иди точно след в след. Начнешь вязнуть — уже не вытащу.

И я сделала первый шаг.

Не знаю, на что я надеялась. Стоило мне дойти до середины болота, что некогда было озером, и я больше не смогла сделать ни шагу. Кочка подо мной опасно накренилась, и я чуть было не ушла под зеленую и склизкую воду.

— Аксинья, — окликнула я девчонку, когда удалось выровнять дыхание, — дальше сама.

— Я боюсь…

В огромных голубых глазищах стояли слезы. И мне бы пожалеть девчонку, но вдруг такая тоска напала, такая злость…

— Если боишься — оставайся тут. Поверь мне, вряд ли ты оценишь наше гостеприимство, когда поймешь, куда попала. Замуж девка собралась, надо же! Сначала бы головой думать научилась, а потом уже по женихам бегала, дура малолетняя!

— Хватит пустой болтовни, — крикнула с берега Ждана. — Еще немного, и нас хватятся.

Аксинья заплакала, растирая по щекам слезы, а я сделала глубокий вдох, заставляя себя успокоиться. Сердце, что только что бешено билось в груди, начало замедляться. А я — чувствовать, как начинают холодеть и подводить конечности. Совсем скоро старость снова хлынет в жилы, и тогда бы мне лучше сидеть в избе на лавочке, а не стоять на маленькой кочке посреди болота. Помереть не помру, но тины нахлебаюсь — тоже мало приятного.

— Аксинья, — мой голос был тих и звучал размеренно: я боялась спугнуть девчонку, — наша деревня заколдована. Если ты сейчас не уберешься отсюда, то застрянешь. И поверь, здесь ты точно жениха себе не сыщешь.

— Ты… у тебя…

Аксинья дрожащими пальцами указала куда-то за мою спину. Мне даже не надо было оглядываться, чтобы понять, что она увидела. Волосы в моей косе стремительно седели и истончались. Время догоняло мое тело, и надо было спешить.

— Иди уже! — выплюнула я полубеззубым ртом. Кости заныли, и я понимала, что долго не продержусь.

Девчонка бросилась вперед, не разбирая дороги.

— Вот дурная, — проворчала я, стремясь побыстрее добраться до берега, когда услышала плеск и дикий оглушающий ор. Эта глазастая все-таки упала в болото.