Мертвая деревня

Глава 12

Сейчас

Дни тянулись медленно и тоскливо. Морозы ударили внезапно, стекла покрылись тонкой паутинкой льда, а в дверные щели то и дело задувал ледяной ветер.

— Аксинья, накрывай обед, — сказала я, кутаясь в теплый платок.

— Так уже ужинать время. Темень-то на дворе вон какая!

Аксинья, располневшая на моей еде, шустро бросилась к полке с посудой. Пока она сносила на стол тарелки с кашей и выпеченный утром хлеб, я разглядывала ее слезящимися от старости глазами. Совсем слепа стала, но не могла не заметить, как из худого нескладного птенчика Аскинья превратилась в красивую птицу. Все-то в ней было ладно: и фигура, и русые густые волосы, и карие глаза цвета меда. И голос — тягучий, обволакивающий. Мы по вечерам часто садились у растопленной печи и вместе пели, пока за окнами гудел ветер, срывая с деревьев оставшуюся листву.

— Мам Вет, а почему Сэтморт стал проклятым местом? — снова спросила Аксинья, усаживаясь за стол. Почти каждый день она задавала мне один и тот же вопрос, а я все еще не знала, что на него ответить.

— Понимаешь… — решилась я, — сначала люди с опаской принимали то, что предлагал Дарен, а потом словно сами покрылись толстой коркой грязи — было им в радость смотреть на страдания ни в чем не повинных девушек. Те, кто пытался что-то поменять, долго не жили. И только женщины продолжали бороться за своих дочерей, не боясь ни боли, ни смерти.

День, когда все изменилось, мне не забыть никогда.

Горячие капли стекали по стенам горящего дома. С громким треском обвалилась крыша, почернели от копоти стены, а изнутри донесся дикий крик. Вчера вечером еще одна стала мертвой невестой. Отец ее смотрел, не отрываясь, как билась в чужих руках его дочь, стараясь вырваться из цепких пальцев Дарена. Смотрел, и подбадривал его. И судорожно сглатывал всякий раз, как оголялась ее плоть. И только мать рвалась к возвышению — но все было зря. Ее дочь осталась последней нетронутой девушкой. Больше проводить ритуал было не над кем.

И тогда она поклялась, что ни один из тех, кто смотрел и наслаждался чужой болью — не выйдет за пределы Сэтморта. Так же, как больше не выйдет она.

А утром над ее домом взметнулось высокое пламя. Она кричала, стонала, проклинала, но из дома так и не выбежала. И искренняя ее материнская ненависть нашла отклик в сердцах богов. Только каких? Все мужчины, кроме Дарена, слегли и померли в течение месяца. Они обрели покой. А вот нас она обрекла на муки — раз за разом надеяться умереть, но оставаться в живых после любых ран и болезней. В конце концов мы уверовали, что держит нас на этом свете не проклятие любящей матери, а зло, проникшее в каждую клеточку тела после ритуала Дарена. Мать ведь не могла желать дочери такой участи?

— А тот, для которого ты надевала те самые рубахи и сарафаны? — Аксинья кивнула головой в сторону сундука.

— Богдан? Богдан умер одним из последних.

Я улыбнулась, и маленькая слезинка скатилась по щеке.

— Как самый достойный.

— Ты все еще любишь его?

Я прикрыла глаза, вспоминая его хлеб, объятия, нашу первую и последнюю ночь вместе.

— Разве для любви существует время?

— Но как… как ты держишься тогда? — с тихим ужасом промолвила Аксинья, округлив свои огромные глазища.

— Местью.

Уже через седмицу мы готовились встречать повелителя морозов и мрака. Ноги леденели в прохудившихся ботинках, пальцы сводило судорогой от холода, но я, оставив Аксинью в доме, вышла за поленом. Злата с Милой уже тащили огромное бревно к площади. Следом, покрытая снегом, шла Олеся. Иней серебрился на ее серой шали и ресницах. В руках она несла корзину с украшениями.

— Леся, всего хватает? — крикнула я, останавливаясь в паре шагов от тропинки в лесок. Из открытого рта повалил пар.

— Ягоды, ленты, сухоцветы, — отозвалась Олеся, не сбавляя шаг.

— Помощь…

— Иди, Вета, справимся.

Далеко идти не пришлось. Я чуть не упала, споткнувшись о маленькое полено с сучком, напоминающим нос. Словно сами боги подбросили его к моим ногам. Я с кряхтением наклонилась к земле и подняла добычу. А распрямиться уже не смогла. Так и ковыляла до избы по сугробам, прижимая к груди бревнышко.

— Вета!

Аксинья, увидев меня из окна, бросилась на улицу, чтобы помочь, как была — в легкой рубахе и цветастом платке поверх.

— Вот дурная девка! Быстро в дом, я не маленькая, справлюсь.

— Вот именно, ты такая древняя, что у тебя от любого лишнего движения кости посыпаться могут! — Аксинья забрала полено и подхватила меня под руки. — Сегодня ты больше не встанешь с печи. Я сама все сделаю, ты расскажи только.

Я улыбнулась. И сквозили в этой улыбке и радость, и горькая печаль. Однажды в такой же холодный день я потеряла самое дорогое, что только было в моей жизни. Жалко, что жизнь я потерять так и не смогла, как ни пыталась.

— Так что делать?

Ее разрумянившиеся с мороза щеки делали Аксинью еще прекраснее. И я молила богов только об одном: пусть Дарен забудет дорогу к моему дому. Забудет про Аксинью. Не хочу, чтоб и этой птичке он обломал крылышки.

— Украшать, — я пожала плечами, поудобнее устраиваясь у печки, — там, за печкой, корзинка, видишь? Ленточки, ягоды рябины, дички, сухоцветы — бери, что душе угодно, и украшай.

— А потом?

— А потом сжигать будем, прощаясь со старым солнцем, благодаря за прошлый год и прося за новый.

— До самого конца сжигать?

Аксинья уже вставила в небольшие углубления над сучком яблочки — так у полена появились глаза. Я смотрела в это деревянное лицо и просила богов дать Аксинье сбежать. Она не знала, но я уже подготовила для нее теплую одежду и мешок с едой.

— До конца. Говорят, что если от полена много искр, то весна придет рано, урожая много будет.

— И кто-то в это верит?

Она засмеялась звонко, заливисто. Так, как в Сэтморте уже давно не умели. И на душе стало как-то по-особенному тепло.

— Ты в проклятой деревне, где старухи по ночам превращаются в девиц. И ты еще спрашиваешь?

Губы растянулись в улыбке, когда она в ответ пожала плечами. Я так надеялась, что она сбежит, но вместе с тем становилось грустно. Эта девчонка словно принесла свет в нашу давно покинутую богами деревню. Теперь даже вдох давался легче — с груди словно сняли железные оковы.

— А что вы еще делаете в Карачун?

— Оставляем еду для мертвых. Чистим дом водой и солью. А поздно вечером гасим везде огонь, разжигаем на площади большой костер, и каждый от этого костра зажигает лучину, чтобы принести в дом. Три дня в доме должен гореть огонь, три дня без остановки.

— А если погаснет…

— Тогда Карачун заберет тебя. Пришлет своих слуг — медведей-шатунов, что унесут в царство вечного льда и смерти.

— Какие ужасы ты рассказываешь, мама Вета.

— Знаешь, когда живешь так долго, как я — смерть начинаешь почитать за благо.

Наш тихий разговор прервал стук в дверь. Я вздрогнула, как и всякий раз, когда в дверь стучали. Обычно после таких звуков мне надо было идти к Дарену. И сердце заранее начинало колотиться о ребра с такой силой, что казалось — пробьет грудную клетку и свободной пташкой вырвется на волю.

— Я открою.

Мой голос прозвучал надсадно и хрипло. Я не хотела пугать Аксинью, но, кажется, у меня не вышло.

Стук повторился. Дрожащие ладони коснулись ручки двери. Взгляд зацепился за тонкую сеточку морщин, покрытое царапинами дерево, сбитый порожек. Глубокий вдох — и дверь нараспашку, впуская в избу пушистые хлопья снега, что разыгрался не на шутку.

— Ждана?

— А ты кого ждала?

Подружка отодвинула меня в сторону и прошла в дом так свободно, словно была тут хозяйкой. Я облегченно выдохнула и снова улыбнулась.

— Я тут у вас решила на ночь остаться, вы не против?

— Да нет, конечно!

— Вот и хорошо. Чем дальше от Дарена, тем лучше, — пробормотала себе под нос Ждана, но я ее услышала.

— Я…

Но не успела сказать ни слова, как дверь снова отворилась, но в этот раз с размаху стукнувшись о стену. Мой ветхий домишка пошатнулся от удара.

— Все в сборе? — Дарен остановился в дверном проеме и облокотился на стену, даже не думая закрывать дверь. Снег, медленно оседая на полу, таял, оставляя лужицы. Ветер взметнул занавески, сорвал с полена сухоцветы и бросил их мне под ноги. И принес запах Дарена, от которого скрутило внутренности и бросило в дрожь.

— Я собирался в Карачун провести обряд. Сэтморту давно нужна свежая кровь, да и девчонку ты раскормила для меня. Не так ли, милая моя Лиззи?

Он облизнул тонкие губы, и внутри меня снова заворочалась ненависть.

— Но вам повезло. Месяц выдался суровым. Подождем, пожалуй, до следующего праздника. Надеюсь, моя невеста не против?

Он кинул плотоядный взгляд на Аксинью, а я еле подавила в себе порыв подскочить с места и заслонить ее собой. Знала — коли покажу, что волнуюсь — и Дарен наплюет на мороз. Лишь бы сделать мне больно — возьмет Аксинью прямо на снегу под отблесками праздничного костра.

— Ладно… — протянул он, не дождавшись ни испуга моего, ни злости. — Лиззи, ты со мной. Остальные могут и дальше… — и презрительный взгляд упал на полено, — играть с деревяшкой.

И вышел, не дожидаясь меня. Я злить его не стала. Подхватила с лавки шубку, коротко кивнула Ждане и вышла следом.