Мертвая деревня

Глава 16

Сейчас

Зима подходила к концу. В этом году она оказалась короткой. Снег стремительно таял, искристыми сосульками свисая с покатой крыши. Солнце припекало, а в воздухе разливался теплый, особенный запах, какой всегда приносит с собой весну.

Аксинья, как солнышко, улыбкой освещала мою избу, в которой нас теперь жило трое: я, моя залетная птичка и Ждана. Вечерние посиделки в темноте под тусклый огонек лучины и громкие разговоры стали для нас обыденностью. Аксинья смеялась, и души наши оттаивали. Ни одной из нас так и не довелось быть матерью: Ждана оставалась невинной, а мое сердце все еще помнило, как под ним билась жизнь. Да только толку от этой боли, что так и не отболела? Аксинья же напомнила о том, какой могла бы быть наша жизнь, если бы нашлось в ней место для семьи.

— Мама Вета! — она влетела в избу запыхавшаяся, румяная, счастливая. — Весна скоро, мама Вета!

Я снова бросила взгляд за окно. Губы дрогнули в грустной улыбке. Скоро весна. А завтра — день, когда у моего желания выжить не осталось никаких причин, кроме мечты увидеть однажды, как в муках корчиться будет Дарен. Как боги заставят его сожрать свои внутренности, а после взойти на костер. Как гореть плоть его будет и не сгорать. И как в пламени этом я обрету покой и надежду, ибо и сама стоять буду рядом с чудовищем, что впустила в Сэтморт по глупости и злости своей.

— Завтра Касьянов день.

Ждана подошла неслышно. Теплые ладони опустились на мои вздрогнувшие от неожиданности плечи и притянули к себе. Тело, онемевшее от напряжения, расслабилось. И я сумела выдохнуть. Касьянов день. Очередной праздник. Очередной обрядовый день. Очередной повод для страха и ненависти.

— Еще одна возможность вывести Аксинью из Сэтморта, — вместо этого сказала я, отстраняясь от Жданы.

— Но разве он позволит?

Голос Аксиньи сорвался, а с лица схлынул румянец. Мы старались не говорить о Дарене без веской на то причины, но тревога не покидала ни одну из нас. Ждана начала все чаще постукивать ногой по полу, а я искусала все щеки в кровь. Аксинья же просто замыкалась в себе, и ни я, ни Ждана не знали, как ее расшевелить.

— И хотел бы помешать, но не сможет. Не в Касьянов день, — твердо вымолвила я, собираясь с мыслями. — Самое главное — не дать ему забрать тебя до полудня.

— А что происходит в полдень? — Аксинья тряслась от страха, но любопытство и сейчас взяло верх, вынудив ее подойти поближе и, опустившись на лавку, требовательно уставиться на меня в ожидании очередной интересной истории.

— Боги мало ведают о справедливости. Но и они не могут отказать истинно верующим и просящим.

— Так говорили деды наши и отцы. Так где они теперь, когда Дарен ногами проклятыми топчет землю нашу да кости, что под ней покоятся⁈ — резко выдохнула Ждана, выронив из рук кочергу. Та с громким стуком покатилась по полу. Мы переглянулись и криво улыбнулись. Уверена, каждая из нас вспомнила тот вечер, когда только боги уберегли Ждану от шрама от кочерги, брошенной моей рукою в подругу. Вечер, который изменил жизнь целой деревни.

— Так что все-таки происходит в полдень? — переспросила Аксинья, задвигая кочергу под лавку. Ее огромные глаза сверкнули в нетерпении. Кажется, она уже и забыла, что только что боялась завтрашнего дня.

Я присела рядом, тщательно расправляя на коленях подол сарафана. Ткань под пальцами никак не хотела разглаживаться и морщилась, как сморщилось со временем и мое лицо. Ждана опустилась напротив, подперев щеку рукой. Она знала обо всем, что сейчас произнесут мои губы. Да и как не знать, когда лишь этот день давал нам возможность выдохнуть и почувствовать себя живыми.

— После полудня в Касьянов день Дарен становится стариком. Дряхлым. Почти слепым. Слабым.

— И вы могли…

Аксинья осеклась и прикрыла рот рукой. Я знала о каждой мысли, что сейчас рождались в ее светлой головушке. И я не осуждала ее. Проблема была только в одном.

— Не могли. Лишь я могла в тот самый первый раз, когда это произошло. Но… Боги и правда мало ведают о справедливости и милости. А потом Дарен стал пропадать бесследно ровно на один день после полудня и на одну ночь, что следует за ним.

— А если…

Щеки ее покрылись лихорадочным румянцем. Глаза заблестели от предвкушения.

— Убить его? И ты готова поднять руку на живое существо?

— Но… но…

Аксинья растерялась. Я видела, как пальцы начинают нервно теребить подол, а зубы — покусывать нижнюю губу.

— Он чудовище, знаю.

Я накрыла ее пальцы своими, останавливая их бег.

— Но он живой, птичка. Если мы убьем его, то чем лучше будем?

— Это не твой бой, девочка, — сказала Ждана, ласково улыбнувшись Аксинье.

— Это не твоя ноша, милая. Мы сами справимся и выдюжим. А тебе бежать надо со всех ног из Сэтморта. Бежать и больше никогда сюда не возвращаться.

Утром ударил мороз. Я, стоя на крыльце, вдыхала стылый воздух полной грудью. На глаза от холода наворачивались слезы, а ресницы, белесые от инея, то и дело норовили опуститься. Вода, еще вчера капающая с крыши, застыла льдом.

Касьянов день. Время, когда все живое умирает в последний раз.

Приоткрывшаяся дверь стукнула меня по плечу. Ждана, зябко кутаясь в пуховый платок, неодобрительно прищурилась:

— Вета, у нас времени до полудня всего. Может, не стоит стоять столбом на крыльце? Ты бы еще хлебом да солью Дарена встречать вышла.

Моих губ коснулась грустная улыбка. Сердце знало — если бы не моя нечаянная злость — кости мои давно гнили бы в земле, а милая Аксинья и ведать бы не ведала о Дарене.

— Пусть одевается. Одежда у печки греется. А мне пройтись надо.

И, не слушая возражений, ступила на тонкий лед, что покрыл тропинку до самых ворот.

Озеро мое пахло тиной и несбывшимися надеждами. Я смахнула продрогшими пальцами снег с пня и села на него, не отрывая взгляда от темных вод. Ветер задувал под подол, бросал в лицо комья мокрого снега, пробивал насквозь своими порывами. Словно хотел проверить, есть ли внутри что-то, кроме червоточины. А оно было. Сердце билось под ребрами. И с каждым порывом — все быстрее. Будто заново училось стучать. Дышать. Жить.

И вот уже болотный запах на какое-то едва уловимое мгновение сменился ароматом утренней морозной свежести. И от боли по утраченному перехватило дыхание.

Опустилась на колени, не боясь ни запачкать, ни намочить подол. Руки обхватили тело в утешающих объятиях, в которых и смысла-то не было. Я знала, за что расплачиваюсь. И проклинала богов за то, что никак не могу превратиться в труху и развеяться по ветру.

— И как сил у тебя хватает горевать столько времени по тому, кто и вдоха сделать не успел на земле этой?

Сильные руки коснулись вмиг омертвевших плеч. Я знала, что он придет за мной. И намеренно снова погружалась в пучину отчаяния. Тонула в ней все сильнее. Лучше моя боль. Лучше моя агония. Лучше…

— Если бы только я могла умереть, то у меня уже давно бы разорвалось сердце от боли.

— В тот миг, когда закапывала тело его в мерзлую землю?

— В тот миг, когда поняла, что он не дышит.

Тихий, почти неуловимый поцелуй в висок. За столько лет моя ненависть стала так привычна, что я с ней свыклась. Научилась жить. Но до сих пор ничто не пугает меня больше этой странной нежности. От нее хочется бежать так далеко, как только можно. Сбежать, забиться в угол и выть, зажимая рот ладонью.

Но я не двигаюсь.

Оцепеневшее тело — моя главная клетка. И сейчас я рада ей. Потому что пока Дарен здесь, со мной, у Аксиньи есть возможность выжить.

— Все однажды отболит и отомрет, маленькая моя.

Подхватывая на руки, опускается на пень и садит меня к себе на колени. Покачивает, будто малыша баюкает. И от этого под ребрами жжет до невозможности сделать вдох. Озеро снова воняет болотной тиной и дохлой рыбой. Неуловимый шепот щекочет макушку, большие ладони с узловатыми пальцами мерно поглаживают плечи. И я стискиваю зубы, чтобы не закричать.

Не сейчас.

Он не увидит моей боли.

— Я простил бы тебя. За все простил. Так отчего же ты, Лиззи, держишься за старую жизнь, когда вот он я? Весь Сэтморт к ногам твоим положил бы.

Я вздрагиваю от этих слов. Холодный ветер медленно проникает в грудь, холодит уже не кожу — внутренности. И я замерзаю изнутри. Морозным узором покрываются кости. Леденеет кровь. И изо рта само собой вырывается:

— Мне не нужен был ни ты, ни Сэтморт. Я просто хотела быть с Богданом.

Молчание, от которого волоски на коже встают дыбом. И мне хочется уменьшиться до размеров горошины. Во рту появляется кислый привкус. Кровь, оттаяв, стучит в ушах, заглушая любые другие звуки.

— Твой Богдан давно сгнил. Теперь его и боги с того света не вернули бы. А я здесь. И я здесь всегда буду. Ты моя, как и весь этот Сэтморт. И нет силы, способной изменить это. Даже боги не властны на моей земле.

Мне нечего возразить. И Дарен снова принимается меня укачивать, что-то напевая на незнакомом языке. Так, словно я не просто старая поломанная игрушка, что никак не хочет подчиниться. Так, словно я что-то значу. А у меня сегодня просто сил нет спорить и сопротивляться. Сквозь боль, от которой плавятся кости, я все еще помню, что где-то там, в деревне, есть Аксинья. И я обязана спасти хотя бы ее.

Незадолго до полудня Дарен аккуратно пересаживает меня со своих колен на пенек и так же тихо, как и пришел, скрывается за чернеющими ветвями деревьев. Я долго смотрю ему вслед, но так и не делаю попытки подняться.

Когда я возвращаюсь в избу, Аксинья и Ждана уже караулят меня у порога. Аксинья держит в руках узелок с едой и неловко улыбается. Так, как будто просит прощение за то, что уходит одна.

— Ну и где тебя носило?

Ворчливый голос Жданы заставляет тоже улыбнуться. Я бы могла рассказать ей о том, как провела время в объятиях Дарена, но зачем? Поэтому просто пожимаю плечами и снова делаю шаг на крыльцо.

Не успеваем отойти от калитки, как на пути попадается Злата. Время не пожалело и ее, но дочь кузнеца отказалась гнуть спину до земли, что нынче принадлежит чужаку. Она стоит прямо, смотрит твердо. И держит в руках окровавленную тушку.

— И далече собрались вы?

В голосе вызов. Аксинья отступает под этой неприкрытой враждебностью. Ждана же распрямляет плечи и, на правах единственной законной жены, а значит, хозяйки Сэтморта, выходит вперед. Пусть и сама не верит, что может еще хоть что-то решать в этой жизни.

— А ты по какому праву задаешь нам эти вопросы?

Сталь и холод, что заставляют запнуться даже меня. Со мной Ждана говорила так всего раз. И я до сих пор столбенею, стоит снова услышать эти интонации.

Но Злата не из пугливых. Она едко улыбается, подбоченивается, и кровь с тушки пачкает подол сарафана и короткую шубку с заячьей оторочкой.

— Ждана, дочь того, кто отдал Сэтморт Дарену в руки. Подруга той, что привела его в деревню и вручила, как подарок, позабыв о дружбе. Неужели в тебе нет ни капли гордости?

Внутри что-то дернулось и лопнуло с протяжным скрипом.

— Гордость моя осталась там, где умер отец. И разве есть от нее прок, если ты одинок и никому не нужен?

— Не боишься, что она снова предаст?

— А что мне терять? Жизнь? Да я бы с радостью. Жалко, что боги души наши не берут. Брезгуют.

Все то время, что велся разговор, Аксинья молчала. Молчала и я. Чувство вины, что и так не отпускало ни на мгновение, липкими щупальцами поднималось все выше по телу, обвивало сердце, сжимая его склизкими кулаками. Права Злата, не за что меня любить и нет причины мне верить.

— Ждана…

— Жданушка, идти нам надобно, коли успеть хотим! — вдруг звонко выпалила Аксинья, прерывая мои непрошенные слова.

Она выступила из-за моей спины и встала рядом с Жданой. Словно закрыла меня собой от колких слов и жесткого взгляда.

— Вгляните на небо, дурные. Солнце красным шаром за тучу закатилось. Значит, скоро матушка вьюга завьюжит. В этой снежной круговерти затеряетесь. И калитки не найдете, коли воротиться захотите.

— Но нам надо. Мне надо!

В голосе Аксиньи зазвучали тревога и настоящий ужас. Я подошла ближе и взяла ее за узкую ладонь. Тонкие пальчики подрагивали. И дрожь эта была не от холода.

— А тут не тебе решать, девка, — с почти искренним сожалением произнесла Злата. — Все мы там были. И ты будешь. Одним богам ведомо, чем согрешила ты так, что в Сэтморт попала. Мы свои грехи до сих пор не знаем. Никто, кроме той, что стоит за твоей спиной и притворяется человеком. Тварь навья она. Иначе давно бы боги уже прибрали душу ее.

— Так и твоя душа до сих пор по земле шатается, хотя тело вот-вот золой рассыплется. Значится, и ты тварь навья?

Слова Жданы звенят в морозной синеве и сосульками опадают под ноги. Поземка стелется все быстрее, превращая уже подтаявшие сугробы в снежные глыбы. И я понимаю, что Злата права. Не выпустит Касьян нас за порог, не отдаст своей законной добычи. И если мы со Жданой окоченевшими, но живыми вернемся туда, где все началось, то у Аксиньи не будет больше шанса на долго и счастливо.

— Возвращаемся.

Аксинья отшатывается от меня так, словно и правда видит вместо знакомого старческого лица и седых прядей навье создание. Губы ее изламывает горькая улыбка, а руки начинают теребить рукава, выдирая из красной защитной вышивки нить за нитью. Не помогла эта защита нам, не поможет и тебе, пташка. Не сегодня.

— Но ты обещала!

В ее глазах искрятся непролитые слезы, и Злата заливается смехом. Злым, громким, отчаянным. Мы все умеем так смеяться. Каждая, кто отдан был за деньги, скот, жизнь. Каждая, кем откупились. Сегодня Дарен не помеха, но и теперь боги на его стороне.

— Я держу обещания. У нас еще есть время.

Ждана безмолвно поддерживает меня, взяв за руку Аксинью и потянув ту к избе. А я снова чувствую себя чудовищем. Прав был Дарен: мало чем отличаемся мы друг от друга. Даже любя, я приношу людям только боль и страдания.

— Лови.

Мне под ноги летит та самая тушка, что окрасила подол Златы в алый цвет. Заяц. Снова заяц. Но сейчас при виде него ни мысли о еде не возникает. Только желчь поднимается по горлу, и запах крови кружит голову, туманя сознание. Смерть. Куда ни взгляни, вокруг одна только смерть. Ходит по пятам, хватает за волосы, тянет и тянет к себе, чтобы в последний миг отпустить.

Я молча поднимаюсь на крыльцо и с грохотом захлопываю дверь, успев бросить последний взгляд на Злату, которая так и стоит посреди заснеженной тропки. А рядом в сугробе вьюга медленно заметает окровавленную тушку.

Солнце ласково касается лица, золотит выбившиеся пряди. И счастливый смех проносится за озером, когда сильные руки хватают за талию и сбрасывают меня в чистые, прозрачные воды.

Не успеваю задержать дыхание, и пузырьки стайкой устремляются к поверхности. Мимо проплывают мелкие рыбешки. Сверху солнечный свет закрывает большая тень. И сладкий, медовый поцелуй снова наполняет меня живительным дыханием.

— Веточка моя рябиновая. — Снова поцелуй, от которого звезды в груди рассыпаются огненным заревом. — Счастье мое нечаянное. Нам возвращаться пора.

Отрываюсь от любимых губ и блаженно улыбаюсь, прижавшись к крепкой груди. От холодного воздуха мурашки бегут по плечам, мокрая рубаха противно липнет к телу, но душа поет. Она знает — стоит поднять голову, и я увижу васильковые глаза и волосы цвета ржи. И тогда захочется снова пить хмельные поцелуи, позволяя рукам касаться спины, груди, нырять под подол, вызывая мурашки, но уже не от холода.

Нельзя. Отец с рассветом собирался на охоту. Надо забрать волчонка. Хватит ему у деда нянькаться.

— И как я батюшке в виде таком покажусь?

Смеюсь, взмахивая мокрыми руками. Брызги летят во все стороны. Рыбешки пугливо бросаются врассыпную.

— А я за пригорком сухую рубаху и сарафан для тебя припрятал. И лукошко с земляникой лесной.

— А хлеб? Хлеб взял?

Теплый взгляд, от которого капельки воды мгновенно испаряются с кожи. Хитрая улыбка. Легкий поцелуй.

— А ты ради хлеба замуж за меня вышла?

— Ну не за васильковые глаза же?

И, выпалив явную ложь, броситься на берег, заливисто хохоча. А потом, переодевшись за пригорком, нырнуть в корзину и увидеть буханку свежего ароматного хлеба. Белого.

Когда звезды светлячками рассыпятся по небесному полотну, усесться на лавку у нагретой печки, убаюкивая в объятиях малыша с васильковыми глазами. Сквозь полуопущенные ресницы смотреть, как аккуратно Богдан прикрывает дверь, стараясь шумом не потревожить сына. И чувствовать, как щемит сердце от нежности…

Чтобы потом проснуться.

Говорят, что сны на Касьянову ночь сбываются.

Я обычно не вижу снов.

Но боги любят шутить. И шутки их жестоки.