Мертвая деревня

Глава 1

Тогда

Я опустила босые ноги в прохладную воду. Пятки, исцарапанные галькой, защипало. Но не успела я привыкнуть к ощущениям, как оказалась по пояс в озере.

— Ждана!

— Вода студена — тело ядрено! — с хохотом прокричала Ждана, уворачиваясь от холодных брызг. Сама-то она до сих пор стояла на берегу, греясь о теплую землю.

— Чтоб тебя банник до смерти защекотал, — пробурчала я, обхватывая себя руками за плечи. Льняная рубаха насквозь промокла и липла к телу, отчего по рукам и спине начал пробегать озноб.

— Ну прости, ты совсем меня не слушала, словно я пустое место! Надо же было как-то тебя расшевелить? — обиженно пробухтела она. И правда, разве я имела права не обращать внимания на Ждану?

Я задержала дыхание и, больше не слушая ее болтовню, опустилась под воду. Прохлада сковала землю совсем недавно, и озеро еще не успело окончательно остыть. Здесь, под водой, было гораздо теплее, да и ветер не трепал мокрые волосы, не холодил кожу под полупрозрачной тканью. Я открыла глаза, почувствовав, как стайка рыбешек проскользнула мимо, зацепив плавниками щиколотки. Воздух в легких заканчивался, но выплывать и снова видеть Ждану не хотелось. И я продолжала наблюдать за тем, как птицы, пролетающие над озером, отбрасывают тень на песок. За тем, как серебристые мальки жадно открывают рот. За тем, как лениво колышутся зеленые водоросли. Иногда мне тоже хотелось забыться и стать водорослью: дремать вечно в окружении ласкающих волн и мелких рыбешек. Не чувствовать. Так, чтобы в груди больше не свербило от несправедливости и отчаяния. Вот я и наблюдала за подводным миром до тех пор, пока не начала задыхаться.

Стоило только поднять голову из-под воды, как взгляд наткнулся на Ждану. Та сидела, опустив ноги в озеро, как совсем недавно сидела я. Но никто не толкал ее в спину в холодные озерные объятия. Ни человек, ни русалки, ни водяной не посмели бы и пальцем коснуться ее — дочери старейшины.

Ждану любили в деревне все. А кто не любил, тот тщательно скрывал это. Поговаривали, что бабка ее — ведьма лесная — научила Ждану всему, что знала. А знала бабка многое: и как врачевать, и как милого к дому привязать, и как воду на смерть заговорить. Девки в деревне плакались друг дружке в подол, когда очередной парнишка шею вслед Ждане сворачивал, да помалкивали. Боялись. А парни обивали порог ее дома. Да и как было не обивать, ведь Ждана красавица. Завидовали девки, а завидовать было чему: рыжая коса до поясницы, глаза зеленые, а взгляд — хитрый, как у лисицы. И стан стройный под льняным сарафаном угадывается. Как было устоять парням? Вот ни один и не устоял. И Богдан не устоял. Потому и не желала я сейчас видеть близкую подруженьку, потому и зависть в душе ворочалась, мешая спать, есть и дышать.

— Вылезай, а то простудишься.

— Сама же спихнула, — я покрепче сжала зубы и выползла на берег. Мороз пошел по спине, покрывая тело гусиной кожей. Захотелось свернуться калачиком на полатях и больше никогда не открывать глаз. Но до избы надо было еще дойти.

Ждана кинулась ко мне с платком. Ее босые ступни оставляли следы на примятой земле — маленькие и аккуратные. Не эти ли ножки мечтал целовать Богдан, жарко шепча мне на ухо слова любви?

— Вета, да что с тобой⁈ — удивленно произнесла Ждана, когда я отшатнулась от протянутого платка, продолжая сжимать до скрипа зубы. Да, еще вчера утром я бы весело захохотала, опрокинула ее рядом с собой в озеро, а потом выпутывала из ее мокрых волос водоросли. Вот только все изменил вчерашний вечер.

Я сидела у открытого окна, жадно вдыхая запах летнего дождя и влажной земли. Все внутри сжалось в комочек, который ворочался в груди, поднимался к горлу и не исчезал. Богдан на прошлой седмице сказал, что придет сегодня поговорить. И я ждала.

Отец с самого утра ушел на охоту, подальше в лес. И я знала, что вернется он не раньше завтрашнего вечера. А потому и не боялась, что он прервет наш важный разговор. Я надела самую нарядную свою рубаху, подпоясалась синим ремешком и вплела в косу васильки — хотелось запомнить эту встречу навсегда. И видят боги, мне никогда ее не забыть.

Уже месяц вышел из-за туч, а Богдана все не было. Я продолжала сидеть у окна, хотя сердце бухало в груди и рвалось вперед по разбитой дороге к старой мельнице. Там и жил Богдан. Отцу не очень нравилась наша дружба, но меня он любил сильнее, чем сплетни языкастых соседок, а потому и хворостину доставал все реже: понимал, что лучше Богдан, чем какой-нибудь заезжий, что увезет меня за тридевять земель. Я же отцу перечить не смела, но, когда дело касалось Богдана — стояла на своем до последнего. Я любила его.

Месяц снова скрылся за тучами. Погас свет в последнем соседском окне, и только тусклый свет звезд да лучина на моем окне освещали протоптанную дорожку к любимому. Комок в горле разросся сильнее. Изнутри поднималось гадкое, поганенькое чувство. Одна часть меня рвалась к любимому, переживая за него. Мало ли, с жаром свалился или на волка наткнулся. Волки у нас не редкость, часто захаживают в Сэ́тморт. Другая же часть меня вопила от нехорошего предчувствия, от пульсирующей тревоги. От мысли о том, что не свататься Богдан хотел. И я, раздираемая пополам, продолжала сидеть у окошка, кусая изнутри щеки. Совсем скоро во рту появился металлический привкус… И только тогда я сдвинулась с места.

По этой дороге до мельницы я могла бы пройти с закрытыми глазами, так часто бегала к Богдану и днем, и по ночам, когда отец отправлялся в лес. Стыдливость моя всякий раз исчезала, стоило только представить, как Богдан прикасается к макушке моей в неловком поцелуе… и меня не пугали ни сплетни, ни смешки подружек, ни подначки парней. Да и знала про мои ночные побеги только Ждана. Не ведала она лишь про сегодняшний вечер — я боялась спугнуть то нечаянное счастье, а потому молчала.

Свет в мельнице не горел. Я медленно обошла ее по кругу, стараясь не растревожить шорохом спящих в траве кузнечиков. «Дурная голова! Надо было оставаться в доме. Пришел, наверно, Богдан к тебе, а тебя и нет. Эх ты, счастье свое проворонила», — пронеслось в голове перед тем, как я заметила мелькнувшую за стеной пристройки тень.

Шаг.

Еще один осторожный шаг.

И сердце, что еще недавно так гулко стучало в груди — остановилось.

Мой Богдан, забыв о назначенной встрече, обнимал другую. Я не видела ее лица, но эти рыжие волосы не спутать ни с какими другими. Он зарывался в них пальцами, а мое тело немело. Он целовал ее губы, а я забывала дышать. Он поднял подол ее рубахи… А я даже не почувствовала боли.

Не чуя под собой земли, отступила к дороге. Под ногой хрустнула ветка… Но они ничего не услышали. И тогда я бросилась бежать со всех ног. Домой. Туда, где можно будет наконец заплакать.

Вот только слез так и не было. Всю ночь я просидела у открытого окна с зажженной лучиной. Хотелось надрывно зареветь, рвать на себе волосы и крошить все кругом… Но я словно окоченела. В горле пересохло, а перед глазами стояла непроницаемая белая пелена.

Как только забрезжил рассвет, я, не дожидаясь криков петухов, отправилась к озеру. Оно всегда мне помогало. Озеро было моей душой, моим богом, моим спасением. Мне бы просто побыть одной, избавиться от тоски, скребущейся в грудной клетке, запустить кровь, что окаменела в жилах. Избавиться от ледяной руки, что стиснула сердце в своих цепких лапах и не хочет разжимать их. Почувствовать хоть что-то, кроме опустошенности. Разве есть что-то хуже, чем не чувствовать? Да я готова была захлебнуться болью, только бы стало легче дышать!

Но мне не дали побыть одной. Ждана. Она пришла, улыбаясь и хохоча, заполняя пространство глупой и бессмысленной болтовней. Она касалась плеч моих, пересказывала сон, а у меня перед глазами стояла картинка, что навсегда отпечаталась на изнанке век. Богдан и рыжие пряди в его пальцах. И теперь она спрашивает, что со мной?

— Что со мной? — я натянуто улыбнулась, чувствуя, как моя улыбка превращается в кривую усмешку. — Не выспалась просто.

И, оттолкнув Ждану, я на шатающихся ногах поплелась к дому. Сегодня должен был вернуться отец, нечего оплакивать свою горькую долю девичью вместе с подругой-разлучницей, обед готовить надо да тесто на хлеб заводить.

Солнечные часы на деревенской площади показывали, что время близится к обеду. Тень, отбрасываемая колышком, подрагивала, колебалась, когда августовский ветер тучами закрывал солнце. Внутри подрагивала и я, но внешне — ни капли отчаяния не проступало на моем лице.

Ждана за мной не побежала — гордость не позволила, а потому я замедлилась, пройдя мимо часов на другую сторону площади, к каменному колодцу, что сложили совсем недавно взамен покосившегося деревянного. К колодцу ходила я часто. Пусть воду в дом таскал соседский парнишка, нанятый отцом, мне нравилось просто наклоняться над черной бездной, опускать туда голову и слушать, как в недвижимой тишине раздается эхо от каждого моего движения, каждого моего вздоха. Сердце болезненно сжималось от мысли, что было бы, упади я на самое дно. Искал бы меня отец? Плакала бы Ждана? Ходил бы хмурым Богдан, прочесывая окрестные леса?

Богдан. От одного только имени в груди все переворачивалось. Как он мог? И как мне теперь смотреть ему в глаза? Ответ на этот вопрос не заставил себя ждать.

— Вета, веточка моя рябиновая, с утра тебя по всей деревне разыскиваю, — он с улыбкой подошел ко мне. По конопатому лицу прыгали солнечные зайчики. И как я только не услышала шагов?

— На озере была, — сиплым от непослушания голосом ответила я, вглядываясь ему в глаза. Я не знала, что хотела там увидеть: стыд, муки совести, отстраненность? Их не было. В этих карих глазах, как и сутки назад, светилась только нежность, которая обволакивала с головы до пят. И мне на миг показалось, что ничего вчера не было, что я все только придумала, а мой Богдан никогда не посмел бы поступить так грязно, за моей спиной. Никогда не предал бы ни любви, ни доверия…

— А где ты был? Ты обещал вчера прийти и не пришел…

Дыхание сбилось. Я не знала, куда деться, а потому обхватила себя руками за плечи. Рубаха, подпоясанная ремешком, высохла при беге, и только прилипшие кусочки водорослей намекали на мое утреннее купание.

— Прости, Вета, дотемна на мельнице засиделся, да так и заснул прямо рядом с жерновами. Очнулся только, когда свет забрезжил.

Он снова улыбнулся и приобнял меня, скользнув ладонью по пояснице. Кожу и сквозь ткань обожгло холодом. Я стояла ни жива, ни мертва. Вокруг продолжали галдеть ребятишки, чирикать птицы и шуметь трава… Но я не слышала ни звука. Все во мне умерло, и сердце мое превратилось в колодезное дно — темное, пустое и холодное. Неживое.

«На мельнице засиделся».

Эти слова снова и снова прокручивались в голове, не замолкая ни на секунду. Они набегали волной друг на друга, переплетаясь и поднимая тошноту. Стало холодно, словно меня снова окунули в озеро. А Богдан продолжал что-то шептать на ухо, растягивать губы в щербатой улыбке и крепко держать меня за талию.

«На мельнице засиделся».

Он шутливо коснулся щеки кончиком носа, дернул за растрепанную косу и приблизил губы к губам. А перед моими глазами стояли рыжие волосы и мужские руки под подолом рубахи, чужой рубахи — не моей.

«На мельнице засиделся».

Богдан коснулся меня в таком привычном и родном поцелуе, но вместо знакомого пряного меда на губах остался металлический привкус. Вкус лжи и предательства. И боль, наконец, прорвалась.

Я не помню, как оказалась у озера. Просто в какой-то момент осознала, что стою посреди ледяной воды и разглядываю обожженные крапивой руки. Красные пятна алели на светлой коже, не давая забыть о прошлом вечере. От холода по спине пошли мурашки. И вот тогда я заплакала. Навзрыд. Не желая, чтобы меня кто-то видел, но отчаянно желая, чтобы Богдан нашел меня, забрал и убедил в том, что вчерашнее — неправда.

Но Богдана снова не было. Это потом я узнала, что после нашей встречи он вернулся на мельницу весь исцарапанный до крови, а Ждана пошла за ним следом, чтобы травами залечить раны. Зажили ли царапины — не знаю, но уже через седмицу Богдан гордо прохаживался по деревне под руку с моей недавней подруженькой. И не было парня, что смотрел бы ему вслед без зависти.

Я вышла на берег, стараясь не замечать, как больно колет галька босые ступни. Тучи сгустились над моей головой, и, стоило мне только закрыть глаза, начался ливень. Он жесткими пощечинами хлестал меня по щекам, заставлял вернуться домой, успеть к приходу отца. Он крупными каплями бил по уставшим плечам, стараясь скинуть, сбить с них тяжесть воспоминаний. Он проникал под мокрую насквозь рубаху и стекал по озябшему телу, пытаясь привести меня в чувство.

Но в чувство меня привел волк. Он сверлил меня взглядом голубых глаз, не издавая ни звука, и тонкая натянутая струна лопнула. Я вздрогнула и шагнула навстречу, не боясь смерти. Мне казалось, что я уже умерла. Знала ли я в тот момент, насколько долгой будет моя жизнь? Даже не догадывалась.