Мертвая деревня

Глава 2

Сейчас

Холодный ветер выстужал избу, бросая под ноги пыль и полусгнившие листья. Стоял конец октября, а значит, близилась Велесова ночь. Старые рассохшиеся ставни без устали стучали по стенам дома. Казалось, еще немного, и их сорвет с петель. Но мне было все равно. Тело, уставшее жить, не пугали ни жара, ни холод. И только ледяные пальцы того, кто никак не давал помереть, оставляли отпечатки на коже и заставляли волоски на руках вставать дыбом.

Велесова ночь — страшное время. Не для нас, для Сэтморта самое страшное уже давным-давно произошло — для людей. Природа снова заснет до самой весенней оттепели, а граница между Явью и Навью на несколько часов приоткроется. И не свезет той, что окажется рядом с деревней. Мертвой деревней.

Я собрала седые пряди под платок, вытерла слезящиеся от старости глаза и шагнула за порог. Злата, Мила и Олеся уже рвали ветви рябины, подготавливаясь к завтрашнему дню. Я закатала рукава полуистлевшего от времени полушубка и принялась помогать им.

— Как думаешь, в этот раз все снова повторится? — каркающим голосом устало поинтересовалась Мила, оборачиваясь ко мне. Она была одной из младших. Той, кто попал в Сэтморт уже после того, как деревня превратилась в скопище больных и убогих.

— Ты же знаешь, как все будет. Разве есть смысл верить в лучшее? — я покачала головой и схватилась морщинистыми пальцами за тонкую ветку. Дерево не желало умирать. В отличие от нас, оно хотело жить. Поэтому пальцы только соскользнули в бессилии с сухой коры, а ветка, отпружинив, ударила по лицу, оставляя под глазом длинною алую царапину.

— Лиза! — Злата со злостью стукнула меня по руке. Она была единственной, кто еще не разучился злиться. — Возвращайся в дом и пеки пироги. С рябиной и ветками для костра мы и сами справимся.

Я поежилась, опустив глаза, чтобы не видеть ни раздраженную Злату, ни уставшую Милу, ни безучастную Олесю. Что я могла ей ответить? Что мое тело столько веков старательно держит меня на ногах, но руки уже отказываются повиноваться? Что я не замечу, даже если тысячи веток прилетят мне в лицо, раздирая его до крови? Что единственное светлое мое воспоминание из прошлой жизни — это ледяная гладь лесного озера, которое давным-давно пересохло и превратилось в болото?

— Лучше тебя никто во всей деревне не справится, — смягчившись, почти ласково проговорила Злата, стерев с моей щеки сукровицу. Я криво улыбнулась.

Дом встретил меня все с той же неприязнью. Но я, привычная к этому, только пожала плечами и молча затопила печь. В Сэтморте вообще редко раздавались звуки: птицы давно вымерли по всей округе, детей не было, а старухи больше не видели смысла ни в словах, ни в мольбах, и только ветер скрипел гнилыми ставнями и сухими ветвями деревьев.

Морщинистые пальцы заводили тесто на пироги и пряники, пока я мыслями снова погружалась в далекое прошлое. Руки помнили каждое движение — когда-то я каждое утро пекла хлеб, чтобы накормить отца и задобрить домового. Когда-то мне это приносило радость. Сейчас же и хлеб казался пресным.

Пока тесто подходило, я нарезала яблоки и достала из подпола корзину с брусникой. Раньше домовой любил бруснику. Сейчас даже мелкие духи покинули деревню, и я не понимала, зачем мы продолжаем делать вид, что ничего не произошло. Зачем каждую обрядовую ночь празднуем, проводя ритуалы и задабривая богов? Зачем накануне Велесовой ночи рвем рябину, разжигаем костры и ставим домовому, которого больше нет, угощение? Зачем переводим продукты, если наутро пироги и пряники придется выставить на корм птицам, коих давно уже не видели в окрестностях деревни? Зачем закрываем крепко-накрепко двери, боясь впустить Навь в дом, если мы сами — нечисть? Если сами нарушаем законы природы и заветы богов. Кого нам бояться, если бояться нужно нас?

— Лиза, он зовет тебя.

Я вздрогнула, услышав тихий голос Олеси. Олеся, лесная девочка, совсем еще молоденькая. Ей и тридцати не стукнуло, когда дорога привела ее в Сэтморт. Она быстро смирилась. И полгода не прошло, как стала очередной невестой: послушной, безропотной, запуганной.

— Я пироги печь собралась, — показываю я ей перепачканные в муке и тесте руки. В деревне у каждой из нас свои обязанности: Мила следит за порядком, Олеся с другими занимаются огородом, Злата охотится в лесах близ деревни… А я исправно топлю печь, таскаю колодезную воду и готовлю на всю нашу огромную семью, где ни один из нас так и не стал друг другу родным.

— Ты же знаешь его, — она утыкается взглядом в пол и нервно сутулится, — лучше подойти…

— Иначе будет худо и тебе, и мне, — заканчиваю я фразу, которую она страшится произнести вслух.

Дорога до мельницы, где теперь живет Дарен, покрыта засохшей грязью, что крошится под каждым моим шагом. Я не тороплюсь — проверяю себя на прочность. За столько веков сила духа во мне закалилась. И пусть всякий раз, как его пальцы оказываются на моей шее, страх заполняет каждую мою клеточку, я упрямо не опускаю головы. Я устала, но готова жить столько, сколько потребуется, лишь бы увидеть его смерть.

Дарен стоит у входа в пристройку и нагло ухмыляется. Его светлые волосы отросли до плеч и давно просят стрижки, но мало кто по доброй воле согласится приблизиться к нему без необходимости. А он стрижки и не требует. Сверлит меня взглядом, от которого внутренности выворачивает наизнанку, и чего-то ждет. Моих ласковых слов? Поклона до земли? Вопросов?

— Долго же ты добиралась от дома до мельницы. Или не спешила? — он лениво растягивает слова, словно мурлычет. По позвонкам пробегает противная мелкая дрожь.

— Руки от теста отмывала. Я пироги печь начала к завтрашней ночи, — отвечаю, стараясь не согнуться перед ним в три погибели.

— Подойди ко мне.

Дарен протягивает ко мне ладони. На каждой — по шраму, еще с тех пор, как я старалась вырваться из этого замкнутого круга, в котором мы оказались его стараниями. Может, именно из-за них он со мною строже, чем с остальными. И поэтому ласковее.

Мне ничего не остается, как сделать шаг вперед.

Стоит только подойти ближе, как он опускает руки на мои плечи, впиваясь в них пальцами так сильно, что обязательно останутся синяки. Я вздрагиваю.

— Маленькая моя Лиззи, сегодня ты остаешься со мной… — его шепот заползает в уши, сворачивается ядовитой коброй под ребрами, выпивая из легких воздух. Я не хочу оставаться с Дареном. Не сегодня. Мои раны еще не зажили с прошлого раза. Они до сих пор болят.

— Но пироги, — делаю я попытку.

— Пироги Олеся пусть допечет. Не маленькая уже.

И, взяв за локоть, он утягивает меня в пристройку мельницы. В ту самую, где я когда-то была так счастлива.

Остро заточенное лезвие скользит по столу рядом с моей головой. Я закрываю глаза, от которых скоро совсем не будет толку — пусть жизнь во мне не прерывается, но собранное из глины однажды снова станет глиной. Дарен наклоняется ниже, дергая за веревки вокруг моих запястий. Кожу обжигает. Я широко распахиваю глаза от боли и вижу его ухмылку. Будь мы обычной деревней, на него бы уже давным-давно спустили псов, но здесь некому противостоять ему. Он молод, силен. Что против него согбенные старухи, что еле переставляют ноги?

— Страшно? Я вижу, страшно, — он шипит, касаясь лезвием кожи под ключицей. Я снова закрываю глаза, зная, что будет дальше.

В нос резко бьет запах чеснока, тухлых яиц и плесени — Дарен целует порез, прикасаясь пальцами к тонким, почти незаметным белесым шрамикам. Не первый раз он проделывает это, и я почти уверена, что ничто в жизни не доставляет ему большего удовольствия. Из горла вырывается хрип, когда сильные длинные пальцы сжимаются на моей шее. Дарен хочет, чтобы я смотрела. Он хочет, чтобы я ненавидела его так сильно, как только можно. Ненавидела, но понимала, что мне суждено вечность прожить рядом с ним. Рядом с тем, кого я однажды собственными руками сделала хозяином этой деревни.

— Молчи, девочка, молчи, — продолжает издеваться он, снова наклоняясь с лезвием к груди. И я молчу. Знаю, что, если только пискну — он отыграется на той, перед кем я виновата больше всех.

Маленькие капельки крови выступают то под грудью, то на бедрах, то на запястьях. Веревка больно трется о порезы, но я не издаю ни звука. И только жилка ярче проступает под морщинистой кожей. Дарен проводит языком по ранкам, которые сам же нанес. Слизывает кровь. Закатывает глаза. Меня почти трясет от отвращения, но я молчу. И даже не закрываю глаза.

— Тебе помочь?

Я смотрю на Милу, которая стоит в проходе. На улице ночь. Дарена рядом нет, и я с облегчением выдыхаю. С воздухом из горла вырывается сиплый свист — Дарен снова передавил связки, оставил синяки и душевные раны, которые просто так не залижешь.

— Сколько, сколько еще? — мой голос звучит, словно чужой. — Сколько, Мила? Разве я заслужила это? Разве я не получила по заслугам?

Мила только пожимает плечами. Да и что она может сказать? Она новенькая. Она не знает, что я совершила.

— Я устала.

Я обессиленно выдыхаю и, с трудом поднявшись со стола, на полусогнутых ногах выхожу из пристройки. Мила неловко отстраняется, словно боится запачкаться, хотя кровь с моего тела тщательно обтерта — Дарен не любит оставлять признаки своей нездоровой любви. А шрамы и синяки — это так, это я просто оступилась.

— Дойдешь? — спрашивает Мила, с сожалением глядя на мои порезы. Как ни старайся, но скрыть такое не под силу даже Дарену. Тем более в Сэтморте, где он — единственный, кто может причинить кому-то вред.

— Дойду.

Я улыбаюсь пересохшими губами, чувствуя, как трескается на них кожа. Мила неуверенно кивает и скрывается за стеной мельницы. Я же делаю глубокий вдох, поправляю волосы и поворачиваюсь в сторону леса. Туда, где когда-то было озеро.

Сейчас на месте озера болото. Я стараюсь не провалиться в трясину, втайне желая этого. Только смерть меня не берет, не возьмет и болото. Боги не прощают предателей. А я давно смирилась со своей болью. И со своим предательством.

Ждана. Сколько раз мне хотелось сорваться с места и бежать на другой конец деревни, чтобы броситься ей под ноги. И волос тогда не был сед, и тело тогда не было дряхлым. Я бы легко добежала, даже не вспотев. Но так и не решилась. А теперь поздно.

«Думала, что лебедушку белую подруженькой нарекла, а оказалось, что змею гремучую на груди пригрела».

Ее голос до сих пор звучал в ушах, хотя с того дня мы не обмолвились ни словом. Вот и сейчас он ядовитым туманом проникал под кожу, растревоживая старые раны. Кожа зудела, и я с наслаждением расцарапывала порезы, покрывшиеся тоненькой корочкой. Не знаю, зачем вообще пришла сюда. Чтобы посмотреть на трясину? Ступить в болото и безучастно наблюдать за тем, как постепенно погружаюсь на илистое дно? Разбередить душу и вспомнить о том дне, что стал для меня той самой точкой невозврата?

Я сама не знала ответа на этот вопрос, а потому просто села на поваленное дерево, устремив взгляд вдаль. В прошлое, где все еще можно было изменить.