Мертвая деревня

Глава 18

Сейчас

Вместо веселого заливистого смеха дом мой теперь наполняла тягучая напряженная тишина. Ждана продолжала хлопотать по дому, я — печь для Дарена хлеб да пироги. И только Аксинья, съежившись, сидела за печкой, почти не показываясь. Она осунулась и снова стала похожа на скелет, обтянутый кожей. Даже щеки спали, четче обозначились скулы. А на любые слова и вопросы в ответ звучало молчание. Тяжелое. Давящее.

— Перед многими виновата я, Ждана. Но разве и перед ней провинилась? — раз за разом спрашивала у подруги, прижимая руку, покрытую старческими пятнами, к груди. С каждым днем там все сильнее кололо. И казалось, что вот-вот сердце остановится. И прежде рада была бы, а теперь уговаривала его подождать еще немножко, потерпеть. И оно нехотя, но билось.

— Страшно ей, Вета. Ребенок еще Аксинья наша. Не будь строга к ней. Потерпи.

— Ярила Вешний скоро. Прощаться нам скоро и надеяться, что никогда больше не свидимся. А мне и памяти останется на пару седмиц. И целая седмица — о том, как сидела она за печкой и глазами своими озерами злобно зыркала.

От улыбки морщины на лице Жданы стали еще отчетливее и глубже. Она уселась напротив и принялась перебирать крупу. Пальцы, скрюченные от старости, двигались по-привычному быстро. Направо — хорошие зернышки, налево — шелуха.

— Обида моя к тебе десятилетиями проходила. Дай ей еще время.

— Сколько⁈ Разве осталось оно еще, время это? Скоро росу собирать на Ярилин день да поле распахивать. Праздник плодородия да мужской силы — лучший день для обряда. И надо Аксинью вывести до того, как Дарен решит наконец-то обзавестись новой невестой.

— Так и выведем. Не о том беспокоишься, Вета.

Я накрыла полотенцем тесто и поставила его подниматься. Руки, покрытые мукой, пахли кислой закваской. И я знала — лучше хлеба в Сэтморте уже не будет. Потому что меня учил его печь Богдан.

— А о чем мне еще беспокоиться?

Ждана оторвала взгляд от крупы и, подперев щеку кулаком, внимательно посмотрела на меня. Из приоткрытых ставень дохнуло теплым ветром. Теперь, когда Аксинья не разговаривала со мной, я часто выходила по вечерам на крыльцо, садилась на нагретые за день ступеньки и старалась вдохнуть полной грудью. Слева постоянно кололо, и сделать глубокий вдох не получалось. Но вслушиваясь в стрекот первых сверчков, я медленно расслаблялась и снова начинала верить в лучшее. Не для себя — для той, что который месяц таит обиду. Мое лучшее осталось в той жизни, что уже никогда не сбудется, как и болото не превратится снова в чистое озеро. Как колодец снова водой не наполнится, а колышек на солнечных часах не срастется поломанными половинками.

— О том, как жить дальше будешь. Дарен прощал тебе многое, сама говорила. Но этого… Этого не простит.

— Нам ли страшиться того, что не избежать? Смерти жажду сама, но знаю, что не умру. А боли… Боли я давно уже не боюсь. Устала бояться.

Ждана вздрогнула, несколько крупинок упало на пол:

— Он умеет быть жестоким.

— Я знаю, — губы улыбнулись, однако глаза остались холодны и спокойны. — Но самую большую боль в жизни своей я уже пережила. А тело… Над ним одним лишь Дарен и властен.

— Может, мне тогда остаться? — вдруг раздался из-за спины тихий, шелестящий голос.

Аксинья, про которую мы забыли, вышла из-за печки и теперь смотрела на меня расширившимися от ужаса глазами, теребя подол рубахи. Сегодня она заговорила со мной впервые с Касьянова дня.

— Я не отдам тебя ему.

Слова, словно камни, упали между нами. Я сделала шаг навстречу. И теперь оставалось ждать, примет ли Аксинья мою помощь. Поверит ли в нее.

Все эти полтора месяца, пока снег превращался в зеленые ростки, а солнце начинало жарить все сильнее, я изо всех сил держала Дарена подальше от своей избы. Сама прогуливалась до того, что было когда-то озером, хотя суставы ныли, а стопы сводило судорогой от долгой ходьбы. Несколько раз приносила пироги к мельнице и нарочито выказывала недовольство, но оставалась, когда Дарен хотел моего присутствия рядом. А он хотел всегда. Лезвие больше не скользило в танце по моей коже, но губы все еще оставляли на теле липкие влажные следы. И Дарену было не важно, что телу этому вот-вот рассыпаться прахом по земле. Словно он, глядя на седые тонкие волосы и сгорбленную спину, все еще видел пред собою молодую зеленоглазую девицу. Я делала все, что могла, чтобы Дарен не вспоминал про маленькую наивную пташку, притаившуюся в моем доме. И то ли у меня получалось, то ли Дарен оказался хитер, но ни слова о ней с самого Касьянового дня так и не прозвучало.

— Он убьет тебя.

Аксинья всхлипнула и кинулась мне на грудь. Тонкое девичье тело сотрясалось от рыданий, а я гладила свою пташку по волосам и счастливо улыбалась.

— С твоим появлением в жизни моей снова возник смысл. Мне не страшна смерть, ты же знаешь. Лишь бы хотя бы тебя уберечь. Чтобы глаза-озера твои плакали только от радости, а в сердце память о нас добрая сохранилась.

— Я никогда не забуду вас.

Мы со Жданой переглянулись и одновременно на миг прикрыли глаза, словно договариваясь между собой. Теперь я не боялась Ярилы Вешнего. Теперь я его ждала.

Рано поутру, не успев даже умыться, мы втроем ринулись к невспаханному еще полю. На краю его валялся чей-то заранее принесенный плуг. Капельки росы призывно блестели на травинках, звали к себе. Каждый в Сэтморте знал — покатайся по утренней росе в Ярилин день, и жизненной силы да здоровья тебе прибавится.

— Ой как хорошо, как дышится!

Аксинья раскинула руки по сторонам и зажмурилась довольно, как кошка, подставляя лицо первым лучам. Мы со Жданой лежали рядом. Молодые, красивые. Рыжие пряди ее переплелись с моими русыми, а ладонь ее крепко держала мою. Две подруженьки, разделившие долю нелегкую. Две реки, что судьбинушка в одну слила. Только вот воды одной чистые, у второй же — гнилью перепачканные. Да не делают различия боги, ни одну к себе да не приберут. Да и солнце светит обеим одинаково.

— Оставь прошлое в прошлом, Вета, — вдруг тихо сказала Ждана, словно мысли мои прочитала. Кроме Аксиньи, только она одна и звала меня прежним именем. Напоминая о том, кем я была когда-то. Не давая забыть о том, кем я стала.

— Когда тяжесть грехов к земле тянет…

Договорить не успела. Меня прервало громкое мычание.

— Что…

Я подскочила с земли. Молодое тело словно только и ждало этого. Ноги мягко спружинили, голова не закружилась. Ждана встала следом.

Прямо на нас шло небольшое стадо коров.

— Это буренушки? Ждана, скажи, мне не чудится?

Аксинья переводила со Жданы на меня непонимающий взгляд, а мы смотрели на коров широко распахнутыми глазами. Как на чудо.

— Это же просто коровы!

— Нет, птичка моя, ты не понимаешь…

Ждана приобняла ее за плечи, пока я продолжала смотреть на приближающихся буренок, не веря в то, что вижу.

— Скажи мне, видела ли ты в Сэтморте хоть одну корову?

Увидев, как на лицо Аксиньи наползла задумчивость, продолжила:

— То-то же. Весь скот в деревне давно издох. Даже птицы, — и те над Сэтмортом не летают. Только зайцы по кустам шныряют. Ими и кормимся, а не то давным-давно бы вымерли.

— Не вымерли бы, — как завороженная прошептала я, не отрывая взгляда от коров, что становились все ближе. — Боги души наши не берут. Ходили бы, словно нежить, по деревне, как по границе между Явью и Навью.

— Тогда откуда?

Теперь Аксинья тоже смотрела на стало с радостным удивлением.

— Ярила привел, вестимо. Без ведома богов в Сэтморт и муха не залетит.

— Будет теперь у нас молоко да творог, — мечтательно закатила глаза Ждана, широко разведя руки в сторону. Так, словно весь мир хотела заключить в объятия.

И в этот момент я впервые поверила в то, что у нас все получится.

Коровы оказались смирные. Когда мы ввели их в деревню, жизнь в ней будто замерла. Даже ветер перестал покачивать ветви деревьев. Помолодевшие с утра старухи замолчали, уставившись на нашу троицу. Ждана ухмылялась, подбоченившись. Аксинья улыбкой своею согревала всю площадь. Я просто стояла рядом, поглаживая одну из буренок, а та то и дело подставляла свой крутой лоб под мои ладони.

— Принимайте новых жителей! — звонкий голос Жданы нарушил тишину.

Вздрогнула Олеся, которая застыла с холщовым мешочком в руках. Веревочки в нем расслабились, и семена посыпались ей под ноги. Она этого даже не заметила. Злата, что разделывала очередную тушку, чуть не попала острым ножом себе по пальцам. Спохватилась в последний миг. И только Мила, привыкшая отвечать за порядок, сразу взяла все в свои руки.

— Откуда вы их взяли?

Она подошла поближе и внимательно осмотрела каждую коровушку.

— Ярила Вешний дары прислал. Видно, в этом году заслужили мы милости божьей.

— Коровник отстраивать придется… — Мила задумчиво обходила стадо по кругу. — Вот та, что с пятнышком на лбу, скоро отелится. Где бы столько досок да бревен взять…

— Так дом кузнеца все еще не разобранным стоит, — вдруг вставила слово Злата. — Там и сарай, и баня, и кузня — как раз на коровник и хватит.

— Это ведь твой дом! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Мой дом там, где любят и ценят, — отрезала Злата. — Я все равно у Олеси больше времени провожу, чем там. Олеся, примешь на постой?

Семена снова выпали у Олеси из рук, и она робко улыбнулась.

— Мой дом — твой дом.

— Тогда… — принялась снова отдавать поручения Мила, но я ее перебила:

— Тогда надо, как отцы и деды наши, обряд проводить! А ну-ка, тащите сюда поясок!

Мила отошла на полшага. Кто-то из молодых да резвых принес красный пояс. Я постелила его перед собой на землю и каждую буренку провела через него.

— Так запомнят они дорогу домой и не потеряются.

— Видно, прошлые хозяева их забыли о мудрости предков, — проворчала под нос Злата, утирая со щеки кровь. В толпе раздался смех. Казалось, что не только матушка-земля оживает — мы оживаем.

— А кто у нас пастухом будет?

— Я хочу!

Вперед из толпы вышла тоненькая, как тростинка, девушка.

— А осилишь после, как праздник закончится и молодость к концу подойдет?

— Я люблю скотинушку. Сердце кровью обливалось, когда коровы да козы мертвыми падали, — смущенно молвила она, но взгляд не опустила.

— Знаешь, что делать?

— Знаю!

Тряхнув волосами, протянула руку за спину. Кто-то из подруг подал ей решето. И тогда новая пастушка с широкой улыбкой начала обходить стадо по кругу под веселое мычание. Три круга посолонь, три — против. И все это время громко приговаривала:

— Ставлю ограду высокую. Да на три замка запираю я. Замки железные, замки кованые. От змея ползучего, от медведя могучего, от волка бегучего. Никому замки те не отпереть.

А потом мы все дружно затянули песню, готовясь вспахивать поле. Каждая брала из избы то, что имелось: плуг, соху, лопату. Солнце поднялось высоко, когда мы, утомленные и распаренные, остановились передохнуть. Олеся сбегала несколько раз до избы и принесла воды да хлеба. Шумные разговоры и громкий дружный смех прерывались низким мычанием — коровушки паслись тут же.

— Ой, буде каша вкусна теперя! — напевала под нос бойкая дивчина, кружась в обнимку с плугом по полю.

— Жизнь в Сэтморт возвращается, девоньки! — радовалась вторая.

— Может, и проклятие с земли отеческой исчезнет? Сил нет уже жизнь эту доживать. Покоя хочется!

Аксинья сидела в сторонке под деревом и молчала. Лишь иногда улыбка озаряла ее лицо, но тут же пропадала, словно солнышко скрывалось за тучами. Я подошла и опустилась на землю рядом с нею.

— Отчего грустишь, пташка моя?

— Как уйти мне, зная, что ты здесь останешься, мама Вета?

— Посмотри на меня, — провела руками по молодому телу и игриво повела плечиком, — какая я мама? Девка молодая, кровь с молоком!

А в груди все-таки кольнуло на слове «мама». Камень острый и тяжелый перевернулся будто под ребрами и упал ниже, оставляя после себя тяжесть да кровоточащую рану.

— Веселитесь, девицы-красавицы? — Голос Дарена прозвучал неожиданно и резко, превращая веселый галдеж в звенящую тишину. Девушки виновато опускали головы, боясь наказания за свое веселье. Новая пастушка вообще спряталась за спину Златы.

— Так Ярило Вешний! — ответила за всех Ждана. — Время, когда земля оживает. Как тут не веселиться?

— Праздник плодородия, — криво улыбнулся Дарен и кивнул, соглашаясь. — Вижу, Ярило и живности в дар отсыпал. Что ж, действительно, когда, как не сегодня? Вечером, на закате, сыграем свадебку. Да, пташка?

Аксинья была рядом, но он смотрел только на меня. И от этого взгляда, в котором смешались злость и какая-то неприкаянная нежность, что-то внутри снова переворачивалось.

— Лиззи, подготовь невесту. Мила — подготовь площадь. Ждана…

Дарен окинул законную перед богом и людьми жену свою изучающим взглядом и отвернулся, кого-то выискивая в толпе.

— Злата, собери людей и накройте столы. Будем праздновать, как полагается — всей деревней. Нашей одной большой и дружной семьей.

— Но я не готовила ее! — голос мой звучал размеренно и твердо. — А как же седмицу в доме безвылазно просидеть, рукавами широкими да длинными руки закрывать…

— Бесполезные то хлопоты, — перебил он, — только время зазря тратить.

И, снова посмотрев в мою сторону, скрылся за поворотом.

Аксинья прижалась ко мне в поисках защиты. Обнимая ее за плечи, чувствовала, как мою девочку бьет мелкая дрожь.

— Не бойся, мы выведем тебя, — шептала ей в макушку, поглаживая по спине. Если бы могла только — жизнь за нее отдала бы. Но все, что оставалось — дождаться, пока десятки пар внимательных глаз перестанут нас разглядывать, и попробовать вывести Аксинью за пределы Сэтморта.

— Я тоже помогу, — опустилась перед нами на колени Ждана. — Я сейчас в избу. Подготовлю узелок с едой и одежду. Вы пока внимания не привлекайте. А как все снова за работу возьмутся — приходите.

— Снова через болото пойдем? — всхлипывая, спросила Аксинья.

— Да, — я не сдержала грустной улыбки. — Когда-то оно было озером.

— Там в кустах лодка была вроде…

Ждана задумчиво прикусила губу, взгляд ее затуманился.

— Сгнила давно лодка та. Эх, жалко, не видели, откуда коровы пришли. Можно было бы…

— Видела! — громкий вскрик ударил по ушам, заставляя нахмуриться. — Ой, прости, мама Вета. Я видела, откуда буренки пришли.

— Значит, сначала попробуем пойти в ту сторону. Зачем зазря болото ногами месить.

— Тогда я в дом и обратно, — сказала Ждана и, ободряюще сжав ладонь Аксиньи в своей, ушла вслед за Дареном.

Солнце жарило почти по-летнему, и старухи, обретшие снова молодые тела, поскидывали сарафаны, оставаясь в одних рубахах. Работать никому не хотелось.

Поле, вспаханное наполовину, золотилось в лучах полуденного солнца.

— Девки, айда по избам, пока полуденница не нагрянула! — крикнул кто-то, и вчерашние старухи гурьбой повалили назад в деревню.

— Пошли и мы, птичка, чтобы пересудов не вызывать, — шепнула я Аксинье. — А по пути и отстанем.

— Все равно вас Сэтморт не выпустит. Земля тут вдоль и поперек хожена-перехожена, а за границу все одно хода нет. Уж тебе ли не знать.

Аксинья вздрогнула и словно бы заледенела. Из-за ближайшего дерева вышла Злата и с насмешливой горечью взглянула на нее:

— Быть тебе вечером перед всеми нами на площади взятой. Говорит Дарен, что в невесты. Врет. Вся деревня нас таких, обездоленных, обесчещенных, что до последнего на богов уповали и в справедливость верили. Зря. И ты попусту не надейся. Семя его на землю прольется, дабы земля та плодоносила. Да семена те ветром унесет. А ты останешься.

И ушла, помахивая плугом. Злата — дочь кузнеца. Та, что первой познала, каково это — быть невестой Дарена.

— Я… Я не хочу… Я…

Пальцы Аксиньи снова закружили по подолу. Она вся съежилась, будто в попытке исчезнуть. Полуоткрытые губы пытались поймать воздух, но рваное дыхание никак не давало отдышаться.

Я прижала ее к себе и принялась укачивать в объятиях, напевая старую колыбельную. Я почти не помнила слов, только мотив. И заунывная мелодия помогла. Дрожь, которая колотила Аксинью, начала отступать.

— Тебе и не придется. Тебе не придется.

Я продолжала покачивать Аксинью, как вдруг почувствовала чей-то пристальный взгляд. Мурашки пробежались по спине и холодным потом скользнули вдоль позвоночника. Я подняла глаза. Прямо на меня, не моргая, смотрел большой белый волк.