Мертвая деревня

Глава 17

Тогда

Я почти дошла до повитухи, когда живот скрутила резкая боль. Ноги подогнулись, и я упала лицом в белый, совсем недавно выпавший снег. Лицо обожгло холодом, но я едва ли это почувствовала. На снегу, прямо под ногами, расползалось красное пятно.

— Тише, тише, маленький, — шептала заледеневшими губами, стараясь заставить себя встать и пройти ещё немного, — погоди, потерпи маленько, мама не готова еще.

Цепляясь онемевшими пальцами за придорожные голые кусты, поднялась. Ноги запутались в мокром и буром от крови подоле, и я снова чуть не рухнула навзничь, но удержалась. Шажочек, ещё один…

До дома повитухи оставалось почти ничего, когда от очередного неловкого движения перехватило дыхание и я осела на землю. Голова кружилась, а перед глазами рябило. И белый слепящий снег словно насмехался надо мной, окрашиваясь в красный, как свадебное платье Жданы, цвет.

Кровь на снегу.

Стоило вдохнуть терпкий и вяжущий запах, как меня вывернуло прямо на эту белую, стремительно розовеющую перину. А потом я родила.

— Ну же, маленький… — прижимала я маленькое синее тельце к груди, кутая его в шубку.

Обескровленные губы еле шевелились, но я продолжала шептать глупые, ничего не значащие слова:

— Почему, почему же ты не кричишь⁈

Я целовала крохотный носик, убирала со сморщенного лица влажные волосы, пока по ногам в снег продолжала стекать кровь. Я согревала дыханием эти маленькие ладошки, пальчики… И слышала в ответ оглушающую тишину.

— Кричи, ну пожалуйста, ну почему ты не кричишь⁈

Скрюченные от холода пальцы прижали к груди тельце крепче, а потом я прислонила ухо к груди малыша… И завыла, словно раненная волчица, раскачиваясь из стороны в сторону. Для меня перестали существовать и белый снег, и красные разводы на нём, и чёрные ветви придорожных кустов. Мир погрузился в темноту.

Я не помню, как хоронила его. Только грязные руки, разрывающие промёрзшую землю под снегом. Сломанные ногти и небольшую ямку. Оторванный подол когда-то белой рубахи. Озеро. Моё озеро, которое почти превратилось в болото.

А потом я решила умереть.

Глаза закрылись сами собой, а мне стало наконец-то тепло. Сверху падали белые хлопья, таяли на моих ресницах, и снова падали. А где-то под снегом ждал меня мой малыш, моя нечаянная радость. Боль и ненависть, превратившиеся в счастье. Счастье, которое у меня тут же было отнято.

Я умирала и благодарила богов за это. Я хотела спасения, хоть и знала, что не заслуживаю его. Я умирала, пока не пришёл он. Белый волк. Хранитель. Сквозь пелену слёз видела, как он приближается, тычется в меня тёплым носом, старается растормошить. И тихо поскуливает. И в этом тихом вое я различила тоску и сострадание. Тогда я улыбнулась. Еле-еле, одними уголками замёрзших губ, чувствуя, как лопается на них кожа, а на ресницах дрожат маленькие льдинки. И уснула окончательно.

Очнулась я от скрипа калитки. Мокрая волчья шерсть лезла в нос, вызывая неприятную щекотку, и пахла псиной. Сквозь мутную пелену различила ясный взгляд волчьих глаз.

Снег больше не падал. Гулко, как сквозь толщу озерных вод, расслышала чьи-то перешептывания. Воды расступались надо мной, и голоса становились все громче и четче.

— В крови вся, да пуза лишилася…

— Дитя скинула, что ли?

— Туда и дорога иродову приплоду.

— Дура ты, девка! Богданово семя то было. Да не ходить ему уже ножками по земле батькиной. Не хочет держать его земля.

И тихий монотонный вой сам вырвался из груди. Волк, в последний раз лизнув шершавым языком мокрое от слез лицо, спокойно потрусил к лесу. А я свернулась клубочком и снова закрыла глаза.

Внутри поселилась пустота. Ладони то и дело соскальзывали на живот, желая снова почувствовать под сердцем жизнь… Но он был мягким и впалым. Ничего не напоминало о том, что мой малыш когда-то существовал. Ничего, кроме вышитого одеяльца, деревянной люльки в углу избы и израненных пальцев. Даже искусанные в кровь губы уже зажили.

Злата собрала деревенских девок, и те дружной гурьбой ломились в избу мою. Мыли полы, варили каши, громко смеялись неестественным смехом. Но я лежала на полатях, отвернувшись к стенке и обхватив живот руками. Обескровленные сухие губы шептали то ли молитвы, то ли проклятия. А я чувствовала себя мертвой. И не имело значения то, что руки и ноги все еще двигались, а сердце билось. Если бы могла остановить его одной лишь мыслью — остановила бы.

Мой мнимый покой нарушен был резко.

Дверь распахнулась с такой силой, что от нее отлетело несколько щепок. Я безучастно проследила за ними взглядом. Одна упала там же, рядом с порогом. Вторую порывом сквозняка отнесло к столу, за которым я сидела. Интересно, что чувствуют щепки, которые жизнью своей и на малую каплю управлять не могут. То же, что и я? А есть ли у щепок боги?

— Посмотри на меня, маленькая…

Громкий шепот, пробирающий до костей. Раньше я бы вздрогнула. Испугалась. Сейчас лишь почти незаметно повела плечами, сбрасывая с них тяжесть чужих слов. Не его я маленькая. Не хочу смотреть. Нет меня здесь. Пустота лишь. И тело.

— Я смогу избавить тебя от боли. Только доверься.

Кожи касается горячее дыхание, и накатывает тошнота. Я опускаю веки, желая снова не чувствовать. Он тот, из-за кого не стало моего малыша. Но даже ненависти во мне нет. Лишь выжженная душа и желание выплюнуть наружу внутренности, чтобы это неприятное чувство, что вызывает во мне мужчина, который так нагло ворвался в мой дом, исчезло.

— Да посмотри уже на меня!

Цепкие пальцы хватают за подбородок. Отстраненно думаю о том, что останутся синяки. Водянистые глаза впиваются в меня взглядом. Требовательно. Внимательно. Словно выискивают что-то на дне моих. Но я знаю, что там нет ни-че-го. Ни боли, ни любви, не ненависти.

Он обхватывает руками мои ноги и, прижимаясь лбом к коленям, что-то исступленно шепчет. Не вслушиваюсь. Смотрю за окно.

Снега больше нет.

На деревьях медленно завязываются почки. Из-под земли пробиваются зеленые ростки. Словно жизнь продолжается. Словно ничего не случилось.

Пустота в груди на мгновение сменяется тяжестью, от которой не получается сделать вдох.

Мой малыш. Мой ребенок. Мой сыночек.

Его больше нет.

Маленькое сердечко никогда не издаст стука.

Маленькая ладошка не обхватит мой палец.

Губы не сомкнутся на груди в требовательном писке.

Никто и никогда уже не назовет меня мамой.

По щеке скатывается одинокая слезинка…

И снова все перестает иметь значение.

Я делаю глубокий вдох. Закрываю глаза.

Интересно, есть ли у щепок боги?

Сидеть у моих ног Дарену надоело довольно быстро.

Слова и увещевания не помогали. И в ход снова пошли розги.

Деревенская площадь. Почти высохший колодец. Сломанный колышек на солнечных часах. Все умирало в Сэтморте. И я готова была стать следующей, кто покинет эту проклятую землю. Поэтому даже не пыталась сопротивляться, когда Злата по приказу Дарена привязала меня к столбу, который когда-то давно был вкопан на площади для игрищ.

— Какие времена, такие и игрища, — выдохнула себе под нос и закрыла глаза.

Весеннее солнце светило ярко, проникая даже сквозь плотно сомкнутые веки. Опустила голову ниже, стараясь скрыться от палящих лучей.

— Лиззи, поверь, я не хочу делать тебе больно.

Тонкие пальцы коснулись щеки, заправили упавшую на лицо прядь волос за ухо. И Дарен опустился на корточки, чтобы заглянуть в мои глаза. Что он хотел там увидеть? Страх? Так я не боюсь. Теперь мне действительно не за кого бояться. А ему нечем мне угрожать. Когда-то он за мою жизнь не отдал и пары монет. Теперь она стоит еще меньше.

— Скажи это, маленькая моя.

Сухие потрескавшиеся губы коснулись безвольной ладони. И мои губы раздвинула насмешливая улыбка. О да, я скажу это.

— Ты хуже нежити, Дарен. И я каждый день молю богов о том, чтобы сдохнуть и никогда больше не видеть твоего лица.

Рука, сжимающая мою, дернулась, но не отпустила. Я почти наяву услышала, как хрустнули пальцы. И улыбка стала шире. Кажется, впервые со смерти моего малыша я почувствовала себя живой.

— Десять ударов, Лиззи. До крови. И если повезет, то уже сегодня боги проникнутся твоими мольбами. Но я бы на это не рассчитывал.

— Да, мой Хозяин. Как вам угодно, мой Хозяин.

Язвительный тон заставляет его скрежетать зубами. А я счастлива настолько, насколько только могу. И если боги не хотят даровать мне смерть, я сделаю все, чтобы и Дарен молил богов о ней. Каждый миг, что носит его эта земля.

Злата задирает мою рубаху, и обнаженной кожи неприятно касается весенний прохладный ветерок. Свистящий звук. Спину обжигает первый удар. Я стискиваю челюсти, стараясь не заорать. Но сиплый стон все равно вырывается из глотки, когда второй удар обрушивается на мою спину.

Дарен стоит рядом и не отрывает взгляда от моего тела. Губы растянуты в ухмылке, но глаза — лед. Такие же бледные и пустые. Следы от розг пульсируют от боли. Губы искусаны до крови… Но Злата не останавливается. И Дарен, подав ей знак повременить, опускается передо мной на колени. Так, словно преклоняется перед моей стойкостью.

— Скажи это, Лиззи. Скажи, что ты моя. Что мне решать, грустить тебе или веселиться. Что я выбираю за тебя.

Он прикасается губами к виску и пальцами зарывается в мои волосы.

— Скажи, что если я повелю жить, то ты будешь жить.

Я молчу. Лучше вытерпеть сотни ударов розгами, чем отдать ему право скорбеть по утраченному дитя. Это моя жизнь. Мой ребенок. Мое горе.

Я молчу, но он читает это в моих глазах.

В его взгляде вспыхивает понимание. Принятие. И злость.

— Продолжай.

И новый удар сотрясает мое тело, почти отправляя душу за грань.

До избы меня проводить никто не подошел. То ли не решился, то ли ненависть была настолько сильна, что вид окровавленной спины, прикрытой рубахой, не вызвал и капли сочувствия.

Поднявшись по ступенькам, рухнула на лавку спиной кверху. Понимала, что надо набрать воды в ушат, принести ее в дом, чтобы отмочить рубаху, которая, пропитавшись кровью, прилипла к коже и причиняла боль при каждом движении. Но ноги дрожали от накатывающей слабости, а раны горели огнем.

Когда сквозь ставни начал пробиваться красноватый отсвет заката, дверь со скрипом распахнулась. Сквозь подступающий жар вгляделась в нежданного гостя. Перед глазами двоилось, но эту худощавую фигуру и копну рыжих волос с ранней проседью я не могла спутать ни с какими другими.

— За что он так с тобой?

Она опустилась рядом на колени и прохладной рукой утерла пот с моего лба.

— Не важно. Я позабочусь о тебе.

В те редкие мгновения, что я выныривала из забытья, моя прежняя подруженька всегда оказывалась рядом. В хорошо натопленной избе уютно трещала печка, пахло травяными настоями и мазями — терпкими, с медовой сладостью и пряной горчинкой. Я слушала ласковую речь, открывала рот для ложки с похлебкой, сухими губами припадала к кувшину с водой и снова проваливалась в беспамятство.

В себя я пришла резко. Просто однажды открыла глаза и не почувствовала ничего, кроме слабости. Даже спину больше не жгло. Аккуратно приподнявшись, коснулась ее руками — пальцы нащупали десять заживших рубцов. Криво усмехнулась. Душа вся в рубцах давно, теперь и тело ей под стать.

Жданы в избе не было, как не было и любого намека на то, что она здесь когда-то находилась. Печка стояла холодная, стол — пустой. И пахло даже как раньше — одиночеством.

— Наверное, привиделось.

Сказала, и сама себе не поверила. Разве без чужой заботы смогла бы я выжить? Если бы никто не кормил, не поил, не обрабатывал раны? Но чтобы пришла та, кого в одночасье лишила я права на счастье? В это душа моя поверить тоже была не в силах.

Аккуратно спустив ноги на пол, медленными шаркающими шажками подошла к кувшину с водой. Тошнота, поднявшаяся к горлу, заставила подумать о еде. На печи заметила горшочек. Приподняла крышку и обмерла, чувствуя, как закипают на глазах жгучие слезы. Он доверху был наполнен кашей.

Рот затопило слюной, и я, схватив деревянную отцовскую ложку, принялась, не жуя, глотать кашу. Вместе с кашей глотала и нечаянные, виноватые слезы. Теперь я точно знала, что должна выжить. Выжить, чтобы отомстить за весь Сэтморт.

И когда Дарен будет гнить заживо, я окажусь с ним рядом, деля и вину, и наказание. Но только лишь я одна.

Ждану я увидела на рассвете в Ярилин день. Она стояла красивая, в белой рубахе до пят. Раннее солнце бликами рассыпалось по огненным волосам, серебрилось в седых прядях. А Ждана упала на распаханное поле и покатилась по нему, собирая рубахой и волосами комья земли, зеленые травинки сорняков и росу с них. Я, шумно выдохнув, покатилась следом за ней.

Когда мы оказались рядом, раскинула руки в стороны и, зажмурившись от страха, сказала:

— Спасибо, что выходила.

Ждана окинула меня недоуменным взглядом, фыркнула, как кошка, и бросила в ответ:

— Не знаю, о чем ты. И, пожалуйста, никогда больше не заговаривай со мной.

Когда она, сломанная, но не сломленная, уходила с поля, высоко подняв голову, солнце все так же целовало пряди ее волос. А я сидела посреди распаханной земли в мокрой грязной рубахе и онемевшими губами шептала молитвы. За Богдана и моего малыша. За Ждану. И за Сэтморт.

Но боги в который раз меня не услышали.