Мертвая деревня

Глава 14

Сейчас

Карачун Ждана и Аксинья встречали без меня. Я сидела в темноте полуразрушенной мельницы и смотрела сквозь щели в стенах, как на площади полыхает костер. Тот самый, что должен был даровать тепло каждому дому. Вот только Дарену не нужны были ни тепло, ни свет. Он, как паук, свил себе гнездо в том месте, где я когда-то была счастлива. Словно зная, что так сделает еще больнее. А делать больно он умел. И любил.

— Думаешь, я чудовище?

Он появился из темноты внезапно. Я бы дернулась от испуга, если бы были силы. И снова вонзила бы ногти в его бледное лицо, если бы не Аксинья. Все повторялось — я снова притворялась покорной ради другого.

— Думаю, что ты заигрался, Дарен, — вместо этого ответила я, не отрывая взгляда от всполохов костра.

— Я просто беру то, что мое по праву.

— Твое? — я в изумлении уставилась на него, забыв, как дышать. Хотелось смеяться, но не от счастья. — В Сэтморте нет ничего твоего.

Один по-кошачьи ленивый шаг, и вот уже на моей шее снова сжимаются длинные тонкие пальцы. И я знаю, что в них хватит силы переломить позвонки.

— Думаешь, что если ты не можешь умереть — значит, я не могу сломать тебе эту нежную прекрасную шейку?

— Нежную? — голос сипло прорывался через стиснутое горло. — Дарен, я старуха. Давно уже не юная дева.

Я позволяла себе насмехаться над ним, потому что знала — шею он мне не свернет. Возможно, я единственная, с кем Дарен еще что-то чувствует.

Пальцы сжались сильнее.

— Сегодня ты молодая. Все в тебе так же, как в нашу первую встречу. Я уже тогда понял, что мы похожи.

— И чем же мы похожи? — устало выдохнула, как только его руки переместились с шеи на талию. Стоило ему наклониться ниже, как в нос снова ударил запах чеснока и плесени. Глаза заслезились, и я несколько раз сморгнула.

— Мы чудовища. И нам это нравится.

— Чудовища…

Да, наверно, я чудовище. Под ребрами заныло, стоило вспомнить, как я обошлась со Жданой. И Дарен прав, мне нравилось видеть, как глаза ее наполняются слезами, а губы сжимаются в тонкую полоску от бессилия. Нравилось знать, что она страдает. Нравилось быть той, кто правит чужую судьбу там, где боги не удосужились. Делает ли это меня чудовищем? Несомненно.

— И все-таки разница есть.

Без лишней суеты руки мои перекидывают на грудь косу, старательно пряча за волосами фигуру. Была бы замужней — носила бы две косы. Но женой я так и не стала. Лишь опороченной невестой. Мертвой невестой.

— Мне не хочется оставаться чудовищем.

Дарен в ответ только усмехнулся и вышел, аккуратно притворив за собой дверь. А я так и не узнала, для чего он меня звал.

Где он пропадал весь день и всю ночь — мне было неведомо. Я не рискнула и не стала возвращаться в свою избу, но и здесь нашла, как почтить богов. Не оттого, что продолжала верить в них или надеяться на высшую милость, нет. Просто привычные действия успокаивали. Пока руки при помощи ножа аккуратно обтесывали старое полено и вырезали на нем знакомые с детства узоры, сердце снова медленно сжималось, сворачивалось в комочек и леденело. Я чудовище. И вины с себя не снимаю, но где были боги? Чем так провинилась наша деревня, что столько женщин вот уже несколько поколений не могут найти покоя ни телу, ни душе? Наши боги — мертвые боги. И сдохнуть мне, если и они не заслужили такой участи.

Нож неловко скользнул по деревяшке, оставляя за собой изломанный порез вместо очередного завитка. Запахло вязкой смолой, и на шершавой древесной коже выступила прозрачная слеза. Откинув нож в сторону, я с кряхтением подняла онемевшие руки к волосам и сорвала с кончика косы ленту. Зеленая, когда-то она красиво оттеняла мои уже выцветшие глаза. Обмотав лентой полено, завязала красивый бант. А потом поставила деревяшку на стол и, уронив голову на сложенные руки, прикрыла глаза.

Утром, стоило только первым солнечным лучам пробиться сквозь закрытые ставни — подняла на ноги дряхлое тело и на полусогнутых ногах сделала шаг к двери. Толкнула ее руками, бедром — та не поддалась. Отворить ее вышло только с седьмой попытки.

Открывалась дверь медленно, со скрипом. Пока я спала, сидя в неудобной позе, Карачун, не изменяя традициям, завалил Сэтморт снегом. Лишь сухие ветви голых деревьев и крыши изб чернели на белом полотне. Да сизый дым валил из растопленных печей, поднимаясь к смурному небу причудливыми струйками.

Громко поскрипывая и оставляя за собой глубокие следы, прошла там, где еще вчера виднелась вытоптанная тропка. Поднялась на старое крыльцо. Подлатать бы, да где силы найти. Постучала, стараясь не напугать.

Дверь распахнулась так стремительно, что я еле успела отпрянуть.

— Мама Вета! Живая! — радостно взвизгнула Аксинья, бросаясь мне на шею.

— Да что со мной станется-то?

— Я думала, думала…

Ее плечи дрогнули. Я неумело погладила пташку по распущенным волосам и взглянула на распахнутую дверь. В проеме стояла Ждана. Со скалкой в руках.

— Что здесь…

Договорить я не успела.

— Аксинья, ну-ка отойди от нее!

Моя девочка послушно отстранилась, и сразу стало зябко. Из избы повеяло теплом и ароматом свежеиспеченного хлеба. В животе, не видавшем еды со вчерашнего утра, заворочался голод. Но я лишь передернула плечами и, сделав шаг вперед, недоуменно взглянула на подругу.

— Что случилось, Ждана?

— Что случилось? — ее такой тихий, такой спокойный голос заставил насторожиться. Будь я волком, волосы на загривке уже стояли бы дыбом. О да, я знала эти интонации. И они не сулили ничего хорошего. Но чем я уже успела провиниться?

— Мама Вета! — попыталась вставить хоть слово Аксинья, но один взгляд Жданы, и моя пташка молча ринулась в избу.

— Может, закроете дверь? Хватит дом мой выстуживать. Чай, не лето.

— О доме вспомнила? А где ты была ночью, когда Карачун дом твой метелями обносил да ветром выстуживал?

— Я…

— Где ты была, ведьма старая? — скалка с гулким хлопком ударилась о ладонь. Аксинья выскочила из избы, накинула мне на плечи теплый пуховый платок и, виновато улыбнувшись, снова скрылась в доме. Дверь на этот раз она за собой прикрыла.

— У Дарена я была. Знаешь же.

— Знаю.

Снова гулкий хлопок.

— А еще я знаю, что ночь сегодняшнюю Дарен у Златы провел. Так где ты была?

— У Дарена…

Сказала, и осеклась. Так значит, не было мне надобности мучиться всю ночь на твердой лавке в ожидании того, кто назвался моим хозяином. Да и разве не хозяин он мне, коли я так бесхитростно ждала того, кто то бьет, то ласкает, словно дворовую собаку?

Ноги подкосились, и я осела прямо на заметенное снегом крыльцо.

— Глупая ты, Ветка.

Ждана села рядом и, притянув меня к себе, опустила подбородок мне на макушку.

— Мы ждали тебя. Ждали и волновались. Аксинья уже собиралась за тобой ринуться — еле уговорила до утра подождать. Уголек в печь твою принесли. В мою не успели уже…

Она как-то тяжело выдохнула.

— Тяжел год для меня будет.

— А перебирайся ко мне жить, коли мужа своего не убоишься.

Подбородок на моей макушке задрожал, выстукивая странный ритм. Приподняв голову, посмотрела на Ждану. Та смеялась.

— А чего мне муженька-то бояться? Убить не убьет,а долг супружний он и в первый раз стребовать побрезговал.

— Ждана… Но зачем? Зачем он тогда сватался к тебе?

Ее взгляд ожесточился. Лицо окаменело. Скулы заострились настолько, что, казалось, еще пара мгновений — и тонкая старческая кожа треснет, не выдержав костяного напора.

— Место отца моего нужно ему было. Вот и пошел путем тем, что полегче. Не барское то дело пороги чужие обивать да людям добро творить.

А мне вдруг тоже стало смешно. Слезы хлынули из глаз, замерзая раньше, чем успевали скатиться по дряблым щекам. Надо же, столько девок попортил — всю деревню. А жены своей законной и пальцем не коснулся.

— Значит, у нас всего две девицы в Сэтморте, Дареном не тронутые: ты да Аксинья.

— И если мы ей не поможет, то на одну девицу снова станет меньше, — мрачно ответила Ждана.

— Хотела ночью этой ее вывести. Одежду подготовила, узелок с едой собрала… И тут подгадил, ирод чужеземный.

— Пущай, все равно до ночи следующей не тронет он ее. А там и бежать легче будет. Сама знаешь, в день Касьянов даже Дарен наш силы не имеет. А теперь пошли греться в избу, покуда Аксинья сама со скалкой наперевес не вышла.

— А не выйдет. Нет больше скалки-то.

Но, вопреки словам, поднялась. В глазах на мгновение потемнело, и Ждана придержала меня под руку. Старческая рука на старческом локте. Слезящиеся мутные глаза напротив таких же слезящихся и мутных. Морщинистые лица, седые волосы. И любовь во взгляде. Все прошло и отболело, все простилось. А что не отболело — то уже и не отболит, сколько бы времени не минуло. Ждане не вернуть жениха, который и женихом не успел стать. Мне никогда не услышать крика собственного ребенка. И Богдана не увидеть тоже. Потому и держаться за прошлое больше не имеет никакого смысла. Только б Аксинью вывести из этого богами оставленного места. Только б…