Мертвая деревня

Глава 3

Тогда

В тот вечер отец домой так и не пришел, а потому некому было журить меня за неприличный вид, выстуженный дом и пустой стол. Вид у меня и правда был неподобающий: колени покрылись тонкой сеточкой царапин, руки краснели ожогами от крапивы, а от волос пахло озерной тиной и мокрой шерстью. Волчьей шерстью. Это был первый раз, когда я шагнула навстречу опасности, наплевав на свою беспомощность.

Волчья пасть широко раскрылась в хищном оскале. Раньше я бы, наверно, бросилась назад в озеро в надежде, что волк не последует за мной. Заорала в голос так, что окна бы в деревне затрещали от моего отчаянного вопля. Замерла, пытаясь даже не дышать, притворяясь мертвой. Но я не сделала ничего из этого. Мои ступни ступали по мелкой гальке, оставляющей ранки на подошве, несли меня все ближе к зверю.

Волки в Сэтморте не были редкостью. Ходила даже легенда, что охраняют они деревню от зла, что однажды придет с севера. Но никто больше не верил в эти стариковские россказни. Однако людей волки не трогали, если их не разозлить. Может, поэтому и мое тело так отважно бросилось вперед, отключив чувство самосохранения? Я слышала волчье тяжелое дыхание, ощущала запах мокрой шерсти, но не боялась.

Он смотрел на меня, даже не пытаясь зарычать или напасть. Пасть его иногда приоткрывалась, словно в широком зевке. Голубые глаза следили за каждым движением. Когда мне до него оставалось не больше десятка шагов, волк резко сорвался с места и скрылся в чаще. И вот тогда тело пробила нервная дрожь. Я осознала, что со мной стало бы, будь зверь менее ленив или насыщен. Если бы хоть на один миг он почувствовал, что голоден — не спасли бы уже ни крики, ни попытка вернуться в озеро. А может, и жаль, что желудок его был полон? Жаль, что он меня не убил.

Я прикрыла ставни, погружая дом в полудрему. Завернулась в одеяло и легла на лавку поближе к печи. Огонь тихо потрескивал, наполняя теплом измученное тело. Слишком долгой была прошлая ночь. Слишком долгим был сегодняшний день. Я успела тысячу раз умереть и воскреснуть. Вот только от веры в дружбу и людей не осталось больше ничего.

Раздался тихий стук в дверь. Три удара, пауза, удар. Такие знакомые звуки, от которых я раньше сразу подскакивала с места, чтобы вылететь за дверь с распахнутыми объятиями. Но в этот раз я только подтянула сползающее одеяло и перевернулась на другой бок.

— Вета, открывай, я знаю, что ты дома!

Очередной стук в дверь не заставил себя ждать. Дверь всхлипнула под напором, но не поддалась. Я села на лавке, обхватив руками колени. В груди запекло от невыплаканных слез.

— Уходи, Ждана. Видеть тебя не могу.

Я произнесла эти слова еле слышно, но за дверью услышали. И через секунду прозвучал ответ:

— Я не уйду, пока ты не откроешь. Я не знаю, что с тобой происходит, но мне страшно за тебя. Я останусь тут, под окном. Замерзну, заболею и умру, но с места не сдвинусь.

«Умрешь ты, как же», — пронеслась в голове непрошенная мысль, и я испугалась того, сколько в ней было равнодушия и жестокости. Ждана, гордая Ждана стояла под моей дверью и просила впустить, а все внутри меня противилось даже мысли о том, что надо будет смотреть на нее, слушать ее и не мочь стереть из памяти рыжие волосы, намотанные на пальцы Богдана.

— Вета…

И тогда я заставила себя встать. Колени защипало, когда я попыталась выпрямиться, но я только сморщилась. Стоило открыть дверь, как Ждана ворвалась в избу, принося с собой вечернюю прохладу уходящего лета и запах свежего белого хлеба. Только дочь старейшины могла позволить себе каждый день есть белый хлеб. И это снова вызвало во мне волну раздражения.

— Ну и чего пришла?

Я скрестила руки на груди, уклоняясь от предательских объятий. Ждана прикрыла дверь, села напротив огня и уставилась на меня требовательным взглядом. Только богам ведомо, чего она хотела услышать. В моей душе больше не было для нее хороших слов, только жалящие до боли. Я хотела, чтобы ей было больно. Я хотела, чтобы она на себе почувствовала, каково это.

— Что с тобой? — она исподлобья посмотрела на меня. Из груди невольно вырвался смешок.

— Я видела вас, Ждана.

— И ты обиделась, что я ничего не рассказала? Глупая, — с облегчением выдохнула она, и глаза ее заискрились радостью. Я стояла, ничего не понимая. Я обличила ее ложь, я бросила ей в лицо ее предательство, а она смеется?

— Ты издеваешься надо мной?

Дыхание сперло, в носу защипало от подступающих слез, а уголок губ нервно пополз вверх.

— Вета, я бы рассказала тебе! Но потом, когда отец согласится принять от него сватов! — лихорадочно бормотала она, бросившись с лавки ко мне. — Ты же моя лучшая подруга, я бы не умолчала. Просто боялась счастье свое спугнуть. Тебе ли отца моего не знать!

Она продолжала говорить и говорить, а мне хотелось только заткнуть уши, чтобы не слышать ее речей.

Богдан. Богдан собирается свататься к ней. Это все, что я услышала.

— Вон. Из. Моего. Дома.

Слова сорвались с губ тяжело, будто дохлые тушки птиц с веток. Мои мысли сейчас могли нести только смерть. А я не желала уподобляться Ждане. Я не хотела нести ответственность за ее гибель.

— Вета… — она ахнула, но, наткнувшись на мое каменное лицо, шумно сглотнула и попятилась к порогу. — Да что с тобой⁈

— Просто уйди, пока я не убила тебя, прошу, — я из последних сил сцепила ладони, впиваясь ногтями в кожу. Еле сдерживалась, чтобы не зарычать. Я не волк, у меня не хватит сил сдержать гнев, останься она хоть на секунду дольше в моем доме. И зачем я только впустила ее?

— Вета, что ты такое…

Договорить она не успела. Сознание затмила белая пелена, на фоне которой снова и снова появлялась одна и та же картинка: мельница, рыжие волосы и руки под подолом рубахи. Пальцы напряглись и побелели. Сердце ухнуло вниз. Из глаз брызнули слезы, и я, схватив с печки кочергу, бросила ее в Ждану.

Не попала. Наверно, только это меня и спасло. Ждана посмотрела на меня как на чудовище и выбежала за дверь. А я и была чудовищем. Я стала им вчера.

— Вета, петухи давно пропели, — зычный отцовский голос неожиданно раздался над самым ухом. Утомленная событиями последних двух дней, я и не заметила, как уснула. Да так сильно, что и петухи мне не послужили помехой.

Я открыла глаза и потянулась. Странно, но мне больше не было тошно. Как будто разговор с подругой окончательно разорвал все те незримые связи между нами, которым был не один год. Я больше не верила ни одному ее слову. И от этого стало легко.

— Кашу будешь?

— Да разве от тебя дождешься, егоза? — шутливо нахмурился он. — Садись, хлеб с соленьями есть будем.

— Откуда у тебя хлеб? — с подозрением спросила я, потирая заспанные глаза.

— Старосте оленя подстреленного с охоты привез, вот он и отблагодарил.

Сон как рукой сняло. Хлеб выпал из моей руки. Он пах свежей выпечкой, пшеном и жаром русской печи, но все это не имело смысла, когда перед глазами стояло лицо Жданы. Я отодвинула кончиком пальца ломоть и стряхнула крошки с ладоней — быстро, брезгливо, словно не хлеб держала только что, а противное насекомое.

— Вета, ты что творишь⁈ — отец даже приподнялся над столом, а я, испугавшись, что его добродушное настроение испарится, быстро зашептала:

— Прости. Кушай сам, не хочу я. Ешь, отец, ешь. А я пойду за водой до колодца схожу, — брякнула я, забыв, что по воду ходит соседский парнишка. Но отец промолчал, только неодобрительно хмыкнул.

Я наспех расчесала волосы, заплела их в косу и, подпоясавшись красным кушаком, выскочила во двор.

На площади царила суматоха. Девки шушукались у колодца, пока парни пытались соревноваться в ловкости у солнечных часов. То один, то другой перепрыгивали через колышек, отбрасывающий тень. И то и дело один из них падал на землю, зацепившись за него штаниной.

Я незаметно подошла к девчонкам, оставшись скрытой тенью дерева, что нависало над колодцем. Ближе подходить мне не хотелось: мало с кем дружила я в деревне. Для одних я была слишком богата, для других — слишком бедна. Вот так и вышло, что единственной моей подруженькой стала Ждана — девушка, которая плевала на чужое мнение с высокой колокольни.

— Слышали, что эта блаженная вытворила?

— Бедный Даня весь исцарапан, с головы до ног!

— Зато будет причина утешить, — рябая Аленка хитро улыбнулась, смахнув косу за спину, — раньше-то к Богдаше и не подступиться было. А теперь…

— А теперь что?

Я, натянув на лицо улыбку, вышла из тени, вызывающе глядя на кучку сплетниц. Для меня не стало новостью, что Богдан нравится многим. Я знала об этом и раньше, вот только раньше мне не было до этого дела. В себе я не сомневалась. И, как выяснилось, зря. Но кто мог знать, что предаст тот, на кого ни в жизни не подумаешь?

— А теперь он и на два шага к тебе не подойдет, малахольная! — бросила мне в лицо Аленка, пока остальные пугливо прятались за ее спину. Неужто думали, что и им я лица расцарапаю?

— Вопрос в другом, — я накрутила кончик косы на палец, намеренно растягивая слова, — пущу ли я его к себе хоть на десяток шагов? А если нет… К тебе ли он пойдет за утешением? К рябой Аленке?

Она мигом захлопнула рот. Напоминаний о том, что ее кожа покрыта маленькими рытвинками, Аленка не любила. И обычно я молчала, одергивая Ждану, когда той хотелось съязвить и отвесить очередную злую шутку. Но сегодня сил сдерживаться не осталось. Мало мне предательства двух самых близких людей, чужого белого хлеба на кухонном столе, холода, что поселился внутри, обжигая и разрушая то хорошее, что еще теплилось… Так теперь и эта деревенская соплежуйка будет меня осуждать⁈

— Ты… ты….

— Слов нема? Вот и помолчи.

И я развернулась к лесу. Видят боги, я не знала, где теперь смогу найти место для себя. Горло снова сдавило невидимой удавкой. Теперь мне не спрятаться от досужих домыслов ни у Богдана в мельнице, ни у Жданы в светлице. От отца тоже сочувствия ждать не приходится: с тех пор, как он похоронил мою мать, сердце его окончательно окаменело. Отдаст замуж в другую деревню, и дело с концом. И стану жить я в чужой стороне, пока Богдан приживается в доме старейшины. И мужу нелюбимому в ноги буду кланяться, пока любимый в глаза Ждане заглядывает…

Пальцы свело судорогой, и я поспешила покинуть площадь. Стоило только мне отойти подальше, как девки снова начали судачить. А на сердце, придавив своей тяжестью, упал огромный камень.

С Богданом мы познакомились еще в детстве. Его отец молол рожь да пшено на всю деревню, а я часто ходила с матерью на мельницу за мукой. Хлеб в доме нашем всегда любили. «Хлеб всему голова», — часто повторял отец, а я и не спорила. Тем более что там, на мельнице, жил веснушчатый мальчишка, чьи волосы цвета ржи вызывали желание потрепать его по макушке.

Однажды я так и сделала.

— Эй, ты чего! — он отшатнулся от моей ладони и выставил перед собой руки. В носу даже защипало об обиды, о чем я тут же ему сообщила.

— Почему ты от меня шарахаешься? Я только хотела… — и снова потянула руку к светлой макушке.

— Да отстань ты от меня! Ма-а-ам, — протяжно протянул он, поворачивая голову в сторону мельницы. Вот только я знала, что его мать сейчас у соседей, за молоком пошла. А потому в один прыжок преодолела расстояние между нами и зарылась пальцами в волосы. Они пахли солнцем и травами. Совсем как дом.

— Совсем блаженная.

Он продолжил бурчать, но попыток отстраниться больше не делал. И тогда я совсем осмелела.

— Меня Вета зовут, — произнесла я, приближая свое лицо к его, чтобы заглянуть в глаза. Они у него были странные: светлые, зелено-голубые, а по краям желтели маленькие крапинки. Словно солнечные зайчики поселились.

— Богдан. — важно ответил он, горделиво задирая к небу подбородок. От этого движения он чуть не свалился с пня, на котором сидел, и я расхохоталась. Тогда я еще умела громко смеяться. Это потом мама умерла, а отец сказал, что мой смех — это что-то неприличное. А в тот светлый день мама была еще жива, поэтому я чуть не надорвала живот, не сумев вовремя остановиться.

— Хлеба будешь? — спросил он совсем как взрослый, снисходительно поглядывая на то, как я стараюсь удержаться на ногах.

Мои глаза тут же загорелись.

— Буду!

— Белый, черный, свежий или сухариком? — он ковырялся пальцем в носу, но я смотрела на него как на героя. Шутка ли, у него есть хлеб, и он может им делиться. И никто ему не бурчит в спину, что дорогим трудом тот хлеб добывается.

— И черный, и белый, и всякий — я мысленно уже захлебывалась слюнями, позабыв, что вообще тут делаю. А потому совсем не заметила, как мать окликнула меня.

— Вета, иди, — Богдан толкнул меня кулачком в плечо, показывая пальцем на маму, ждущую меня у калитки. — Тебе пора.

Живот разочарованно заурчал, выдавая все мои чувства. Я снова осталась без хлеба.

Мама улыбнулась, взяв меня за руку, и даже не спросила, отчего мои глаза покраснели. А утром, выйдя из дома, я нашла под окнами завернутый в платок маленький кусочек уже зачерствевшего белого хлеба, какой видела только по праздникам. И тогда я поклялась самой себе, что обязательно выйду за Богдана замуж.