Месть зеркал

Лабиринт Часть 3 Глава 1

Сознание возвращалось медленно. Мите то чудилось, будто он бредёт по тёмным переходам Салодовниковских складов, то обдавало холодом, будто он вновь на воздушной пристани, на пронизывающем ветру, то его кидало в жар от яркого солнца и песчаного берега, где он с сестрёнкой играет среди камышей, а матушка зовёт их к столу, а они шалят, не слушаются.

В какой-то момент и это видение треснуло. Раскололось. Рассыпалось на мелкие частички, и бывший маг, хоть и с трудом, но сумел открыть глаза. Тело болело так, будто его били палками. В горле першило после ведьминской пыли, да и кожа чесалась, словно порошок впитался в неё намертво, вызывая зуд и жжение. Стешка поистине являлась мастерицей своего дела, еще чуток и ей бы удалось схватить пусть не всю шайку, но как минимум двоих из нее. Если бы он Митя не стал помехой на пути зеркальщиков.

Не сдержав стон, бывший маг с трудом сел, опираясь на стену, и обвёл взглядом помещение, в котором он находился. Это оказалась комната, небольшая — три на три метра, почти клетушка с низким потолком. Без окон, стены шершавые, холодные, а дверь, обшитая железными полосами, больше подходила темнице. Единственный источник света — фонарь, что висел на крюке подле двери, и в его неровном белом свете Митя разглядел ведро в углу да кувшин на приступочке. Сам же он сидел на комковатом матрасе, брошенном на пол. Сюртук куда-то исчез, как, впрочем, и «Слеза Морока», что висела на цепочке, и подзорная труба.

— Ну что ж, значит, как теперь? Я — это снова я, — просипел Митя и поморщился. Говорить было больно и неприятно.

Ещё одной неожиданностью стала цепь с кандалами, что сковывала его ноги.

Митя подёргал её — прочная зараза, затем прислонился к стене и выдохнул. Что ж, разве не этого он хотел? Вот теперь он в логове тех самых таинственных злодеев, за которыми бегает тайный отдел магов и которые, если верить Шапину, затевают нечто против магов и Императора. Само собой, никто не стал бы расстилать перед ним ковровую дорожку и встречать с хлебом-солью, мол: «Добро пожаловать, друг любезный». Прям. Наоборот, спасибо, что оставили в живых. Хотя, может, это и ненадолго. Глава отдела говорил, что они уже теряли своих людей. Хоть один плюс — Митя ни их и ничей, значит, никто не огорчится его пропажей.

Перед глазами всплыл образ волколака. Как Софья смотрела на него, видя истинную суть. Как скребла зеркало. Объяснит ли ей Илья, что произошло?

Ответ напрашивался сам собой — едва ли. А значит, Стёпка и Софья запомнят его как преступника и предателя. На душе стало гадко, и Митя зло ударил протезом по полу.

— Рано сдаваться, ещё повоюем, — решил он.

Для начала бывший маг дотянулся до кувшина и, обнаружив в нём воду, умылся. Сразу стало легче: жжение и зуд унялись, и даже дышать будто свободнее.

Сделав несколько глотков, Митя вернулся на матрас и обнаружил в комплекте к нему рваное одеяло.

— Живу как птица, — хмыкнул он и накинул его на плечи. Всё же сырость подвала — а он почти не сомневался, что это подвал, — медленно, но верно пробирала до костей.

Оставалось лишь ждать, когда за ним придут. Едва ли про него забудут. Ну а если так…

— Придут, — сам себя оборвал Митя. — Ответы на вопросы всем нужны.

Прикрыв глаза, он принялся про себя обдумывать, что можно ответить, а о чём никак нельзя. Этот внутренний монолог так увлёк его, что он не сразу заметил, как приоткрылась дверь и в камеру вошла Лиза. Девушка держала в руках поднос и старалась не расплескать содержимое чашки.

— Лизонька! — обрадовался Митя, подавшись вперёд, но та мигом отпрянула, прижавшись к стене и не поднимая на заключённого глаз.

— Не надо, не говорите со мной, я этого не желаю, — прошептала она.

— Но отчего же? — растерялся Митя. — Я лишь поблагодарить вас хотел за спасение, а то зеркальщики бы меня схватили.

— А вам разве есть что от них скрывать? — удивилась девушка и осторожно опустила ношу на пол.

— Может, и есть, — кивнул Митя, которого более всего досаждало, что Лиза даже не смотрит на него. — Лизонька, в чём я виноват, что вы даже глядеть на меня не желаете? Вы скажите, я исправлюсь, ведь вы меня знаете.

— Не знаю, — оборвала его девушка и впервые посмотрела прямо в лицо. — Не знаю, кто вы такой, Матвей Антонович. Хотя, раз облик не ваш, так, поди, и имя краденное?

— Отчего сразу краденное? — возмутился Митя. — Так, выдуманное. И раз уж так сложилось, я не прочь ещё раз познакомиться. Демидов Дмитрий, можно Митя.

— Митя? — Лиза повторила за ним имя и захлопала ресницами, будто впервые его видя, но тут же отвернулась. — Вот что, Митя, вы ешьте, мне ещё за вами убирать придётся, а дел и без того невпроворот.

— Как скажете, Лизонька, — бывший маг осторожно пододвинул к себе поднос и принялся за еду.

Похлёбка оказалась жидкой, постной, с половиной луковицы да горстью крупы. А вот хлеб был чудо как хорош, будто только из печки. Митя с удовольствием съел половину краюхи, но потом опомнился — вдруг больше не дадут? — и отложил остаток в сторону. Запив всё мутным квасом, он вернул поднос.

Всё это время Лиза стояла у двери, разглядывая его то так, то эдак.

— Что это у вас? — она указала на руку.

— Орден «За заслуги перед зеркальщиками». — Митя скривился. — Служил верой и правдой, вот чем отблагодарили. Ходи, мол, скрипи суставами, первый парень на паперти будешь.

— Вы не маг, — Лиза прищурилась. — Мне тётушка так сказала.

— Был когда-то магом, да весь вышел, — вздохнул Митя, прислоняясь к стене. — Утратил силу, а зеркальщики что, думаешь, нянчиться с убогим станут? Списали, и делов нет. Живи как хочешь. Вот и жил. — Он потёр плечо, разнывшееся от сырости и холода. — А что, тётушка ваша тоже тут?

— Не ваше дело, — вспылила Лиза, схватила поднос и опрометью кинулась за порог. Дверь за ней хлопнула, и Митя услышал, как ложится в скобы засов.

— Вот и поговорили, — вздохнул он, вновь прикрывая глаза.

И хотя весь его маскарад был разоблачён, отчасти он радовался тому, что может назваться Лизе истинным именем и предстать в том виде, в каком довелось жить.

«Ведьма ли она? — вдруг мелькнуло у него. — Вдруг она, увидев его, и впрямь что-то вспомнит? Если, конечно, есть что».

— Тут же одернул он себя.

От таких мыслей на душе стало муторно. Грусть и печаль сдавили сердце, застучало в виске. Может, он всё себе придумал, и Лизонька — просто Лизонька, а его Марийка осталась там, в детских воспоминаниях, не больше. Но отчего тогда её взгляд и излом губ кажутся ему такими родными?

Митя застонал, провёл ладонью по лицу, как бы смахивая паутину наваждений, и решил, что всему своё время.

Он не знал, сколько именно времени прошло. Часы исчезли вместе с артефактами. Фонарь в какой-то момент замигал и погас, погружая камеру во тьму, и Митя не огорчился. Почему бы и нет, вроде как ночь. Устроившись на комковатом матрасе, он как мог укутался в одеяло, намереваясь уснуть. Ведь все знают: утро вечера мудренее.

Его план почти увенчался успехом, но тут дверь вновь распахнулась. Теперь уже не так робко, как в первый раз, и в комнату вошёл бородач — тот самый, что был вместе с Лизой в Крещенске.

— Эй ты, франт, вставай давай! — скомандовал он.

— Ах, отчего вы так не вовремя… — вздохнул Митя, поднимаясь со своего места. — Ну и зачем я вам понадобился, разрешите узнать?

— Щас узнаешь. Щас всё узнаешь.

И без лишних слов бородач врезал Мите в ухо. Удар был такой, что его откинуло к стене. На время он оглох. В голове загудело, и сделалось дурно. Мужик же, не дожидаясь, пока он очухается, вновь приподнял его и врезал ещё раз — теперь в скулу. Медные перстни так и впечатались в кожу. Лицо обдало искрами, во рту захлюпало, и Митя закашлялся, отплёвываясь кровью.

— Ну что, уяснил, кто тут вопросы задаёт? — прорычал бородач. — Или ещё урок преподать?

Митя помотал головой, утираясь рукавом. На белой сорочке остались алые полосы.

— Я понятливый, — прохрипел он и сплюнул на пол.

— Ну, посмотрим, — буркнул мужик и, глянув за дверь, позвал кого-то.

В камеру вошла Лютикова. Темная длинная юбка мела пол, бархатная кофта, застёгнутая под горло, точно держала ее в клещах. Цветастый платок накинутый поверх плеч, ярким пятном разбавлял серость этого мрачного места. В этой убогой камере она выглядела неуместно и нелепо, как фигляр на пожарище.

К тому же стало тесно — столь маленькая каморка явно не предназначалась для многих гостей.

Митя, задрав голову, взглянул на торговку и, изобразив поклон, добавил:

— Рад вас видеть, сударыня. Как здоровье? Как быт?

— Может, ему ещё врезать? — буркнул мужик, разминая кулаки.

— Погоди, а то ведь дух выбьешь. К чему он нам полудохлый нужен будет? — поделилась супруга.

Бородач что-то пробормотал, но послушался. Скрестив руки, он встал у стены, как бы всем своим видом намекая, что одно неловкое движение или слово — и Мите не поздоровится.

Лютикова же взялась за амулет, висевший у неё на шее, и Митя ощутил, как невидимые пальцы сдавливают глотку. Он заскрёб металлическими пальцами по горлу, понимая, что это бесполезно, — и тут хватка ослабла.

— Итак, Митя… Вас же так звать?

— Кому Митя, а кому и Дмитрий Тихонович, — прохрипел бывший маг.

— Ах, ну да. Да, Дмитрий Тихонович, — хмыкнула Лютикова. — Итак, Дмитрий Тихонович, ну-ка поведайте мне, какого чёрта вы испортили мне всю… — она замялась, — скажем так, торговлю?

— И это вместо благодарностей? — упрекнул её Митя. — Я, между прочим, предупредил вас об облаве.

— Которую сам же и навёл, подлец, — рявкнул бородач, отлипая от стены и делая шаг вперёд.

Лютикова подняла руку, и муж, шумно выдохнув, вновь вернулся на место.

— Григорий Савельевич прав. Может, ты сам её и навёл — почём нам знать?

— Ничего я не наводил. Эти зеркальщики из местных были, да и не за вами они пришли, а за документами, которые вы покрали.

— Ух, какой ты всезнающий, — скривилась Лютикова. — И это тебе известно? Может, ещё чем меня удивишь?

— А чего тут удивлять, если у вас не работа, а одно баловство. Вы же как неумехи, право слово. — Митя опять сплюнул. — Надо же додуматься — чуть не каждый день одурять студентов, чтоб отцы их вам выкуп платили. Тут одно то дело все взгляды притянет, в столь маленьком городке как Крещенск, а уж к четыре, не к селу, не к городу!

— Это тебе Лизка рассказала, она поганка? — Лютикова поджала губы.

— Прям. Я даже не уверен, что она обо всём знала. Вы ведь ее за прислугу держите верно, так девчонка на побегушках, — Митя поморщился, — А я видите ли просто умным уродился — сложил дважды два, и вот результат. Богатенькие мальчики и важные отцы. Дробышеву и губернатору вы парнишек вернули — видать, не спорили они с вами. А с Мартыновым не задалось, да?

— Отчего же? Всё прошло как надо, — торговка поправила платок.

— «Как надо», — передразнил её Митя, ощупывая лицо. — Было б как надо — сын бы не помер, а отец не застрелился. Что, перемудрили со снадобьем?

— Не твоё дело, — огрызнулась Лютикова, и Митя про себя улыбнулся: угадал.

— Да, видал я одного мастака людям головы морочить — так вам до него как ежу до ястреба, — поделился он.

— Дай я ему врежу? — просто предложил Григорий.

— Ну и кто, тот мастак был? Или кто на нас навёл? Может, поделишься?

— Может, и поделюсь, — согласился Митя. — Только не с вами. Вы кто? Так, торговцы, сподручные. Я говорить стану только с тем, кто действительно важен.

— По что другим тебя слушать? — удивилась Лютикова. — Вот Григорий Савельевич убьёт тебя сейчас — и никаких хлопот.

— Ну, пущай убьёт, — согласился Митя. — Только в кой-то веке к вам пожаловал важный гость, а вы его своими же руками душите. Не похвалит вас начальство, зуб даю.

— С чего ты взял за важность? — нахмурилась Лютикова.

— А вы пойдите да спросите: важен ли Демидов Дмитрий Тихонович из Крещенска? А если нет — так что ж, делайте что хотите. Я всё равно в ваших руках.

Лютикова переглянулась с упырем и молча покинули камеру.

Вновь стукнул засов. Стало темно, но Митю это не волновало. Осторожно прижимая к разбитому лицу холодную ладонь протеза, он шипел сквозь зубы, ощущая, как боль пульсирует, а глаз постепенно заплывает.

Не такого он ожидал. Впрочем, чего именно он ожидал — и сказать сложно. Одно ясно: Лютиковы купились. Пошли докладывать о нём. А уж что дальше станет — вопрос. Пока же Мите надо было решить, что можно рассказать, а что нет. Что бы и своим стать, и близких людей не подставить.

Голова не желала думать. Темнота кружилась. Ощутив тошноту, Митя пополз к ведру, но не добрался до него — вырвало прямо на пол. А потом наступило беспамятство.

— Митя… Митя, очнитесь, пожалуйста… — голос звучал приглушенно, словно доносился сквозь толщу воды, будто бы с другой стороны луны, не меньше. Вязкий мрак сознания медленно рассеивался, и бывший маг узнал этот голос — такой родной, такой забытый. Губы сами шевельнулись, выдавливая хриплый шёпот:

— Марийка… Мы с маменькой… всю рощу обыскали… каждый кустик…, а ты вот где пряталась…

Где-то рядом раздался резкий вдох — кто-то ахнул, будто от неожиданного удара. И сквозь пелену боли Митя понял, что всё это взаправду, что он сейчас выдал то, о чём следовало молчать. С трудом приподняв тяжёлые веки (правый глаз упрямо не открывался, затянутый липкой пеленой запёкшейся крови), он увидел склонившееся над ним бледное личико Лизы. В тусклом свете фонаря её зелёные глаза казались почти прозрачными, смотрели пронзительно-отчётливо, будто видели не просто избитое лицо, а самую сокровенную суть. Дрожащие пальцы, осторожные, как крылья испуганной птицы, коснулись его щеки. Холодная мокрая тряпица приятно обожгла разгорячённую кожу, смывая липкую смесь крови и пота.

— Простите, — голос звучал хрипло, будто сквозь рваную марлю. — Это я… ещё от сна не отошёл… — Он попытался улыбнуться, но тут же скривился от боли — треснутая губа напомнила о себе резким уколом. Не хотел пугать девушку, не хотел, чтобы эти глаза смотрели на него с таким… с таким странным выражением.

Лизонька молча кивнула, снова смочила тряпицу в жестяной миске и аккуратно провела по его лбу, смывая липкие пряди волос. Потом неожиданно мягко подвела руку под его затылок, приподняв голову, и поднесла к потрескавшимся губам глиняную чашку.

Горький дымчатый запах ударил в ноздри ещё до первого глотка. Зелье оказалось обжигающе-горячим, терпким и невыносимо горьким одновременно — будто кто-то смешал полынь, перец и ещё что-то неуловимо знакомое. Митя закашлялся, чувствуя, как едкая жидкость обжигает горло, и инстинктивно отстранился, но девушка оказалась настойчивой.

— Пейте. Так надо, — в её голосе прозвучала сталь, неожиданная для такой хрупкой фигурки.

Он послушно кивнул и, зажмурившись, одним движением опрокинул чашу. Жидкость обожгла пищевод, а через мгновение в животе разлилось леденящее холодом пламя. Казалось, кто-то запустил в его нутро стаю бешеных ежей — всё скрутило, перевернулось, заныло тупой невыносимой болью. Митя скрипя зубами свернулся калачиком, судорожно впиваясь пальцами в комковатый матрас.

«Отравили… Вот и всё… Дожил, Демидов…» — в висках стучало, а перед глазами плясали чёрно-красные пятна. «Ничего не узнал… ничего не успел… И никто даже могилу не найдёт…»

Но едва он мысленно попрощался с жизнью, как боль внезапно отступила, сменившись странным теплом, которое разлилось от живота к конечностям. Туман в голове рассеялся, будто кто-то вытер запотевшее стекло. Даже звон в ушах стих, оставив после себя непривычную тишину. И — о чудо! — заплывший глаз наконец приоткрылся, хоть и видел всё в мутной дымке.

— Марийка… да ты… волшебница… — выдохнул он, и сам удивился тому, как легко стало дышать. Рука сама потянулась к её щеке, но Лизонька резко отпрянула, будто обожглась. Поставив пустую кружку на пол с таким звоном, что вновь зазвенело в ушах, она отступила к стене. И посмотрела. Так посмотрела, что по спине пробежали ледяные мурашки.

— Вы не называйте меня этим именем, — её голос дрогнул, но глаза горели твёрдым огнём. — Я — Елизавета. Марийка умерла. Погибла в ту ночь, когда её бросили в лесу. Замёрзла. Утонула в болоте. Или волки… — она резко оборвала себя, и Митя заметил, как сжались её кулаки. — Тётушка говорит, что маменька даже не искала, да и братец тоже. — её взгляд вдруг стал таким острым, что Митя невольно отстранился.

Горло внезапно сжалось, словно перехваченное тугой петлёй. Он хотел крикнуть, что это неправда, что они искали, рыли снег руками, что мать умерла, так и не смирившись… Но слова застряли комом где-то под сердцем.

В этот момент дверь с скрипом распахнулась, впуская в камеру знакомую массивную фигуру. Бородач зыркнул на девушку, и та мгновенно выскользнула в коридор, даже не оглянувшись.

— Идём. И не выдумывай ничего, понял? — Григорий Савельич щёлкнул кандалами, как пастух бичом.

Митя, всё ещё чувствуя во рту привкус полыни и горечи, тяжело поднялся с пола.

— Так точно… — пробормотал он, сплёвывая розоватую слюну.