Мой найдёныш

ГЛАВА 9. Отрава

Под неумолчное ворчание дядюшки Аха дошла Леся до дома, помыла ноги, поливая из ковшика нагретую солнцем воду из бочки, и только обтёрла босые ступни куском ветоши, как услыхала шаги. Вздрогнула, обернулась — а у калитки стоит одна из овсянниковских старух. Пожилая, полнотелая Отрада, которую в деревне за глаза Отравой кликали.

— Слышь, Леснянка, — сказала она, за калитку не ступая, — можно ли к тебе?

— По здорову ли, Отрада, по добру ли? Отчего не заходите, чего робеете? — Леся её спросила.

Осторожно, чтобы невзначай не навлечь на себя острое или злое слово, на которые Отрада-Отрава была горазда. Знака у тётушки на лице отродясь не бывало, а ведьмин дар, слабенький, едва наклюнувшийся, имелся. Кабы она сызмальства его развивала, была бы у неё отметина на всё лицо, да не зелёная, как у Лесняны, а что ни на есть чёрная, злая да с шипами.

Хорошо, в общем, что не развивала.

— Да что-то ноги плохо слушаются, распухли да закраснели, — сказала Отрада и, потоптавшись, вошла во двор.

В руках она держала узелок из льняного полотенца.

— От погляди-ка, — сказала тётка и указала на свои ноги.

И впрямь! Её полные, отёкшие ступни выпирали из разношенных кожаных чувяков, будто квашня из кадушки.

— Ох, — только и сказала Лесняна. — Вы пройдите в дом, тётенька Отрада.

— Сказывают, страшно там у тебя, я уж лучше тут, на холодке, посижу, — сказала она и села на скамейку возле избы, как раз туда, куда легла тень от крыши.

Холодок, конечно, условный в такую-то теплынь, но всё ж солнце не печёт, и то хорошо.

— К вечеру сильнее отекает, да? — спросила Леська, глядя на ноги Отрады. — Воды много пьёте?

— Ты уж не колдуй только, — попросила Отрада вместо ответа. — Просто травки какие дай, да и пойду я.

— Отчего ж не колдовать? — изумилась Лесняна.

— Оттого, что боязно мне, — ответила тётка, — кабы вот не ноги мои, я б и не пришла вовсе! Говорят, что ты колдуешь страшно, что парней бабами можешь сделать, а бабам, наоборот, прирастить чего, а вчерась, говорят, порчу на звонарей навела! А потом, говорят, на парней целый зверинец напустила: и змей, и орлов, и лосей с медведями! Колдовка, ведьмовка ты, говорят! Так что ты уж мне просто травок попить собери, да и пойду я.

Собиралась Леська ноги пожилой тётке огладить руками, потихоньку всё ж волшбой да заговорами боль поумерить, отёк поубавить… а тут от удивления так наземь и села и знак, отводящий беду, сотворила.

— А что эти парни со мной и Заяной собирались сделать — они тебе про то не рассказывали, тётенька? — спросила девушка.

— Будут они мне рассказывать, что ль? Мне Малуша Буханочка сказывала, а парней тех я видом не видывала, слыхом не слыхивала, окромя Носи да Линька старшого. Эти оба-два нынче по всему селу ходили, кричали, какая ты злая ведьмовка и как их вчерась напужала.

Лесняна только руками всплеснула.

— Ох, и храбрая же вы, тётенька Отрада, — сказала она, с трудом сдерживая злость и обиду. — Не побоялись после таких рассказов ко мне прийти?

— Побоялась, да очень уж ноги болят, — призналась Отрада и склонилась к Леське, обдавая её запахом пота и чеснока. — Да только я тоже непроста, ох, непроста! У меня от вас, ведьм да колдунов, средство есть.

Не стала Леська любопытствовать, что за средство. Встала, отряхнула юбку да в дом ушла. Стала сбор делать из водяницы, брусничного листа да крапивного семени. Добавила толокнянки, черноплодки сушёной да ещё немного ромашки. Ссыпала всё в мешочек полотняный и вынесла Отраде.

— На три дня тут.

Рассказала, как заваривать да сколько пить, и что через три дня, если не полегчает, чтобы пришла снова. Говорила, а сама еле слёзы сдерживала. Нехорошо вот так в себе обиду копить. Злая колдовка непременно бы весь этот яд стравила в сбор, чтобы больному хуже стало, но Лесняна никогда так не делала. Сейчас, едва она про такое подумала, как щеку ожгло, будто пощёчиной: отметина себя проявила в ту ж секунду. А ведь целительница даже и не собиралась вредить Отраде-Отраве. Что ж будет, ежели соберётся? Боль небось какая…

Нет, не стала бы и без угрозы боли нарочно гадить даже самому злому человеку, подумала девушка. Не тому её матушка учила!

— Вы вот, тётенька Отрада, как болеть начнёт, ноги свои так-то оглаживайте да думайте о чём-то хорошем, приятном, — сказала Леся, стараясь, чтобы голос её от обиды не дрожал. — Думайте, как вы молодая резво бегали и как не болело ничего.

— О приятном? — переспросила Отрада. — Эт я могу!

И улыбнулась — но при этом как-то нехорошо, словно пакость какую задумала.

— Представляйте, что не болит ничего, — торопливо посоветовала Лесняна, опасаясь, что у Отравы «приятным» может считаться нечто совсем не таковое.

— А как же, а как же, — сказала тётка.

Взяла мешочек с травами, а взамен, развернув полотенце, сунула Леське пирог в форме колокола, слегка подгорелый с одного бока.

— Держи вот за работу и не гневайся на меня, — сказала, продолжая ухмыляться. — Хороший пирог, сама пекла. С рыбкой!

Очевидно, услыхав слово «рыбка», из-за угла дома выглянул рыжий кот. С интересом осмотрел тётку Отраву, подошёл поближе, встал передними лапами на Лесю и понюхал пирог.

— Эть! — прикрикнула на него тётка. — Не про тебя готовила! Брысь отседа!

Кот отпрыгнул в сторону и зашипел на Отраву. Та, прихрамывая и переваливаясь с боку на бок, как толстая утка, побрела прочь. Леська долго смотрела вслед женщине, а затем, подхватив поудобнее пирог, позвала дядюшку Аха.

— Идём, — сказала она, — вот и ужин у нас есть. Ты с рыбой-то пирог будешь?

— Сам не буду и тебе не советую, — входя следом за Лесей в дом, проворчал Ах.

Он превратился в рыжего лесовичка и с шумом почесал подбородок. Затем сел за стол.

— Уж лучше твои крапивные щи хлебать, чем этакую-то отраву внутрь принимать, — сказал он.

Лесняна понюхала пирог, попыталась рассмотреть повнимательней, но пахло только печёным на поду тестом да речною рыбой. Никакой отравы девушка там не учуяла! Но едва отломила чуть подгорелую горбушку, как ахнула: пирог оказался начинён рыбьими хребтами, головами, змеиными шкурками и хвостами мышей. Всё это было натолкано в тесто столь щедро, что сразу же полезло наружу, будто живое. Лесняну затошнило.

— А ещё железкаме пахнет, — ввернул леший. — Небось она гвоздей да иголок туда насовала, глупая баба! Нешто думала, ты это есть будешь?

Леська сидела и только глазами хлопала. Наверняка вредная баба подумать вовсе забыла, но ведь…

— Но ведь это же ещё накопить да испечь надо, — пробормотала она. — Без умысла разве такое кто станет в тесто заворачивать?

И погладила золотистую корочку пирога пальцем. Ей было жалко потраченной на злое дело муки. А ещё хуже, что на душе совсем уж гадко сделалось. Ещё обиднее, чем было!

— Эээ, не вешай голову, Леснянушка, — сказал дядюшка Ах. — Ещё спохватятся тебя, когда уйдёшь отсюдова, ещё заплачут! А мы их только и вспомянем, что лихими словаме! А?

Но Леська уже заплакала. Не утешала её добродушная воркотня лешего.

За что это всё? За что Нося настроил супротив неё всю деревню? Только за то, что поцеловать не дала себя? Даже не так: она бы и поцеловалась, самой ведь хотелось… да только не прикрывая свою отметину, как просил Калентий!

Неужто в ней всё дело, в отметине? Так ли уж сильно отличает она Лесняну от других людей? Или ещё в чем-то она, молодая целительница, повинна?!

У Леськи ответов на эти вопросы не было, но и уходить, бросать свой милый дом, огород, немудрящее хозяйство не хотелось.

— Не горюй, не плачь, — леший погладил девушку по волосам. — Ну чего ты? Выброси эту дрянь вон из избы, окури всё дымом можжевеловым да заговор какой скажи. Ничего тебе эта дура глупая не сделает! А сделает, так саме ей отомстим. Не боятся они тебя, пакостят почём зря? Так это по неразумению. Думают, не такая ты ведьмовка, чтобы им навредить. А ты и навреди, наведи на них мороков жутких да болезней невиданных! Ведь можешь!

Шмыгнула Леська носом ещё разок-другой, и притихла. Рукою беду отвела, а на заговор уже никакой силы не осталось.

— Не могу. Не могу я наводить мороки да хвори, и не проси даже о таком! Но и никуда не пойду, всем назло, — сказала она чуть погодя. — Не дождётесь! А только вредить не буду. Нельзя!

— Добрая ты слишком, — буркнул леший.

— Самой потом ведь лечить, больше некому, — рассудила Леся.

— Ну как знаешь!

Леший обернулся котом и, задрав хвост, встал у двери.

— Выпусти меня, что ли, — сказал как ни в чём не бывало, весёлым тенорком. — Пойду по Царству своему лесному прогуляюсь, подышу чистым воздухом. Там небось плохими да глупыми людяме не пахнет!

Хотела Лесняна его подначить, спросить про Белое-то дитя, чем тот пахнет… но не стала. Открыла перед котом дверь и выпустила.

Пирог она в выгребную яму бросила.