Мой найдёныш

ЧАСТЬ 2 ГЛАВА 1. Судилище

— Палок им, палок! — надрывалась одна часть селян.

— Ведьму лучше наказать! — кричала другая.

— В Севере один закон для насильников: битьё да в кипятке мытьё! — не унималась та сторона, что была за Лесняну. — Она целительница наша, заступница, а они её испортить вздумали! Палок негодяям, батогов копчёных!

— Да за что им палок? За то ли, что ведьмовка соблазняла их? Дёгтем вымазать ведьму да обвалять в перьях! Кол ей осиновый! — ревели одни.

— Так она ж не упырь, — робко взывали другие.

— Все они на одну сущность! Ишь, парней соблазняет, хвостом крутит, а потом ещё и обвиняет их! Сама виновата! — возмущались одни.

— Хоть ведьма, хоть гулящая, а не моги насильничать! — вопили другие.

Староста Яремий Налим ждал.

Он знал: пока не охрипнут самые громкие — самые разумные да тихие не выскажутся. К разумным, кстати, он и себя причислял. Как не причислять? Единственный, кто выписывает из самого Ключеграда «корреспонденцию» и на досуге читает Большой Словарь. Единственный, кто селянам по вечерам в шестой день семидневья новости из газет читает. Вся деревня ходит слушать! А газеты читать — это вам не за девками с ружьями скакать. Тут ума надо палату. Или даже две!

Начитанный да умный староста пережидал, пока накричатся да устанут крикуны. Это ведь кажется, что много их, а на деле молчаливых больше. Просто не слыхать их. Ждал, ждал, да и дождался.

— Гулящая ли девка али баба, скромная ли, или вообще из дома носу не кажет — значения для правосудия не имеет, — изрёк Яремий Налим, поднявшись на завалинку возле своего дома и для важности заложив пальцы за кушак. — Ровно так же, как стреляешь ты в негодяя или в хорошего человека, результат один: ты его убил, ты и виноватый. Верно я говорю?

Селяне загудели тихо, но грозно, словно разбуженные зимою пчёлы.

— Потому нельзя было ни пытаться насильничать Леснянку Говорушу и Заянку Белоскорик, ни с ружьями за ними бегать. Хоть кто они, а всё ж тоже человеческа рода, наши, считай, родные. Закон же у Севера один на всех: людей убивать нельзя, насильничать — тоже. Никого. Никогда. Языком же, как вот Калентий Нося, без толку тоже болтать плохо, оговор — дело хоть и не подсудное, а скверное. Потому наказание для них всех — будет. А ежели опосля него кто из парней решит мстить наказателям, я из самого Ключеграда вызову управу, и пущай парни в тюрьме посидят али на каторгу отправятся. И ещё такое: ежели после вас Леснянка, Травинова дочка, из деревни уйдёт — виноватить её я не стану.

Селяне помолчали, а потом старая Отрава высказалась:

— И без девки этой проживём. Велика ценность! Отваров от хворобы всякой и я наварю. А вот что она с парнями гуляла, с Носей тем же, и юбкой своей перед каждым крутила, все видели. Сама виноватая, что её парни словить хотели да сделать что полагается.

— А что ж полагается? — спросил Яремий.

Аж нехорошо ему стало. Это с Травининой-то дочкой надо было так поступить? «Как полагается», стало быть? Как у этой Отравы язык-то повернулся такое сказануть!

— Леснянка девка хорошая. А от твоих отравов только брюхо пучит, — сказала Малуша, Заянина мать. — А уж слова у тебя ядовитые, страсть. Как чего скажешь, так и плохо всем. Ты-то вот сама ведьмовка и есть! А Леснянка девка правильная, хорошая, ворожея всем на радость.

— Это я-то ведьмовка? — взвыла Отрава.

Нет, видно, не накричались ещё селяне, а может, отдохнули и наново пошли глотки драть. Яремий Налим снова выждал, а между тем темнело уже. Пора была и расходиться, да только не закончили они.

Староста ждал-пождал, но селяне не унимались. А на крыльце топтались провинившиеся братья Линьки и Калентий. Руки у них для виду были связаны впереди, да не сильно, не изуверы же какие их вязали. А только так положено: выводить в простой одёже, да в рубахах нательных, без поясов, да со связанными руками. Чтоб народ видел, как всё серьёзно. Яремий гаркнул на толпу и огласил свой приговор. Батогов выдать всем и осуждение народное, а затем братья Линьки отправляются при храме служить да проступки перед всеми Пятьюдесятью замаливать, по одному божеству в день почитать. А Калентий Нося пущай так живёт. Раскаялся, значит, прощения богов не требуется ему.

Каждый селянин поспешил высказаться. Стемнело окончательно, зажгли факела: до Овсянников провода ещё не протянули, чтобы свет сам собой мог включаться, как в городах больших делали. Хотя дорога поблизости уже была вся в столбах, да только вели провода мимо Овсянников в приграничное село. Раз уж там фортификации поблизости от ворогов с южной стороны, то и электричество там нужнее. Староста не осуждал правительство за такую меру, но всё ж надеялся, что и у них засветятся когда-нибудь яркие лампочки. В избах да на улицах.

При свете факелов закончили судить-рядить, порешили, что завтра выдадут парням батогов с утра пораньше, а сейчас пора по домам. И тут кто-то с дальних рядов завопил истошно, так, что у Яремия мороз по коже пробежал.

— Что там ещё? — храбро крикнул он в толпу.

Толпа заволновалась, рассыпалась, будто горох из сита подбросили, разбежалась, послышались молитвы к Святобабкам да к самому Беловласту, обрывки заговоров и прочие «чур меня, чур». Староста шикнул на сына, который с факелом в руке чуть было не дёрнул бежать к сеновалу, отобрал у подростка огонь и поднял повыше. То же сделали и ещё несколько мужиков да баб, которые то ли посмелее оказались, то ли оцепенели от страха, то ли просто не поддались всеобщей панике.

И в неверном рыжем свете селяне Овсянников увидали Вольку Скорика. Широкого в плечах да шагающего словно младенец. С лицом пригожим да с кудрями русыми, только бледного даже в свете факелов, и волосы будто слипшиеся от крови. А сам босой да раздетый, в одних портках. Подошёл Волька Скорик поближе, и повеяло от него холодом. Отрава была одна из тех, кто не испугались. Она к парню подбежала поближе, дотронулась до руки и вскрикнула.

— Твёрдый он да холодный, будто мертвяк, не к ночи будет сказано, — запричитала она, — ой, ведьма-ведьмовка, довела ведь парня, всю кровушку небось высосала, всю жизнь как есть, себе забрала, а к нам вот это выпустила!

— А ну цыть! — взревел Яремий Налим. — Что ещё такое лопочешь? Волька в лес ушёл, живой, за ним вон мужики ходили, да потеряли его в чаще. Не трогала его Леснянка!

— А ты почём знаешь, — принялась Отрава ругаться да свариться, — защищаешь дочку своей лады, что ли?

Яремий аж все слова порастерял. Но не до глупой бабы сейчас было, надо было Вольку этого разъяснить да ещё, пожалуй, кого послать к Травине с Леськой, чтобы уходили они, если ещё копошатся там, медлят с отбытием. Подозвал одного из мужиков, объяснил, чего надо, а тот шарахается:

— Чтоб я, да ночью, да к ведьмам в логово!

— Дурень! Травницы они да целительницы, не душегубки какие! — рявкнул староста, но мужик лишь мямлил:

— Не пойду, жена у меня, дети малые, маманя старенькая, не пойду.

— Давай я сбегаю, дядь Яремий, — вызвался Калентий.

— Как по мне, они уж уйти должны. Но ежели не ушли, ты будь-мил, скажи, пусть хотя б спрячутся, что ли, — сказал Яремий, развязывая на Носе верёвки. — И не вздумай мне удрать от расправы, предупреди травниц да вернись.

Калентий кивнул.

— Вернусь, дядь Яремий, — пообещал он и скрылся в темноте.

Налим не был уверен в здоровенном дурне, но, рассудив, что уж до Леснянки-то и Травины он добежит, а воротится или нет — это уже не так первостепенно, махнул рукой и повернулся к Вольке.

Те, кто к нему поближе был, уже разбежались, только старая Отрава сновала круг парня да причитала. Воля Скорик стоял спокойно, молчал, с ноги на ногу перетаптывался.

— Что с тобой произошло? — спросил Яремий, подавляя собственный страх.

— Есть хочу, — пробубнил Воля. — Дайте, что ли, жрать.

— А чего хочешь? Хлебушка, сметанки принести тебе, Волюшка? — спросила Отрава. — Ты толь скажи, что это Леська тебя околдовала, и враз мы её сожгём!

Староста вздрогнул да оттолкнул глупую бабу прочь.

— Что ж ты злая такая, — сказал ей.

— А то и злая, что Травина, мать её, с некромантом спуталась да на меня порчу навела, вместе с ним, — заголосила Отрава. — Или не помнишь?

— Не было такого, — ответил Яремий, — не было никакого некроманта, врёшь ты всё. Поди прочь, подлая!

Но Отрава далеко не ушла, встала поодаль да принялась причитать на все лады. И обижали её в Овсянниках, и порчу наводили, и не любят её, и вот, Волюшку не дают накормить.

— Жрать хочу, — тоскливо напомнил о себе парень. — Кабы вот поесть.

И со свистом втянул в себя воздух. Звук получился страшный.

— Да жив ли ты? — спросил староста, отступая на шаг.

— Ага… почти жив, — пробубнил Воля. — Только голодный.

— А чего ты твёрдый такой да холодный, Волюшка? — заголосила издалека Отрава.

— Замёрзнул я, проснулся не вовремя и замёрзнул, — ответил Воля, подумав. — Жрать я хочу.

И вдруг, оскалив зубы и вытянув руки, пошёл вперёд, прямо на старосту. Тут его кто-то рванул за плечо в сторону, откинул с недюжинной силой прочь, так что Яремий и на ногах удержаться не сумел. И с хеканьем воткнул в грудь Воли заострённую жердину от плетня. «Кузнец!» — узнал силача Яремий.

— А ну все по домам, — зарычал тем временем кузнец, толкая Волю пред собой к стене сарая. — И чтоб до рассвета не высовывались! Вишь, чо творится?!

Оставшихся селян, вместе с ведьмой Отравой, словно сдуло. Староста с кряхтением поднялся с земли, отряхнул штаны и подошёл к кузнецу. Тот пришпилил Волю к стене сарая жердиной. Парень же словно и боли не чувствовал, только и куковал задумчиво:

— Кабы вот поесть. Есть я хочу. Кабы поесть…

— Что творится-то? — уточнил Яремий севшим от пережитого голосом.

Удрать ему, конечно, тоже хотелось. Запереться на засов, пересчитав перед тем всех домочадцев, на месте ли. Достать из подпола заветную бутыль и разом опростать целый стакан крепкого «пахотного» самогона. Только чтобы прошла эта мелкая дрожь в коленках и полная растерянность.

— Жрать я хочу, — высказался Воля.

— Человечину он желает, — пояснил кузнец. — Крови и мяса человеческого. Кто-то в нежить его обратил.

— А? — не понял староста.

— Убили его. А потом тело подняли и душу себе присвоили, а может, и просто вон выпустили. Некромант здесь гуляет, понимаешь?

— Не, — окончательно охрипшим голосом сказал Яремий. — Как так? Не водится в наших краях никаких некромантов.

— Не водилось, — подчеркнул кузнец.

— Ну ты, Сила, скажешь, — кашлянул староста. — Зачем им, некромантам, Волька-то наш?

— Видать встал поперёк тропы с ружьём отцовым, вот и получил, — буркнул кузнец.

Пришпиленный к стене сарая Воля шумно завозился и снова монотонно стал просить:

— Подойдите ко мне, а? Жрать я хочу. Вот кабы поесть чего!

— И что нам теперь с этим… с этой нежитью делать? — спросил староста.

— До утра никуда не денется, а там решим, что, — пробурчал Сила.

Гасли оброненные на дорогу факелы, вылезали на небе тусклые звёзды, становилось темно, сыро и прохладно. А может, от страха озноб так пробирал, что дрожь не унять было?

Сила потёр правую щеку, снизу заросшую бородой, а сверху изувеченную ожогом. Сказывали, что если б не ожог да не борода, то видно было бы на лице отметину. Рыжую, всю словно из языков пламени сложенную. Но достоверно никто не знал, так ли это. А языки чего наплетут да наболтают, того на целую библиотеку сказок да небылиц хватит. Староста ждал, и Сила тоже чего-то ждал. Не дождавшись, Яремий Налим пригласил кузнеца на стаканчик-другой — этакое-то дело требовалось немедля запить.