Мой найдёныш

ГЛАВА 12. Найдёныш

Долго стояла Лесняна, глядя в сгущающуюся темноту, как вдруг в лесу, где-то далеко, что-то отрывисто и гулко щёлкнуло. Она даже не сразу поняла, что это было. И лишь когда недовольно закаркали вороны, чёрными мелкими пятнышками замельтешили над кронами, еле заметные во тьме, Лесю осенило: выстрел. Она встрепенулась, насторожилась, приложив руки к груди. Но больше ни звука не услышала, помимо тихого и вкрадчивого стрекота сверчка.

Что там происходило? Воля Скорик с ружьём ушёл в лес, а за ним — селяне. Но те, небось, не изловив преступника, вернулись в Овсянники. Так в кого же тогда стрелял Воля? В зверя лесного или…

Не смея даже подумать о своём защитнике, и без того раненом, по чьему следу собирался идти Скорик, Леся вернулась в дом, обулась в юфтевые башмаки, покрепче затянула поясок на платье, схватила свою суму, с которой к больным выходила, и выскочила поскорей на тропу.

— Ты куда это? — как по волшебству, под ногами вдруг завертелся рыжий кот.

— Дядюшка Ах! — взволнованно вскричала Леська, спеша по дорожке в лес. — Как хорошо, что ты здесь! Слыхал, что стреляли?

— Слыхал, — буркнул леший. — И даж видал. Надо это запретить!

— Что?

— А чтобы с ружьяме ходили, — сердито сказал дядюшка Ах, семеня следом за Лесей.

— Нет, видал что? В кого стреляли-то?

«Скажи, что в зверя, скажи!» — молила девушка мысленно. Зверей лесных было ей не так жалко, как своего заступника.

— Нет, — с неожиданным ехидством в голосе сообщил дядюшка Ах. — В этого твоего!

Лесняна остановилась, наклонилась к лешему и горячо взмолилась:

— Отведи меня туда!

— Да его ж пристрелили... Он поди уже помер!

— Дядюшка Ах!

— Чой?

— Вот если за тебя, скажем, волк заступится, а потом в него какой-нибудь дурак выстрелит, ты его бросишь?

— Живого али мёртвого? — рыжий кот неожиданно превратился в старичка.

В ночи Леся скорее поняла это по изменившимся очертаниям, чем увидала. Но даже ни на мизинчик сомнения в том, что надо идти в тёмный лес прямо сейчас, у неё не появилось.

К тому же у неё была магия. И эта магия, если надо, могла и свет зажечь! Правда, матушка всегда говорила, что это требует слишком уж много сил, куда больше, чем целительство.

«Потому что это твоё сердце горит, душа твоя сгорает — и светится. Как бы не погаснуть навсегда! Поэтому ворожеи попусту света не жгут!»

— Ладно, — не дождавшись ответа от целительницы, пробурчал леший, — я бы такого волка не оставил. Даже если б тот помёр. Я б хоть похоронил тогда… Ты лопату брать будешь?

— Не буду, — сказала Леся и приготовилась зажечь тот самый свет. Но леший опередил её.

— Ща, погоди, — сказал он вполголоса.

Постоял, потоптался, потом на месте закружился, и вдруг со всех сторон к нему слетелись маленькие зеленоватые, желтоватые, белые огоньки. Светло от них стало, видно хоть, что вокруг делается.

— Огни то лесные да болотные, — проворчал дядюшка Ах. — Были они зверьём, зря загубленным, да людьём, в беду канувшим. Кабы не ты попросила, в жисть бы не позвал. Но с огонькаме-то веселее, виднее.

И уверенно пошёл по узкой тропке в лес. Лесняне только и осталось, что за ним поспевать.

— Дядюшка Ах, — вспомнила она, когда они уже углубились в чащу, — а что со вторым-то там? Который стрелял?

— Который стрелял, тот и пропал. Понимать надо, в кого можно из ружья палить, а в кого лучше не надо, — буркнул Ах. — Плохо там стало, душегубством попахивает, некромантией.

Последнее слово леший выговорил с отвращением. Нездешнее, неприятное: не наша ворожба эта некромантия, сторонняя.

Леший повёл девушку своими, тайными тропами. Она понимала, что, брось он её здесь — и уже не выбраться. Перед хозяином леса и деревья словно расступались, и колючие кусты раздвигались, и корни из-под ног уползали. К тому же свет от лесных да болотных огоньков шёл пусть и слабый, но верный, и видно было, что кругом непроходимый и незнакомый, страшный по ночному времени бор.

Но вышли они к знакомым местам. Леська поняла это, когда почуяла тот самый смрад. Здесь было то вязкое место, где она испачкала башмак, а значит, позади осталась поляна с четырьмя пнями.

— Тут ета тварь захоронена, — проговорил вдруг леший. — Он её здесь когда-то закопал.

— Какая тварь? — не поняла Лесняна.

— Та, котора птицебаба с грудяме, — ответил дядюшка Ах. — От неё и страх идёт. Даже от давно мёртвой. Вот какая страшная тварь была. Это она людей воровала да жрала.

— А… он? — спросила Леся, имея в виду, конечно, Белое дитя.

— А про него мало ведаю, — уклонился от ответа леший. — Здесь недалече уже. Ваш этот дурень Скорик Белого парня возле самой его землянки подстрелил. Шальной!

— А сам что же? В лес ушёл? — дрогнувшим голосом спросила Леська.

Ей не очень было жаль Скорика. Но всё-таки живой человек, напуганный до смерти и совсем дурной. С ружьём и патронами к нему. Сдуру люди ещё хуже становятся, стреляют уже в любого…

— Не ведаю, — отрезал леший. — Ты кого сыскать-то хочешь? Белого мальчонку-то или этого с ружьём? А то с ружьём сама ищи, боюсь я этих, с ружьяме!

— Нет, не с ружьём, — сказала Лесняна. — Белого.

— Ну так иди, — сказал дядюшка Ах. — Огонька пошлю, если хошь, а сам я туда ни ногой. Для меня это место проклято.

Лесняна кивнула. Как только она оставила лешего позади, как вокруг неё закружились несколько огоньков. Гораздо меньше, чем вокруг дядюшки Аха. Это-то и позволило девушке увидеть в темноте светлую ленту посреди казавшейся чёрной травы.

— Эй, — не зная, как назвать своего защитника, позвала Леся.

Она не надеялась, что он отзовётся. И сама не знала, чего больше бояться: того, что он жив или того, что убит. Но светлая лента пошевелилась. Из примятой травы послышался шорох, а затем очень тихий, прерывистый стон.

— Ах, — откликнулась Лесняна и почти рухнула возле парня на колени.

Он лежал на боку, скорчившись, обхватив плечи руками, и, едва Леся приблизилась, попытался отползти, как раненый зверь от охотника. При его движении запахло кровью, сырым мясом и ещё чем-то звериным, крепким — хотя Лесняна думала, что пахнуть будет хуже. Тяжёлого смрада, как от топкой могилы «птицебабы» ожидала она. Но ничего такого. Она коснулась горячего голого плеча и едва не отдёрнула руку, такой сухой жар исходил от тела.

Парень, кажется, едва стерпел прикосновение: снова застонал и быстро, прерывисто задышал. Леся ощутила его боль и лихорадку, его умирание. Это отозвалось в кончиках пальцев, будто крапивой ожгло, а затем жар пошёл гулять по Лесиным собственным жилам, пока не дошёл до лица. Отметина стала казаться свежим ожогом, и девушка стиснула зубы. Она знала, что это за боль: магия проснулась в ней, готовая излиться на того, кому иначе не жить.

Волшба сама знает, кого и как целить. И сейчас девушке лишь требовалось, чтобы Белое дитя лежал спокойно.

— Не бойся, не бойся меня, — сказала она, осторожно подталкивая напряжённое почти до судорог тела парня, чтобы он развернулся и дал осмотреть себя в тусклом свете огоньков. — Эх, света бы побольше, а?

И в ответ на её слова левая рука парня стала светиться гораздо ярче. Но, понимая законы волшбы, Леся понимала, что это ненадолго. С собою в суме у неё было не так-то много необходимого, а здесь, она уже поняла, придётся потрудиться. Второпях не сразу находя то, что ей надобно, девушка принялась за дело.

Для начала она осмотрела первую рану, ту, которую по её вине нанесли ещё днём. Левое плечо здорово отекло и по бугру сзади Леся поняла, что пуля ещё внутри. Скорее всего, жар и сухая лихорадка были связаны именно с нею. Вторую рану целительница нашла на груди, на пару пальцев правее и на пару пальцев ниже сердца. И видимо, из-за неё парень так поверхностно и свистяще дышал. Лёгкое… Лесняна коротко всхлипнула. Ей не справиться ни с засевшими в теле пулями, ни с раненым лёгким, в панике подумала она. Очень осторожно повернула она парня на правый бок, чтобы посмотреть, а что со спины. Попросила один из огоньков посветить и увидела страшное выходное отверстие. Значит, второй пули в теле не было, зато она разорвала тело так, что и смотреть было больно.

Правую щеку уже не просто жгло: её и морозило, и било наотмашь, и будто ножи в отметину втыкали. Что ж, Лесняна доверилась собственной магии, дав ей ход — через всё своё тело к страшным ранам Белого дитя. Она дала ему лечь поудобнее и прилегла рядом, прижавшись, чтобы сила текла как можно равномернее от неё к раненому. Леся не думала больше ни о том, что Белое дитя почти раздет, а она обнимает его и чувствует его тело своим. Она не думала ни о стыде, ни о своей хрупкой репутации, и вообще ни о чём, кроме того, что ей может не хватить сил, и тогда они угаснут здесь вместе. Свет, идущий от левой руки парня, такой белый и равномерный, и правда стал меркнуть с каждой минутой, но Лесняне было уже всё равно. Хватило бы только ей волшебства на то, чтобы поддержать, чтобы спасти. Целитель своё могущество не берёт ниоткуда: оно изнутри зарождается и зреет, и подкармливается спокойствием да равновесием. А ежели вот так бегать туда-сюда, да переживать за всё подряд, да бояться, да беспокоиться — то откуда тут силе взяться?! И всё-таки она пока текла, текла тёплым потоком, и Лесняне стало казаться, что у неё с Белым одно на двоих тело, одни на двоих жилы и кости, и кровь струится через оба их сердца как через одно. И казалось ещё, что слышит она тихие, будто бы очень далёкие голоса, мужские, три каких-то голоса, только неясно, что они хотели сказать…

Когда Белый задышал ровнее, а свет на руке его почти погас, девушка, приподнявшись над парнем, увидела, что никакая это не лента. Это была отметина, ровный рисунок на светлой коже. И на правой руке такая же отметина, но чёрная. Вспомнилось невзначай: когда её защитник держал в руке до невозможного чёрный клинок — никакой ленты или отметины на ней не было. А сейчас Леся видела её, как и светлую. От запястий и до плеч, извилистые ленты-отметины.

У кузнеца в Дубравниках Леся видела на лице узор из молоточков да колёс. У неё и Травины были побеги да листочки. Мать рассказывала, что у всякого ворожея, у всякой ведьмы и у всякого волхва свои отметины. Но что значат эти, гладкие, без малейшего намёка на принадлежность к какому-либо виду волшбы? Леся не знала.

Она снова осмотрела раны при свете болотных огоньков. Кровь перестала сочиться, и воспаление уменьшилось, но сами-то повреждения никуда ещё не делись. Леся перевязала их, думая, что днём ей придётся вернуться и всё-таки попытаться извлечь пулю, а затем повторить свою ворожбу. И ещё можно принести отвара от воспаления и заражения…

Парень лежал на спине, дышал тихо и мерно. Его тело всё ещё было горячим, но теперь лоб и гладкая безволосая грудь покрылись испариной. Жар его больше не был сухим. Леся выдохнула, стараясь не стонать, с трудом поднялась на ноги.

— Помоги мне, — попросила обессиленно у Белого дитя.

Не надеясь на то, что он и впрямь поможет. Но дотащить почти бессознательное тело до землянки она не сумела бы! Хотя и попыталась поднять.

Пришлось снова просьбу повторить.

Он приоткрыл глаза, непонимающе моргнул. Затем тяжело перевернулся набок и еле-еле, но встал. Леся тут же подставила парню плечо. Он перенёс почти всю свою тяжесть на девушку. Ей и самой было сейчас нехорошо, однако вдвоём, подпирая и поддерживая друг друга, они до землянки всё-таки дошли. Глаза Лесняны постепенно привыкли к темноте. В лесу она не полностью непроглядная, если только немного приглядеться, пообвыкнуть. Вот и девушка привыкла. Но когда они протиснулись в узкий лаз, что скрывался за ветхой дверью, настала совсем уж кромешная тьма. Тут было затхло, воняло гнилыми шкурами, и оставлять здесь больного казалось преступлением. Но парень вроде бы чувствовал себя в этом убежище вполне неплохо, и Лесняна решилась оставить его здесь ненадолго. Он лёг на кучу шкур, и, когда девушка повернулась, чтобы уйти, забеспокоился и схватил её за лодыжку.

Леся присела, осторожно разжала пальцы парня, погладила по тыльной стороне ладони. Под её рукой белая отметина вновь стала светиться ярче.

— Я вернусь, мой хороший, — сказала целительница. — Вернусь, как только смогу. Подождёшь меня?

Он немного помедлил, но затем кивнул.

Лесняна выбралась из землянки и с наслаждением вдохнула свежего воздуха. Пахло лесной сыростью, старой хвоей, близкой водой. Спотыкаясь в темноте — все лесные и болотные огни разлетелись прочь — девушка пошла по едва ощутимой тропке туда, где ждал её леший.

— Ну что? — спросил тот ворчливо. — Помер?

— Живой, — сказала Леся и вдруг заплакала. — Живой!