Мой найдёныш

ГЛАВА 17. Серый некромант

— Метсаннеке…

— Лесняна…

Леся вздрогнула, поняв, чей голос услышала вторым.

И даже посмотрела на свои руки, ужасно боясь увидать на одной из них вторую отметину, то есть нет, третью! Светящуюся…

— Вы Ставрион, — сказала она мысленно.

— Я Ставрион. Мне некого больше просить, Лесняна. Только тебя и твоего отца. Пусть он отведёт тебя к черте. Паланг ещё там.

— Что случилось?

— Мать поднятого Таиславом мальчика не дала ему вернуться…

— Таиславом?

— Таислав, Тай. Так его зовут. Правда, нынче он себя Найдёном кличет, но это молочное имя, ему такого не надо.

— Вам не кажется, что за взрослого человека не вам решать, что надо, а что нет? — тут же рассердилась Леся.

Не надо ему... Вот и Тридар так же всё время пытался решать за неё… решать что угодно. И что по дому делать, и как по земле ходить, и за кого замуж выдавать её, и вообще что угодно собирался решать, будто она, Леся, не соображает ничего.

— Тише, тише. Он — белый некромант, он старик, он светлый клинок некроманта, не груби ему, Метсаннеке. Без него мы твоему найдёнышу не поможем, — сказал Бертран примиряюще. — Сам он не сумел, потому что не серый. А без чёрного клинка он пока, к сожалению, не жилец.

— Почему? — встревожилась Леся.

— Потому что некроманты так устроены. Все мы, ворожбино племя, так устроены, и ты тоже.

— Я?

— В прошлый раз я тебе не успел сказать, дочь, — начал Бертран.

— А сейчас не время, — оборвал его Ставрион. — Слушай. Мы продолжаем род, мы не просто так становимся клинками для своих потомков. Мы часть жизни, которая не должна угаснуть просто так. Бертран вот остался без продолжения, но ещё не угас, потому что всегда есть надежда, что у него будут внуки.

Кровь так неожиданно прилила к лицу Лесняны, что отметина стала очень горячей. Девушка бы приложила прохладные ладони к лицу. Но она по-прежнему обнимала Найдёна.

— Да! Внуки! А я жду правнуков! Возможно, я даже смогу увидеть, как из небытия возрождается мой сын Милко. Именно поэтому я мешал Палангу убить тебя. Много раз мешал.

— Паланг… хотел меня убить? — Леся вспомнила, как вырастает из руки спящего найдёныша чёрное лезвие, и содрогнулась. — И всё равно мне надо вытащить его… откуда-то оттуда? С берега, от которого отходит белая ладья, с обрыва, куда сталкивают во тьму духи согрешивших людей?! Из-за черты?

— Из-за черты, — сказал Бертран. — Некромант может избавиться от своей ноши лишь в том случае, если оба они не против расстаться — и предок, и потомок. И мечник, и меч… ну, или нож, — добавил он, и запястье Леси вдруг зачесалось.

— Но у Найдёна есть ещё и вы, Ставрион, — сказала Леся, — быть может, не надо возвращать Паланга? Он чёрный, он злой.

— И никто так, как он, не защитит нашего внука. Я лишь белый клинок, дитя света. Я никогда не убивал.

Тут он вдруг умолк, и Лесе почудилась в этом молчании неловкость.

— Хотя нет, — сказал он, — я убил однажды. Я убил Паланга, который покончил с моим сыном. Страшное то было время. Ты не знаешь, а его дочь убила себя, увидев, что Милко мёртв. И этот негодяй…

— Ты уговариваешь Лесю или отговариваешь? — спросил Бертран.

— Я должен рассказать всё и сейчас, — рявкнул Ставрион, — ведь может статься так, что я никогда больше не сумею сказать это ей.

— Старый дурень! — взорвался Бертран. — Есть вещи, которые лучше похоронить вместе с предками, а не вливать их в уши девчонкам!

— Будь-мил, отец, не надо, — попросила Леся. — И вы, дедушка Ставрион, прошу вас… Я и так уже всё знаю от Найдёна!

Но её не услышали. В отчаянии девушка попыталась вклиниться в ругань снова и снова, и всё без толку! Ох уж эти клинки! Истосковались по жизни, да и по беседам с кем-то кроме своих владельцев. И теперь радостно вступили в свару, забыв о деле.

— Хватит! — отпуская Найдёна и зачем-то зажимая уши руками, вскричала целительница. — Перестаньте! И за черту пойду, и Паланга вытащу, только замолкните, оба, ради Пятидесяти!!!

— Ле-ся? Почему кричишь? — спросил Найдён.

Парень проснулся моментально, и теперь уже он держал Лесняну в объятиях. Прижавшись к нему, девушка ощупала его, словно ища на теле новые раны. Их не нашлось, да и старые уже почти зажили, и ничуть не стыдно было трогать — словно своё, родное. Тай, Таислав, Найдён, Белое дитя — сколько же имён придумано для одного человека… Он склонился к Лесе и дотронулся губами до губ — и тут же слегка отпрянул, будто в нерешительности.

— Почему ты сказала «Паланг»? — спросил, тараща огромные голубые глаза.

Даже в сумерках они казались светлее и чище всего, что когда-либо видела Леся.

— Мы идём искать Паланга, — сказала она, запнувшись на первом слове. — Я и Бертран. Потому что он серый.

Найдён пошевелил губами, словно повторял её слова, и потом кивнул.

— Да, — сказал он, — можно такое. Только идём вместе. Ты, Бертран, я и Ставрион.

И показал четыре загнутых пальца, словно малыш, который только-только научился считать до пяти. Пятый, мизинец, Леся осторожно загнула сама — и сказала:

— Показывай дорогу.

Поезд деловито постукивал колёсами по рельсам, вечер синими крыльями обнимал равнину, позади уже оказалась и станция «Заречье», и всё ближе становился Ключеград — столица Северного Царства…

А в маленьком купе на одном диванчике лежали двое. Лицом к лицу, сцепившись пальцами чуть дрожащих рук. Казалось, они вот-вот поцелуются и займутся любовью, но нет. Эти двое замерли, не отводя друг от друга глаз, и тела их чуть покачивались в такт движению поезда. А духи их блуждали на границе у черты, и Леся сама убедилась нынче, что нет там ни чёрной пропасти, ни светлой реки, ни мрачных теней, что сталкивают с утёса, ни белой ладьи Беловласта. Нет ничего, только сухая пыль да ещё ограда у дороги, словно в загоне для лошадей. И в сером воздухе будто висел туман, только сухой, такой, что дышать нельзя. А хотелось вдохнуть, вдохнуть полной грудью, оттолкнуться от земли и улететь. Туда, за ограду, или как говорили некроманты — за черту.

Только нельзя было, и Тай (здесь он был Тай!) держал Лесю за руку. Он светился в серой пыли, будто жемчужина на песке, и оба они были без одежды. Хрупкие, беззащитные дети, брошенные в загробный мир, где нет конца неизбывной тоске.

А точнее, ничего нет вовсе.

Только на ограде уныло сидел человек, чёрный силуэт, нахохленный, словно ворон, с длинными седыми волосами. Сидел лицом туда, в серую даль, и дёргал себя за отросшую едва ли не до колен бороду. Найдён и Леся подошли беззвучно — здесь не было тел, а стало быть, и звуков шагов не было! И Паланг обернулся. Лицо его Лесю напугало. Тёмное, с чёрными блестящими глазами, ввалившимися от худобы, со впалыми щеками и резкими морщинами.

— А ты хорошо сложена, отродье Бертрана, — сказал Паланг.

Леся вдруг заозиралась, не видя ни своего отца, ни деда Ставриона. И только потом сообразила взглянуть на Найдёна. В его руке был светящийся клинок. А Бертран тогда где же?

А Бертран подошёл с той стороны, будто всё ещё оставался там. В человеческом обличии, и, к ужасу и смущению Лесняны, тоже обнажённый. Цвета он был и не чёрного, и не серого, и не белого, а скорее синеватого, как утопленник.

— Метсаннеке, — прошелестел он.

— Отец, — откликнулась Леся. — Что мне делать?

— Как что? Уговаривать, — прозвучал голос Ставриона.

— Искусство серого некроманта в том и состоит, чтобы позвать человека с той стороны. Чёрные — убивать горазды, белые — оживлять умеют, а серые и то, и другое понемногу, а пуще же всего — разговаривать с мёртвыми да живыми могут. Никто таким даром сполна не владеет. Не силком жизни лишить, не силком и вернуть: а только уговорами, — сказал Бертран. — Ты не я, но я с тобой. И своей силой поделюсь, так что действуй!

Лесе больше хотелось поскорее отсюда уйти, чем уговаривать чёрного голого старика, но она только кивнула и попросила Найдёна и Бертрана отойти. Паланг сидел и посмеивался в бороду. Лесняна подошла к нему поближе, и он протянул к ней руку — с длинными чёрными ногтями, пугавшими девушку ещё больше, чем нагота, тёмная кожа и ужасные глаза.

— Дедушка Паланг, — поклонилась она в пояс, — миром прошу, будь-мил, вернитесь к Найдёну.

— Кто таков Найдён? — с сильным южным акцентом спросил старик. — Не знаю такого. Моего внука зовут не так.

— Тай, — с запинкой молвила тогда Леся, — Таислав его зовут, как мне Ставрион поведал.

— А нет, — злорадно ответил Паланг, — и не так я назвал моего внука!

— Но разве это важно?

— Ой, девка, тебе ли не знать, в вашей стране северной ведь обычай — имя давать молочное, а подростка нарекать уже по делам его. Вот и скажи, важно ли, как человека зовут.

— Что надобно, чтобы вернулись вы?

— Я не вернусь, если не буду уверен, что меня накормят, — сказал Паланг. — Мой внук вечно меня впроголодь держит. Жизни мне нужны либо магия, много магии. Столько, что показаться может — за раз не съесть. Собиратели так делают… тебе ли не знать?

— Мне?

— У тебя уже два дара, девка. И на вокзале в Серёде ты чуть ещё один дар не забрала. Напомнить, у кого?

Ох, была бы Леся сейчас в теле живом — непременно бы помертвела. Воришка тот случайный! Как он тогда сказал почему-то — «кто бы говорил»? Вот почему он билет как-то подменил или заворожил: рад был, что при своём даре остался. А может, и не сам: попросил у кого-то…

— Не надо, — растерянно произнесла девушка, не зная, что ещё сказать.

Жизнь… жертва… магия. Где взять-то всё это?

— Я могу отдать свой дар, — сказала девушка. — Это всё, что у меня есть.

— Дар целительницы? Или дар этого кекере? — Паланг сказал непонятное и тут же перевёл для Бертрана и Леси. — Этого болтуна? Нет, девка, обещай мне своровать то, что покрепче будет. Или человека мне притащи, чтобы я тело обрёл — тогда я добровольно своего внука отпущу. Сама выбери, что тебе больше по душе.

Лесе ни то, ни другое не по душе было, но что делать? Найдён без Паланга, как ей сказали, умрёт. А с ним? С ним ему разве лучше будет? Она призадумалась, повернув голову туда, где зыбко отсвечивало нагое тело найдёныша. Он ведь не слышал, не ведал, о чём сейчас она тут с его дедом договаривается. А услышал бы, то неизвестно, что бы сказал!

— Не могу я человека убить, — сказала Леся.

— А он не умрёт, — быстро ответил Паланг. — Конь седока поменяет, вот и всё.

Как он это сказал, Лесю аж передёрнуло от неприязни.

— А если дар забрать у человека, он не умрёт разве? — спросила она.

Старый колдун засмеялся недобро.

— Я давно не видал такого светлого да чистого дара, как у тебя. Могу и передумать — забрать его. Тогда сама узнаешь, — сказал он. — А что? Ты ведь предложила, я и возьму.

Она уже почти сказала, что согласна, лишь бы Найдёну жить — но оказалось, что Паланг не договорил.

— Но можно ведь и по-другому, девка. Если хочешь.

— По-другому? — пролепетала Леся.

— По-другому — это если мы добровольно будем покидать тело моего внука, чтобы вы могли натешиться, намиловаться вдоволь, детишек зачать, — вкрадчиво проговорил Паланг. — Не будем подглядывать, мешать не будем. А взамен ты мне отыщешь поживу! Видишь, я тебе даже выбор даю: или так, или эдак, мне оба случая хороши! Не ломайся, девка. Вдвоём будете, я же знаю, что ты по нему сохнешь, а он по тебе…

Она и так не знала, куда глаза девать, а тут и вовсе в замешательство пришла, да в такое, что даже забыла, как говорить.

А тут Бертран подошёл, вернулся, и сказал:

— Время уходит. Дольше здесь пробудешь — с непривычки можешь себя потерять. Идём.

Девушка повернулась к старику и поспешно сказала:

— Будь что будет!

— Это значит…

— Значит — да! Но и вы обещайте, дедушка Паланг — не склоняйте Найдёна ни к чему. Не невольте его! Я же знаю, что вы неволите, мне Ставрион сказал.

— Вот старый кекере. Что ж, согласилась ты, и это хорошо. Знак тебе подам, когда увижу дар, что мне по душе придётся. И не волнуйся за моего внука. Обещаю — не стану мальчика больше заставлять ничего, чего бы он сам не захотел. Клянусь Манхан, матерью всех чародеев!

И, соскочив с ограды, протянул руку Лесняне.

— Веди.

— Но Найдён…

— Ты уговорила — тебе и выводить. Не бойся, к тебе не перейду. Ещё не хватало: в женском теле поселиться, тьфу.

— Сам ты тьфу, — сказал ему Бертран.

Леся только кончиками пальцев коснулась ладони старика — как, вздрогнув, очнулась.

Лицом к лицу с Найдёном, глаза в глаза, губы к губам, и тела — близко-близко. Так близко, что слышно было, как сердце его колотится. И понимая, что и он слышит её сердце.

И на руке, что убрала прядь волос с её лица, вилась-извивалась, будто змея, чёрная полоса.