Мой найдёныш

ГЛАВА 17. Бертран

— Вечереет, — сказала Леська. — Люди небось уже с работ пошли.

— Пора и нам собираться, сейчас все сойдутся к старостину дому, суд будет, — заметила Травина. — Хоть и не хочу я больше с ними всеми видеться.

Лицо её было устало и печально.

Найдён чутко спал, свернувшись возле лавки клубком, словно зверёныш. Не привык спать по-людски. Лесняна ему стёганое одеяло подстелила, и парень постепенно скомкал его в гнездо.

— Что староста-то сказал? — спросила девушка.

— Просил, чтоб я тебе позволила здесь остаться. Но за людей не ручается. Злые они, говорит… Разве я не знаю? И не злые, а по большей части просто глупые да трусливые.

— От глупости или трусости братья Линьки меня с Зайкой обидели, опозорить хотели? — спросила Леся. — Нет, матушка, не пойду я в Овсянники. Вот отлежится мой найдёныш, и уедем.

— А чего ждать? — спросила Травина. — Давай-ка я до дому дойду, к утру обернусь, а то и раньше. Тридар телегу пригонит, заберём твоего найдёныша, ничего. Сегодня уж к тебе никто не сунется, не до того людям будет.

— Чем их накажут? — спросила Леська, думая о братьях Линьках и Калентии.

— Батогов им всем пропишут и народное порицание, — молвила Травина. — До будущего года будут поклоны всем Пятидесяти класть каждый день. Линьков за стрельбу ещё приговорят без шапок ходить, да всяк сможет в них плюнуть или ударить как пожелает. А Калентию за болтовню староста собирается велеть ещё до тебя на коленках ползти и прощения вымаливать.

Леська вздохнула. Наказание суровое, да только в братьев этих вряд ли кто осмелится плевать. И тем более — бить их. Наказание, оно-то ведь кончится, а Линьки — они-то ведь останутся. Небось найдут потом, как отомстить. И народу, и ей, Лесняне!

— Найдёныш твой очнётся, пить захочет, отвар сделай на пятнадцати травах, да вытяжку из коры белой ивы дай, — мать начала собираться, одеваться, и Леська встрепенулась — поняла, что от усталости едва не уснула. — Драться он вряд ли снова полезет, тем более к тебе. Слаб очень будет, ты не бойся… Я до дому дойду — и враз пошлю сюда Тридара. Все подушки, всё тряпьё навали на телегу, укутай парня, чтобы не продуло, и поезжайте. Растрясёт его, конечно. Но я смотрю — выносливый он. Ну а дальше, думаю, пусть сам решает за себя. Как по мне, убежит он в лес. Дикий совсем. Ещё и гадость эта на руке у него…

— А если сюда кто придёт? — спросила Леся. — Воля ещё на воле ходит, с ружьём.

— Не сунется никто сюда, — сказала Травина. — Зачинщики у старосты в кулаке, а Скорик твой с ружьём…

Лесняна сглотнула — вспомнила, что леший сказал. «Сгинул». И ещё что-то про некромантию. Но и в то, что вечер будет спокойным, отчего-то ей не верилось.

— Люди трусливы, — снова сказала мать. — Если уж решили, что ведьма ты — под вечер к тебе не сунутся, тем более — ночью. Собирай пока вещи, а я пойду.

На полу задёргался, застонал Найдён. Леська кинулась к нему. Мать тихо вышла из избы, и девушка лишь горько пожалела, что нет у них, как в городах заведено, связи по проводам. Когда берёшь раструб, говоришь туда: «Ого-го, барышня!» — и неизвестная им девушка из железниковских магов творит свою волшбу, и по проводам твой голос достаёт из одного края города в другой. Небось проводов от Овсянников и до Дубравников бы хватило, чтобы мать могла сказать: «Ого-го, барышня! Здравствовать вам! Это Травина Говоруша мужу поклон шлёт, соедините, миром прошу!» И соединили бы те провода голоса матери и Тридара Говоруши, и Травина бы сказала тогда: «Приезжай, ты очень нам нужен!»

А так вот бегать приходится. Ну как всё же обидит на дороге кто? Травина женщина видная, статная, не скажешь, что почти к сорока годам время её уже подкатило. А люди, как она сама Леське сказала, злы да глупы. Трусливы ещё, так ведь храбрости много не надо, чтобы на одинокую-то женщину напасть…

Голова Леськина горькие думы думала, да руки не бездельничали. Поправила повязки на ранах Найдёна, одёрнула рубаху ему, напиться дала воды. Потом отвар сделала, поднесла — он сел, глазами своими голубыми захлопал, а потом сказал-простонал:

— Леся.

— Откуда же ты имя-то моё знаешь? — спросила девушка, не надеясь на ответ.

Найдён выпил половину отвара и закашлялся. Затем сухой и жёсткой рукой взял Лесю за запястье и сказал тихо и словно бы с трудом:

— Бертран.

Рукав широкой рубахи задрался, на белой коже сияла лента, которая вдруг вытянулась в узкий и длинный клинок. Леська даже крикнуть не успела, как лезвие коснулось её ладони. Ожгло не хуже железа калёного, но тут же и боль прошла, и пятна никакого не осталось: колдовство, да и только. И лишь спустя пару мгновений увидала девушка, что правое запястье будто бы змейка обвила. Чуть выпуклая, как браслет, серебристая, почти без блеска. Сверкнула глазками-бусинками — и отметиной стала. Плоская, словно краской на руку кто-то нанёс её. Охватила тонкое запястье, приветливо мигнула и застыла. Леська поднесла руку к глазам.

— Что такое ты сделал? — спросила шёпотом.

И Найдён повторил:

— Бертран! Отец!

Дед Паланг сухо рассмеялся, когда понял, в чём преуспел его внук.

— Хорошо, что ты унаследовал мой дар, Танаб Юм-Ямры!

— Не Танаб. Отныне я Найдён, — решительно ответил Тай-в-голове.

Ему понравилось новое имя. Никто его до этого так ласково не звал: Найдён, Найдёныш. Имя было мягкое и приятное на слух. Оно словно роднило Тая с Лесей. Но на самом деле он ещё не привык к нему, звал себя Тай-в-голове. И, хотя ему была лестна похвала сурового Паланга, который чаще ругался, чем хвалил, он всё равно решил перечить.

— Это молочное имя, Таислав, его никто не даёт взрослым мужчинам, — мягко заметил дед Ставрион. — Но я, как и дед твой Паланг, рад, что ты сумел приладить этого надоеду к девушке.

Дух отца Лесняны уже несколько дней не давал покоя Таю и его дедам. Откуда он взялся, как перешёл границы и каким образом удержался на этой стороне без призыва и удержу — Тай не ведал. Ставрион предположил, что его нечаянно призвала Леся. Она некромантом не была и с мёртвыми не говорила, но все маги мира отмечены духами предков, у всех тянется по лицу или по телу метка, говорящая о том, что кто-то из бабушек либо дедушек постоянно присутствует рядом. Кто-то не слышит их голосов совсем, кто-то принимает их за внутренний голос или даже за угрызения совести. Только некроманты ещё слышат своих мертвецов, и не только слышат.

Так учил Ставрион, а уж он-то в этом понимал.

Паланг Юм-Ямры тоже понимал — но он всё больше учил другому, совсем другому.

— Зюмран, мать твоей матери, нехорошая женщина, решила оставить свою дочь, и к чему это привело? Юмжан, моя дочь, не хотела жить со мной и отдать мне наследника, хотя ты был моей надеждой. Нет, она потащила тебя к отцу своего мужа, к этому…

Ставрион хмыкал и отвечал Палангу:

— Потому что белых некромантов не оставалось уже больше на всей земле Севера. Да и далее, нигде не слыхал никто про таких, как я. Тогда как вас, с чёрными клинками, полным-полно повсюду, вы грязь, вы чёрная копоть, вы…

Они ссорились, и Тай чувствовал себя лишним.

Пока вдруг в их споры не вклинился ещё один голос.

— Дозволено ли будет, — с непривычным говором сказал он, — вставить слово серому некроманту? Мне б до дочери достучаться, пока её не накрыла беда.

Так они узнали Бертрана. По счастью, в теле Тая он был гостем и потому не хозяйничал. Иначе, как думалось парню, ему бы и вовсе захотелось стать Таем-без-головы, или скорее Таем-вне-Головы. Вот прямо навсегда!

Что с Бертраном делать, они, все трое, не знали. Тай умел говорить с духами, но они не настолько рвались побеседовать с другими. Чаще всего они просто появлялись, приветствовали маленького некроманта и исчезали. Иногда, по подсказке Ставриона, он их к границе провожал, иногда, уступая настойчивым требованиям Паланга, позволял забрать призраков чёрному мечу. Но серый некромант ничему такому не давался. А когда Тай отказался «сотрудничать» (это слово он выучил от Бертрана, учёный дед Ставрион перевёл это как «содействие оказывать, ну, поспособствовать просит»), настырный призрак стал пугать Лесю.

И так, и сяк пугал, особенно когда Тай рядом находился! Хотел он ей приятное сделать, цветов поднести — напугал. Решил мышку оживить, порадовать Лесю — а Бертран опять рядом и снова пугает.

От мёртвых такая уж сила идёт — пугающая.

Бертран сам по себе был не очень злой, но вредный. Тай на него сердился. Всё ему казалось, что призрак отца Лесиного появился по эту сторону вовсе не ради спасения дочери от чего-то непонятного, а чтобы Таю помешать. Тай хотел с Лесняной видеться, хотел рядом с нею жить, даже однажды совсем решил поселиться за её огородом, нору там вырыть. Только дед Паланг очень ругался. Говорил, что Лесю надо убить… Бертран, услыхав такое, сказал Таю, чтобы тот ни за что не поддавался. Но он и без того не собирался!

Когда в Тая выстрелили в лесу, Бертран куда-то подевался.

Но вот странно: когда он, Тай, лежал после лечения, в себя приходил да блаженно улыбался от одного того, что Леся рядом, здесь, что она его своими нежными руками трогала… Бертран вновь объявился.

— Эй, найдёныш, — сказал он простецки, без предисловий. — Ты знаешь, что ваш покойник не стал спать, а по лесу гулять пошёл? Долго ли ему времени надо, чтоб до деревни дойти или до Леськи? А ещё к селу с южной стороны скачет всадник, непростой всадник. Дай мне с дочкой поговорить, помоги.

Тут отчего-то деды забеспокоились.

— Кто скачет? — спросил Ставрион. — Уж не из поганого ли чёрного семени?

— На границе между Южным и Северным Царством назвался Арагнусом Юм-Ямры. Дай мне с Лесняной соединиться!

— Но я никогда такого не делал, — заробел Тай-в-голове.

— Ты ей просто меня передай. Ты никогда не передавал клинок другому? Вот просто передай, — начал уговаривать Бертран.

А Паланг сказал:

— Арагнус Юм-Ямры — это плохо. Ладно… подскажу. Схвати девчонку за руку и представь, что вскрываешь вены ей. Она испугается, откроется, и Бертран перейдёт к ней.

— Так просто? — удивился Тай, думая о том, что сказал отец Леси.

«Ты никогда не передавал клинок другому?»

От Паланга сложно утаить такие мысли, Паланг сразу сказал:

— Это можно сделать только если сам клинок хочет, чтобы его передали.

Тай вздохнул. И, когда Леся к нему подошла, взял девушку за руку. Не больно — нежно. Не хотел он ей хоть как-то вредить. Он знал: она любит его. Всегда любила. Иначе бы не ходила кормить!

— Бертран, — сказал Тай, чтобы Леся не слишком пугалась. — Бертран! Отец!