Муж моей подруги (СИ)

Глава 34

Август 2021 года

Наутро после нашей поездки в детскую больницу я внезапно проснулась, вздрогнув, как будто мой сон был одним долгим падением, и я только что приземлилась, разбившись о твердость реальности. Мои внутренности напоминают желе. Я поднимаю руку и с удивлением вижу, что она не покрыта тонкими трещинками.

Надев халат, я прохожу по дому. Володя собирает вещи. Я спешно прохожу мимо. Митя храпит, издавая ритмичное гудение, похожее на рев двигателя маленького реактивного самолета. Рита лежит в постели и читает. Я чувствую запах кофе и направляюсь к его источнику. Внизу малыши все еще в пижамах, строят домик из карт под обеденным столом. Они зовут меня, их лица чистые и полные надежды.

— Что это тут у вас?

Я падаю на колени и забираюсь под стол. Бормоча, они показывают и объясняют хитросплетения своего выдуманного мира. Я могла бы остаться здесь навсегда.

Звонит телефон, распространяя крошечные ниточки тревоги по моему телу. Я вылезаю из-под стола и бегу на кухню, чтобы взять трубку.

Кира говорит холодно:

— Дай мне поговорить с Митей.

— Он спит.

После минутного молчания Кира говорит:

— Хорошо, тогда с Элей.

Эля теребит ссадину на колене, пока болтает с мамой. Ее густые каштановые волосы, обычно заплетенные в аккуратные косички, свисают ей на лицо.

Володя спускается по лестнице с чемоданом в одной руке и чашкой кофе в другой.

— Это мама?

Эля отключается.

— Да. Она сказала, что Кирилл очень плохо себя чувствует. Она должна остаться в Краснодаре, чтобы помочь ему.

— Послушай, — говорит Володя, опускаясь на колени и притягивая дочь к себе. — Мне тоже нужно уехать.

Эля обвивает руками шею отца и мило надувает губки.

— Ну, папочка, тебе обязательно уезжать?

Но на самом деле она не расстроена; ее внимание уже переключилось на Ваню.

— Ты же понимаешь, что обязательно, — говорит Володя. — Обними меня. — Он прижимает дочь к себе так крепко, что она взвизгивает:

— Папочка! Ты меня раздавишь!

— Хочешь, мы проводим тебя на вокзал? — спрашиваю я Володю, когда Эля вприпрыжку возвращается к Ване.

— Не нужно, спасибо.

— Нет, мы с детьми тебя проводим, а на обратном пути зайдем в пиццерию.

— Ну, тогда ладно, — неловко соглашается он. В этот солнечный день многое из того, что было ослепительным в Володе, кажется потускневшим: его плечи опускаются, черты лица удлиняются и грубеют; даже его волосы кажутся менее золотистыми. За один вечер его жизнь изменилась навсегда. Он смотрит на меня, и долгий медленный румянец разливается от его шеи вверх по подбородку к щекам, но я не верю, что это румянец гнева.

Он говорит:

— Юля. — Мои глаза наполняются слезами. — Послушай. Я понимаю, это слишком тяжело для тебя, и это несправедливо, что мы все уезжаем.

— Было бы неправильно, если бы ты остался.

Он обдумывает мои слова; он знает, что я права.

— Это не конец света, — мягко говорит он. — Это даже может быть...

— Нет. — Я быстро отворачиваюсь. — Эй, Ваня! Эля! Собирайтесь. Давайте проводим Володю и сходим в пиццерию!

— Ура! — кричат они, и в спешке Ваня ударяется головой о стол, а Эля опрокидывает часть домика,

По дороге Ваня и Эля болтают. Мы с Володей молчим. У самого вокзала Володя спрашивает:

— Какие у тебя планы?

— Я проведу остаток лета тут с детьми.

— Ты не возражаешь? Я имею в виду — против компании Мити и Эли.

— Ты же знаешь, что нет.

— Да, но очень трудно следить за четырьмя детьми.

Я встречаюсь с ним взглядом. Даже мимолетный обмен взглядами вызывает ток между нами, и я быстро отвожу взгляд.

— У нас все будет хорошо.

Но позже, когда я собираю еду, полотенца и купальники и отправляюсь с детьми на пляж, я задаюсь вопросом: действительно ли у нас все будет хорошо.

За одну ночь мой разум наполнился воспоминаниями и страхами, мешая моему видению нормальной жизни.

Дети этого не замечают; сейчас конец лета, и воздух переливается от тепла и света. Они бегут по горячей гальке и с визгом ныряют в море. Я нахожу место для всех наших вещей и приступаю к своим обязанностям — раскладываю полотенца, обустраивая наш маленький пляжный домик на день. Ваня плещется вместе с Элей, катается на плечах Мити и с визгом плюхается животом в волны, заливисто смеется и не кашляет.

Интересно, о чем они думали, как могли Максим, Кира и Володя оставить мне на попечение четверых детей? Пока солнце медленно скользит по небу, я притворяюсь, что читаю книгу, но на самом деле я наблюдаю за каждым их движением с какой-то отчаянной бдительностью, как будто меня проверяют, как будто сейчас открылась правда, что я никчемная, безрассудная, опасная женщина, жалкое подобие матери. Дура. Угроза.

Я забыла свои солнечные очки. Солнечные блики на воде такие яркие, что ослепляют меня, мои глаза горят от усилий наблюдать за детьми в мерцающем свете, и я рада, что дискомфорт отвлекает мой разум от соблазнительного шепота ненависти к себе, который возник в моем сознании вчера и угрожает умножиться, уничтожив все другие мысли. Когда воспоминание о выражении лиц Максима, Киры и Володи прошлой ночью грозит заставить меня разразиться потоком слез прямо здесь, на солнечном пляже, перед детьми, я впиваюсь ногтями в свои ладони, и эта боль, чистая и пронзительная, отвлекает мой разум и дарит жгучий момент облегчения.

Но я здесь взрослая. Я напоминаю себе, что важно быть рациональной, собранной, решительной. Хотя бы потому, что остальные трое покинули нас, эти дети полностью на моем попечении, и я обязана защищать их. Сейчас. В этот момент. И в следующий. Поэтому я слежу за каждым их движением в воде и намазываю их кремом от загара. В конце дня я забираю их и отвожу домой. Мы все принимаем душ, приводим себя в порядок, старшие дети помогают мне нарезать овощи для салата, пока Ваня и Эля возвращаются к своему карточному домику.

Дети не умеют есть аккуратно. За ужином они смеются, когда кусок котлеты вылетает с тарелки или макароны разлетаются по столу. Они шутят, дразнят друг друга и издают непристойные звуки. Они смеются так сильно, что плюются. Я позволяю им все. Главное, что я вижу их счастливые лица.

Каждый вечер Кира звонит, чтобы поговорить со своими детьми. На третий вечер Кира просит Митю передать трубку мне.

— Мои дети еще не свели тебя с ума?

Я скучаю по тебе, Кира! Мне хочется плакать. Я так растеряна, так одинока, так виновата! Боже, я бы все отдала, чтобы по-настоящему поговорить с тобой сейчас. Но ее голос холоден и формален. Я отвечаю:

— Еще нет.

— Они могут вернуться домой в любое время. Просто дай мне знать. Я скинула тебе немного денег на продукты.

Она говорит, словно незнакомка.

Кира, моя Кирочка!

— В этом нет необходимости.

— Я знаю. Но я не хочу чувствовать себя неловко.

Услышав это, я не могу удержаться от смеха.

— Да уж, я бы не хотела, чтобы ты чувствовала себя неловко.

Мгновение она молчит, а когда отвечает, ее голос звучит мягче.

— Как Ваня?

— Отлично. Он кажется совершенно здоровым. В сентябре поедем на полное обследование. Как Кирилл?

— Не очень хорошо.

— Возможно, тебе стоит поговорить с ним обо всем, что случилось. Он мудрый.

— Возможно.

Мы начинаем разговаривать. Надежда разгорается во мне ярким пламенем.

— Я хочу, чтобы ты знала, что я ничего не рассказывала Володе.

— О чем?

— Ты понимаешь, что я имею в виду. О мужчинах... О тех первых летних месяцах здесь.

— Это было давно, Юль.

— Да, ну, как и неверность Володи. И моя.

— Но ты была моей лучшей подругой, Юль. Вот что важно.

— Я знаю. Я очень виновата перед тобой. Тебе обязательно нужно поговорить с Володей.

— Зачем? Потому что тебе от этого станет легче, потому что ты хочешь все выложить начистоту? — Ее голос становится сердитым. — Мне жаль Ваню, но не используй его болезнь, чтобы разжалобить меня.

— Кира…

— Мне нужно идти. Позвони мне, если захочешь, чтобы я приехала за детьми.

Максим мне не звонит, поэтому я звоню Стасу, у которого есть друзья, работающие в газете.

— В чем дело? — лениво спрашивает Стас.

Я начинаю рассказывать Стасу о Ване и чувствую, что у меня перехватывает горло. Если я расскажу Стасу, это каким-то образом сделает болезнь Вани более реальной. Приблизит ее. Ваня еще даже не знает об этом; мне кажется нечестным сообщать эту информацию кому-то не из нашей семьи. Кроме того, я не заслуживаю утешения в виде сочувствия Стаса.

— Мы с Максимом поссорились, Стас. Очень серьезно.

— Значит, у Максима депрессия?

— Возможно. Не мог бы ты присмотреть за ним? Позвони мне, если до тебя дойдут слухи, что там у него на работе.

— Будет сделано.

— Как Соня?

— Все хорошо. Ты обращалась к врачу по поводу панических атак?

— Знаешь, Стас, в последнее время их не было.

— Отлично. Возможно, тебе не о чем беспокоиться.

— Наверное, — сухо говорю я.

— Береги себя, — тепло говорит Стас.

— Спасибо.

Неожиданные слезы щиплют мои глаза.

Несколько дней спустя я получаю письмо по электронной почте. Стас прислал мне статью Максима. Она о земле, принадлежавшей Борису Заречному. Максим заявляет, что вначале он не знал, что Павел Мартынов, владелец газеты, также был акционером компании, которая хочет построить там офисы, но теперь он знает и твердо стоит на своей позиции: земля должна быть застроена. Это пойдет на пользу городу. Я рада, что Максим занял такую позицию. Я рада знать, что он работает, как будто его жизнь не была разрушена.

Я читаю детям статью и разговариваю с ними о проблемах города, о вопросах борьбы за то, во что веришь.

Рита спрашивает:

— Когда папа вернется?

— Я не знаю, — честно отвечаю я ей. — Позвони ему и узнай.

Уже больше семи. Он не отвечает.

— Давай позвоним позже, — говорю я ей.

Мы пытаемся, но не можем с ним связаться.