Генерал Карамба: На пути к власти 2

Глава 10 Мерида

Я въехал во внутренний двор монастыря Сан-Франциско, когда солнце уже клонилось к закату, заливая золотистым светом жёлтые стены. Сутки в седле давали о себе знать: ныла спина, слипались глаза, но в седельной сумке лежало нечто, не позволяющее остановиться и передохнуть. Слишком важным это казалось.

Брат Хуан, вечно молчаливый служка, встретил меня у ворот и без лишних слов повёл к келье настоятеля.

Падре Антонио сидел за массивным столом красного дерева, заваленным книгами и бумагами. При моём появлении он поднял голову, и глаза его, цепкие и молодые для его лет, с любопытством уставились на меня.

— Эрнесто? — в голосе настоятеля прозвучало удивление. — Не ждал тебя так скоро. Садись, сын мой. Судя по лицу, ты не с добрыми вестями.

— И с добрыми, и с недобрыми, падре, — я опустился на указанный стул, с наслаждением вытянув гудящие ноги. — Позвольте начать с главного.

— Я весь во внимание.

— На меня покушались, но не преуспели в этом, и мне надоело постоянно быть жертвой. Главарь успел сбежать, но я его выследил и…

Падре Антонио медленно перекрестился.

— Упокой Господи его душу, если она ещё может быть упокоена.

Он помолчал, внимательно глядя на меня.

— Рассказывай.

Я коротко пересказал историю погони, засады у рощи какао, ночной скачки до Кампече и финала в конюшне.

— … а когда обыскал его вещи, нашёл вот это! — и я вытащил из-за пазухи свёрток из плотной ткани и положил на стол перед настоятелем.

Падре Антонио развернул ткань и присвистнул, настолько не по-монашески это прозвучало, что я даже улыбнулся.

— Святая Дева Гваделупская… — пробормотал настоятель, перебирая бумаги. — Откуда у этого наёмника такие документы?

— Я надеялся, что вы мне объясните, падре.

Падре Антонио углубился в чтение, и чем дольше читал, тем мрачнее становилось его лицо. Наконец он отложил бумаги, сцепил пальцы и уставился куда-то в угол, где на стене висело распятие.

— Ты знаешь, что это такое, Эрнесто?

— Понял только, что это какая-то переписка. И, кажется, очень важная. Там упоминаются люди, о которых я даже не слышал, и какие-то суммы… огромные суммы.

— Это, сын мой, — падре Антонио понизил голос, — переписка между епископом Мехико и некими людьми из окружения президента. Очень деликатная переписка.

— О чём она?

— О том, что церковь готова… скажем так, содействовать некоторым политическим решениям в обмен на сохранение части земель. Здесь есть имена, даты, обязательства. — Настоятель потряс стопкой бумаг. — Если это попадёт в руки Диаса, он устроит такой погром, какого церковь не видела со времён Реформации.

— Ничего себе! А как эти бумаги оказались у Мандрагона?

— Отличный вопрос.

Падре Антонио задумчиво погладил лицо.

— Судя по всему, он выполнял не только заказы Эванса. Полковник работал на многих. И, похоже, кое-кому из высшего духовенства требовались услуги его команды для… решения деликатных проблем.

— И они расплатились с ним не только деньгами, но и информацией?

— Или он сам её добыл. Такие люди, как Мандрагон, всегда собирают компромат на заказчиков. Страховка на случай, если кто-то захочет убрать свидетеля.

Я покачал головой.

— Я думал, церковь выше этого.

— Церковь, сын мой, — падре Антонио усмехнулся с горечью, — состоит из людей. А люди грешны. Даже епископы.

Он помолчал, перебирая бумаги, потом поднял глаза на меня.

— Ты понимаешь, что держишь в руках?

— Оружие, — просто ответил я.

— Оружие, — кивнул падре Антонио. — И очень опасное. С такими бумагами можно… торговаться. С кем угодно. С Диасом, с церковью, с губернаторами. Это пропуск в высшую лигу.

— Я не хочу в высшую лигу, падре. Я хочу защитить свою асьенду и вернуть свои земли, захваченные Эвансом.

— Чтобы защитить асьенду и вернуть свои земли, тебе нужно стать сильнее. А сила в этой стране даётся не только деньгами и людьми, но и знанием. Знанием того, где зарыты скелеты, — настоятель похлопал по бумагам. — Здесь похоронена дюжина скелетов.

Я задумался.

— Что вы предлагаете, падре?

— Я предлагаю оставить эти бумаги у меня. Здесь, в монастыре, они в безопасности. Никто не догадается искать их у францисканцев. А я… я знаю, как ими распорядиться.

— Распорядиться? —насторожился я.

— Не бойся, сын мой. Я не предам тебя. — Падре Антонио положил руку на бумаги. — Но эти документы могут дать нам рычаги влияния на некоторых людей. Очень влиятельных людей. И тогда мистер Эванс станет для тебя не проблемой, а… досадной помехой. Которую можно будет убрать одним щелчком.

— Каким образом?

— Есть в Мехико один человек, — падре Антонио понизил голос до шёпота, — министр юстиции. Он давний друг нашей церкви, но после прихода Диаса вынужден лавировать. Среди этих бумаг есть письма, компрометирующие его главного врага в правительстве. Если мы передадим их ему через надёжных людей… он будет должен нам. Очень сильно должен.

— А мне что с того?

— А тебе, сын мой, будет обещана полная поддержка министерства юстиции в любых вопросах, касающихся твоей асьенды и твоих прав на неё. Эванс может нанять хоть сотню бандитов, но против официального решения суда, подкреплённого федеральными солдатами, он не пойдёт. Даже у него хватит ума это понять.

Я молчал, обдумывая услышанное.

— А церковь? Что получит церковь?

— Церковь получит возможность дышать свободнее, — жёстко ответил падре Антонио. — Сейчас нас душат со всех сторон. Диас отбирает земли, запрещает школы, выгоняет монахов. Если у нас появится союзник в министерстве юстиции, мы сможем хотя бы замедлить этот процесс. Может, даже сохранить часть имущества.

— Значит, мы начнем играть в одну игру?

— Мы уже в неё играем, Эрнесто. С того момента, как ты переступил порог этого монастыря в первый раз, — и падре Антонио улыбнулся. — Просто теперь у нас появились козыри.

Я протянул руку и коснулся бумаг.

— Вы уверены, что это сработает?

— В политике, сын мой, нет ничего гарантированного. Но шанс есть. И шанс этот велик.

Я кивнул.

— Хорошо, падре. Оставляю их вам. Но я хочу знать, как развиваются события. И если понадобится моё участие…

— Ты узнаешь первым, — пообещал настоятель. — А теперь, — он бережно собрал бумаги и запер их в резной шкатулке, инкрустированной перламутром, — расскажи мне подробнее об этом Мандрагоне. Кто его нанял, что он говорил перед смертью, как вёл себя. Каждая деталь может оказаться важной.

Я откинулся на спинку стула и начал рассказывать. Голос мой звучал ровно, хотя внутри всё ещё клокотало то странное возбуждение, которое охватывает человека после боя. Я говорил о погоне, о засаде в роще какао, о том, как мы выследили полковника в Кампече, о драке в конюшне и о последнем разговоре с главарём наёмников.

За окнами монастыря тем временем сгущались южные сумерки. Небо из золотисто-розового стало лиловым, потом почти чёрным. Где-то далеко, на плантациях хенекена, мои люди, наверное, ждали возвращения хозяина. А может, уже и не ждали, привыкли, что их сеньор вечно где-то пропадает.

Когда я закончил, падре Антонио долго молчал, только пальцы его машинально перебирали янтарные чётки. В полумраке кельи лицо его казалось высеченным из старого камня, непроницаемое, мудрое, чуть печальное.

— М-да, — наконец произнёс он. — Много я историй слышал на своём веку, но такую, признаться, слышу впервые.

Он поднялся с кресла, подошёл к окну и долго смотрел в темноту, словно пытаясь разглядеть там что-то, недоступное обычному взору.

— Что ж, ты поступил правильно, что поделился своим рассказом. Ты оказал мне доверие, поведав всё, как на исповеди, и я это доверие приму во внимание. — Он повернулся ко мне, и в сумраке блеснули его глаза. — Бумаги, что ты привёз, пойдут в копилку твоего участия в будущих интригах, о которых ты ещё узнаешь. А пока твоя задача проста и в то же время очень сложна. Ты должен уехать на войну и остаться в живых.

— Постараюсь, падре, — усмехнулся я. — Обещать не могу, но постараюсь.

— Этого достаточно. — Он вернулся в кресло и вновь уставился на меня своим цепким взглядом. — Славно, что ты приехал ко мне сообщить о найденных бумагах. И славно, что смог пережить повторное покушение. А теперь скажи мне, Эрнесто, ты собрал отряд?

— Да, падре. — Я кивнул, радуясь возможности перевести разговор в более практическое русло. — Тридцать человек набрал и вооружил. Но с собой заберу только двадцать. Десять оставлю в асьенде для охраны. Не хочу, чтобы Эванс или кто другой захватили моё хозяйство, пока я воюю с майя.

— Хорошо, — падре Антонио одобрительно кивнул. — Это правильное решение. Опытный командир никогда не оголяет тылы. На этой неделе к тебе приедет падре Лукас. Он проследит за твоим нынешним управляющим Риком и предвосхитит хищения. Если же таковые произойдут в твоё отсутствие, он обязательно уведомит тебя. И тогда твой дядя направит своих людей, чтобы разобраться и наказать виновных.

Я почувствовал, как с души свалился камень. Мысль о том, что асьенда останется без присмотра, мучила меня все последние дни.

— Благодарю вас, святой отец! — я привстал со стула и поклонился.

— Не стоит благодарности, Эрнесто. — Падре Антонио поднял руку, останавливая мой порыв. — Ты сильно помог мне. И думается, окажешься полезен и в будущем. Поэтому, помогая тебе, я помогаю церкви. Всё просто.

— Да, падре. — Я понимал эту логику. В мире взрослых игр ничего не делается просто так.

— Ну что же, — настоятель снова поднялся, давая понять, что разговор подходит к концу. — Переночуй вновь в стенах монастыря. Ты устал с дороги, я вижу. Пусть они принесут тебе отдых и восполнение сил. А завтра поедешь обратно. Через неделю к тебе приедут обещанные всадники от дона Эусебио, чтобы пополнить твой отряд. А ещё через неделю я рекомендую тебе ехать в Вайядолид. К тому времени сезон дождей пойдёт на убыль, и можно начинать кампанию.

Я кивнул, принимая его слова к сведению, но потом вспомнил то, что давно вертелось на языке.

— Единственное, падре, что я хотел бы сказать про тех людей, что мне обещал дон Эусебио Эскаланте Бейтс. Мне не нужны вакерос как таковые. Мне нужна пехота.

Падре Антонио приподнял бровь.

— Почему, сын мой?

— Потому что нужно воевать в джунглях, — начал я горячо, стараясь убедить. — В сельве кавалерия бесполезна. Там не развернуться, лошади вязнут в болотах, путаются в лианах. Нужны люди, которые умеют ходить пешком, прятаться, стрелять из-за деревьев.

Настоятель слушал внимательно, не перебивая. Когда я закончил, он усмехнулся той особенной, снисходительной усмешкой, какой взрослые люди усмехаются наивности детей.

— До джунглей нужно ещё доехать, сын мой. — Голос его звучал мягко, но твёрдо. — И там уже спешиться. А кроме того, не забывай о статусе. Чем больше твой отряд и чем больше в нём всадников, тем выше твой статус. На первое время, пока ты не завоевал себе имя, это окажется основным, на что станут смотреть другие командиры. Генералы и полковники не спрашивают, сколько у тебя пехоты. Они считают всадников. Конь — это знак того, что ты чего-то стоишь.

Я открыл рот, чтобы возразить, но он поднял руку.

— Я знаю, о чём говорю. Я видел сотни молодых офицеров, которые приезжали на войну с умными идеями. И многих из них уже нет в живых, потому что они не понимали простых вещей. Война — это не только тактика, Эрнесто, это ещё и то, как тебя воспринимают свои. Если ты прибудешь в Вальядолид с отрядом пеших пеонов, на тебя начнут смотреть как на вчерашнего пастуха, которому нечем гордиться. Если прибудешь с отрядом всадников, окажешься ровней. Пусть они спешатся потом, когда войдут в джунгли. Но сначала они должны въехать в город верхом.

Я задумался. В его словах была своя правда, та самая, которую не пишут в учебниках по тактике.

— Хорошо, падре, — сказал я после паузы. — Я так и сделаю. Приму всех и не буду спорить.

— Умница! — он улыбнулся одними уголками губ. — Ты быстро учишься. Это хорошо.

Настоятель подошёл к двери и приоткрыл её, впуская в келью прохладный коридорный воздух, пахнущий ладаном и вековой пылью.

— Ну всё, сын мой, иди отдыхай. Ты заслужил. А я ещё поработаю с бумагами. Ночью работается хорошо и спокойно. Никто не дёргает, не отвлекает. Сам знаешь.

— Да, падре.

Я встал, подошёл к нему и, следуя старой традиции, почтительно прикоснулся губами к его сухой, тёплой руке. Потом вышел в коридор, где меня уже ждал брат Хуан с фонарём.

Мы прошли через галерею, спустились во двор, пересекли его под начинающимся мелким дождём. Где-то в кельях уже погасили огни, только в сторожке у ворот теплился слабый свет.

В отведённой мне келье было прохладно и чисто. Узкая койка, распятие над изголовьем, кувшин с водой на подоконнике. Я лёг, не раздеваясь, и провалился в сон без сновидений, глубокий, чёрный, как сама южная ночь.

Утро встретило меня колокольным звоном и запахом свежеиспечённых лепёшек. Я быстро умылся, оделся и спустился в трапезную, где меня уже ждал скромный завтрак. Брат Хуан, верный своей привычке, молча поставил передо мной тарелку и исчез.

После еды я вышел во двор, где уже оседлали моего коня. Серый в яблоках жеребец нетерпеливо перебирал копытами, косясь на меня умным глазом. Я взял поводья и уже собрался вскочить в седло, как вдруг остановился. Вопрос повис в утреннем воздухе: ехать прямо в асьенду или сначала завернуть к дяде Альберто?

С одной стороны, дома ждали дела: люди, подготовка к отъезду, встреча с падре Лукасом. С другой, дядя мог сообщить что-то важное, да и вежливость требовала засвидетельствовать почтение, раз уж я оказался в Мериде.

Я стоял посреди монастырского двора, держа коня под уздцы, и смотрел на небо. Оно было чистым, голубым, обещающим жаркий день. Дождя не предвиделось.

— Ну что, дружище, — сказал я коню, поглаживая его по холке. — Как думаешь, успеем и туда, и обратно?

Конь мотнул головой, словно говоря: «Решай сам, хозяин».

Я усмехнулся, вскочил в седло и направился к воротам. Решение пришло само собой: сначала к дяде. Всего на час-другой. А потом домой, в асьенду, где меня ждали неотложные дела.

Ворота монастыря со скрипом отворились, выпуская меня на улицы просыпающейся Мериды. Город дышал утром, пах кофе и свежими лепёшками, звенел голосами разносчиков и цоканьем копыт по мостовой. Я пришпорил коня и направился в сторону особняка де Вальдеромаро. Впереди был долгий день, а в конце его — обратная дорога домой.

Я выехал с монастырского двора, когда солнце уже поднялось над крышами Мериды, заливая улицы золотистым светом. Город просыпался неторопливо, как солидный сеньор, которому некуда спешить. Лавочники открывали ставни, разносчики выкрикивали цены на рыбу и овощи, индианки в ярких национальных платьях (и чего они все любят такое цветастое, как цыгане?) спешили на рынок с корзинами на головах.

Дом дона Альберто находился в той части города, где селились люди побогаче. Широкие улицы, двухэтажные особняки из светлого камня, кованые решётки на окнах, у ворот непременные фикусы в кадках. Я остановился у знакомого особняка, привязал коня и постучал тяжёлым бронзовым молотком.

Открыл слуга, помнивший меня ещё с прошлого раза.

— Дон Эрнесто! — расплылся он в белозубой улыбке. — Проходите, проходите. Дон Альберто уже встали, завтракают в патио.

Я прошёл через прохладный вестибюль, миновал гостиную с тяжёлой мебелью красного дерева и вышел во внутренний дворик. Здесь, в тени раскидистого лимонного дерева, за накрытым столом сидел мой дядя. Перед ним дымилась чашка шоколада, лежали свежие булочки и стояла вазочка с липовым мёдом. Гм, шучу, вазочка стояла, но с коричневым тростниковым сахаром.

— Эрнесто! — дон Альберто отложил салфетку и поднялся мне навстречу. — Вот так сюрприз! Садись, мальчик, садись. Эстебаль, неси ещё один прибор!

Я обнял дядю, чувствуя знакомый запах табака и одеколона, и опустился в плетёное кресло напротив.

— Рад тебя видеть, дядя. Приехал за оружием в Мериду и решил засвидетельствовать почтение.

— И правильно, и правильно, — дон Альберто снова уселся, внимательно оглядывая меня. — Ты осунулся. Опять приключения?

— Было дело, — уклончиво ответил я, принимая из рук Хуана чашку с дымящимся шоколадом. — Но не в этом суть. Я, собственно, по делу.

— По делу? — дядя приподнял густую бровь. — Ну-ка, выкладывай.

Я отхлебнул горячий шоколад: густой, сладкий, с лёгкой горчинкой, и начал рассказывать. О Мандрагоне, о погоне, о бумагах, которые отдал падре Антонио. Дядя слушал молча, только глаза его становились всё шире.

— И ты сам… сам его? — переспросил он, когда я закончил.

— Сам, дядя. В конюшне. Пришлось.

Дон Альберто покачал головой, потом перекрестился.

— Упокой Господи его душу.

Он помолчал, потом уставился на меня с новым выражением: смесью гордости и тревоги. — Ты понимаешь, что теперь будет, Эрнесто?

— Понимаю, — кивнул я. — Эванс не успокоится. Предпримет третье покушение. И четвёртое. Пока не убьёт или не поймёт, что это бесполезно.

— Именно, — дядя отодвинул чашку и подался вперёд. — Тебе нужно стать сильным, а для этого необходимы три вещи: деньги, люди, и оружие.

— Я понимаю, дядя. Отряд почти собран, люди подготовлены, хоть и плохо. Я бы подготовил и набрал больше, но у меня нет на это ни денег, ни оружия. Да и лошадей тоже нет.

Дон Альберто усмехнулся.

— Я догадался, — он откинулся на спинку кресла и задумчиво погладил усы. — Насчёт оружия, я одно время заведовал складской частью, пока не сократили одну из больших воинских частей, что подняла бунт. Часть оружия списали, часть разворовали, ну и часть осталась на складе, который принадлежит мне. Старьё, конечно, но стрелять должно. Винчестеры, модель шестьдесят шестого года. Десяток наскребу. И патронов к ним ящик или два. Есть пара старых ремингтонов, ещё с французской кампании. И револьверы кольт, штук пять, не больше.

— Десяток? — я почувствовал, как внутри шевельнулось разочарование. Для тридцати человек этого мало.

— Десяток, — подтвердил дядя. — Ты же не думал, что у меня есть целый арсенал? Оружие нынче дорого, Эрнесто. То, что осталось от прежних времён, давно раскупили. А новое, — он развёл руками, — сам знаешь, почём нынче винчестеры.

— Понимаю, дядя, — я вздохнул, — и то хлеб. Десяток стволов, это десяток бойцов, которые будут стрелять, а не палками махать.

— Погоди, это ещё не всё! — дон Альберто загадочно улыбнулся и понизил голос. — Есть у меня кое-что особенное. Ещё с французской кампании осталось. Лежит мёртвым грузом лет пятнадцать, а может, и больше.

— Что именно?

— Митральеза. Двадцатипятиствольная, системы Реффи. Французы после войны с пруссаками распродавали всё, что могли. Один знакомый негоциант привёз в Веракрус пару штук, хотел перепродать северянам, да не вышло. Так и пылится у меня в сарае.

Я даже привстал от удивления.

— Митральеза? Дядя, но это же артиллерия! Она весит…

— Почти девятьсот килограммов вместе с лафетом, — кивнул дон Альберто. — Знаю. Для джунглей не годится. Но для обороны асьенды самое то. Поставишь на холме, пристреляешь сектора, и ни одна банда не сунется. Картечницы Реффи бьют на две тысячи метров. А патроны к ней у меня есть, ящиков десять, не меньше.

Я задумался. Действительно, тащить такую махину в сельву бессмысленно. Но оставить на асьенде, чтобы прикрывала подступы… Это меняло дело. Эванс со своими наёмниками мог нанять хоть сотню бандитов, но против митральезы они не пойдут. Никто не пойдёт. Однако, если её взять на войну, то она может и пригодиться. Да, могут возникнуть сложности, но при штурме самое то, у неё ведь огромный стальной лафет, пули её не пробьют, особенно если издалека. А лошадь спокойно утащит её, если не одна, так две точно, но вслух я этого говорить не стал.

— А люди? — спросил я. — Кто с ней управляться сможет?

— Научу, — отмахнулся дядя. — Пришлю старого артиллериста, он ещё с французами воевал. Такой толк знает, закачаешься. Поживёт у тебя месяц-другой, обучит твоих людей. А там и сами справятся.

— Спасибо огромное! Это же целое состояние. Я не могу просто так…

— Можешь, — перебил он. — Ты моя кровь, Эрнесто. Единственный, кто остался от брата. Если ты погибнешь из-за того, что у тебя не достаточно оружия, я себе этого не прощу. Бери всё. И пусть Господь хранит тебя.

Я хотел возразить, но он остановил меня жестом.

— Молчи. Лучше скажи, когда едешь?

— Через две недели. Сначала в асьенду, потом в Вальядолид.

— Хорошо. Я пришлю людей с повозками, они доставят всё к тебе. И винчестеры, и патроны, и митральезу. К вечеру завтрашнего дня всё будет на месте. А через пару дней приедет артиллерист.

Мы вышли во двор, и я зажмурился от яркого солнца. В голове крутились мысли о предстоящей кампании, об индейцах, о джунглях. Но главное, что оружие теперь имелось. Я покачал головой. Митральеза, кто бы мог подумать! Ну, что же, митральеза… митральеза станет сюрпризом для всех.

— Спасибо, дядя, — сказал я, обнимая его.

— Не за что, сынок! — дон Альберто похлопал меня по спине. — Возвращайся живым. Это будет лучшая благодарность.

Я вскочил в седло и направил коня к выезду из города, находясь под впечатлением от разговора с дядей.