Генерал Карамба: На пути к власти 2

Глава 17 Отец Антонио

Отец Антонио отложил только что прочитанное письмо и тяжело вздохнул. Лист плотной бумаги, исписанный мелким, торопливым почерком, ещё хранил тепло пальцев, но вести, которые он принёс, не грели душу, они жгли.

Настоятель поднялся из-за стола, одёрнул сутану и вышел из кельи. Коридор монастыря Сан-Франциско тонул в полумраке, только редкие масляные лампы бросали дрожащий свет на каменные стены, сложенные из местного известняка ещё в семнадцатом веке. Эти стены помнили конкистадоров, помнили расцвет колонии и годы войны за независимость, помнили французскую интервенцию и приход республики. Теперь им предстояло помнить новую эпоху, эпоху Порфирио Диаса, которую многие уже окрестили «порфириато».

Падре отдал несколько распоряжений коротко, вполголоса, но с той властностью, которая не терпит возражений. Подчинённые ему монахи бросились исполнять приказы со всех ног, рясы мелькали в темноте, сандалии стучали по каменным плитам, эхо разносилось под сводами галерей.

Вскоре к нему в гости приехал Эусебио Эскаланте Бейтс. Сухой старик с лицом, изрезанным морщинами, словно старая карта, и цепкими глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Чуть позже подкатил экипаж дона Альберто де Вальдеромаро, грузного, но ещё крепкого мужчины, чьи пышные усы и привычка командовать выдавали в нём человека, привыкшего к власти и умеющего ею пользоваться.

Падре Антонио встречался с каждым по отдельности. Вёл разговоры о разном, о погоде, о затянувшихся дождях, о ценах на хенекен, о последних указах губернатора, но в то же время об одном и том же. О письме, которое пришло накануне. О юноше, который сейчас где-то в джунглях пробивал себе дорогу в будущее.

Письмо от Эрнесто де ла Барра лежало на столе, придавленное тяжёлым распятием из слоновой кости, подарком папского легата, посетившего Мериду лет десять назад. Падре перечитывал его несколько раз, вглядываясь в каждое слово, в каждый завиток почерка, пытаясь угадать между строк то, что молодой идальго не решился написать прямо.

Старый настоятель многое знал и ещё больше понимал. Он чувствовал, что в скором времени Мексику ожидают новые времена. Быть может, он доживёт до них, а может, и нет. Но то, что происходило сейчас в стране, не нравилось ему и всей католической церкви в Мексике. Политика президента Порфирио Диаса, которому давно уже приклеилось прозвище «дон Подлец», вызывала глухое раздражение у иерархов. Диас отбирал церковные земли, закрывал монастыри, запрещал религиозные школы, заменяя их светскими. Он строил железные дороги, привлекал иностранный капитал, развивал промышленность и при этом методично, шаг за шагом, вытеснял церковь из общественной жизни.

В центральной и Северной Мексике давно уже шла грызня между иностранными инвесторами, главным образом между США и Великобританией. Американцы тянули телеграфные линии, англичане строили железные дороги, и оба лагеря рвали друг у друга концессии, не стесняясь в средствах. А здесь, на Юкатане, пока не решён вопрос с индейцами, царила благостная тишина. Но первая ласточка уже влетела в их дом. Хотя какая это ласточка, уж скорее коршун, а не безобидная птица.

Гринго лезут уже и сюда, и асьенда Чоколь лишь показатель их хищнических интересов. Мистер Эванс, или кто там за ним стоит, уже прикупил много территории на полуострове Юкатан и явно хочет ещё больше. Возможно, он скорее разведчик, чем настоящий игрок. За ним смотрят, как наблюдают и за всей элитой этой части Мексики, так называемыми юкатеками.

А они, да что они! Падре грустно усмехнулся собственным мыслям, глядя в окно на внутренний дворик, где под накрапывающим дождём мокли пальмы и кусты роз. Каждый из «божественной касты», как в насмешку называли местную знать, тянул одеяло на себя, не имея никаких государственных инстинктов. Им всё равно, что станет с Мексикой или со штатом Юкатан, главное, чтобы у него самого всё было хорошо и замечательно. Государственников среди них не имелось от слова совсем.

Что произойдет дальше с Мексикой и с ними самими, когда половину земель скупят гринго и навяжут свои условия? А они навяжут, в этом падре Антонио не сомневался ни секунды. Американцы умели ждать и умели навязывать. Они уже контролировали большую часть добычи серебра в Соноре, уже построили свои железные дороги к границе, уже заставили мексиканское правительство снизить пошлины на свой импорт. И это только начало.

Падре ещё раз тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу, словно сгоняя усталость. Он прожил немало лет, семьдесят три, если быть точным. Кипел страстями по молодости, грешил иногда в зрелости, но старость встретил в здравом уме и трезвой памяти, а ещё без всяких позорных поступков или тайных пороков. Этим, слава Иисусу, никогда не страдал. Потому и ценили его как верховные иерархи, так и папский легат, останавливавшийся в этом самом монастыре во время своего визита в Мехико.

А ещё он свято блюл интересы церкви, которая также имела на Юкатане довольно обширные наделы. Земли эти достались ей ещё в колониальные времена, и теперь, при Диасе, на них тоже точили зубы многие. Падре понимал: пройдёт несколько лет, и церковные угодья захотят отобрать приспешники дона Подлеца или вот такие самаритяне, как мистер Эванс. А после того, как отберут, навяжут бросовые цены на волокно сизаля и тем самым приговорят местных плантаторов к нищете. К богатой, но нищете. Когда дом полная чаша, а завтрашний день полная неизвестность.

Плантаторы начнут ещё сильнее эксплуатировать пеонов, те периодически начнут поднимать восстания, и ничем хорошим это для Мексики не кончится. Кровавый круг замкнётся, и разорвать его сможет только тот, кто окажется сильнее и умнее остальных.

Одна только есть надежда: найти достойного человека, который сможет удержать ситуацию под контролем и не дать, как чужим, так и своим, ввергнуть провинцию в хаос. А возможно, и всю страну.

Надежды на это совсем нет, но тот, кто теряет надежду, тот не живёт, а существует. А Бог создал людей не просто разными, он вдохнул в них частичку своей божественной сущности, то есть душу. А если есть душа, значит, есть и надежда.

Мысли падре вновь вернулись к юноше, от которого он получил письмо. Эрнесто де ла Барра. Тот самый, которого он благословил на войну. Тот самый, чей дядя был его старым знакомцем. Тот самый, в ком он почувствовал что-то необычное, ту самую искру, которая может разгореться в большое пламя.

Дела у юноши обстояли плохо. Если не сказать катастрофично.

Его письмо к начальнику гарнизона в Вальядолиде помогло мало, если вообще помогло. Люди, на которых он надеялся, подвели. Либо случайно, во что падре не верил, либо целенаправленно, руководствуясь какими-то своими интересами, о которых он пока не знал. Бейтс обманул и его самого, направив самых худших своих людей. По сути, старый плантатор просто избавился от них, прикрывая тем самым своё нежелание идти на поводу у падре и преследуя свои собственные корыстные интересы.

Ничего, он всё равно узнает всё. Главное, чтобы Эрнесто продолжал воевать в том же духе и не погиб. При благополучном стечении обстоятельств из него может получиться хороший губернатор. А может, и что-то большее, чему он, старый Антонио, оказался несказанно рад. Он видел в Эрнесто потенциал, видел, что тот не похож на других. Но помочь ему так, как это действительно могло его продвинуть в данный момент, оказался не в состоянии.

Что ж, так тому и быть. Он найдёт других, из тех, кто победнее, но зато прислушивается к его словам. С миру по нитке он наберёт людей в отряд Эрнесто. И даже сможет помочь с деньгами или подскажет, где их можно раздобыть, чтобы усилить своё влияние и, быть может, скупить земли у многих. А наличие боевого опыта и людей в своём подчинении, умеющих воевать, даст ему ещё большую силу. Даже не силу, власть. И даже не уважение, страх.

Священник, которого он отправил в асьенду Чоколь, регулярно присылал донесения. В последнем письме он подробно описывал, что Эрнесто принял неординарное решение по поводу собственных пеонов, отдал им землю в бесплатную аренду. Чем он при этом руководствовался, до конца неясно, но это вдохнуло жизнь и надежду в сердца людей, что работали на него. Большую надежду.

И если так пройдёт год, и он не изменит своему слову, то подобный факт будет иметь далеко идущие последствия. Слухи о справедливом и сильном плантаторе, который держит слово и заботится о своих людях, растекутся по всему полуострову. Конечно, не всё так просто, и не всё произойдёт быстро, особенно пока длится Кастовая война. Но раз начатое дело даст сначала цветы, а потом и плоды.

Это как камень, кинутый в безмятежную гладь воды. Он даёт сначала негромкий всплеск, от которого начинают расходиться большие круги, устремляясь подчас в такие дали, о которых сам, кидающий камень, даже не предполагал.

Однако, к чему это приведёт и чем всё закончится, одному Богу известно. А он, падре Антонио, лишь слуга его, и слуга церкви, и слуга той земли, на которой родился и которую любит, несмотря на все её пороки и недостатки.

За окном зашумел дождь. Тропический ливень обрушился на Мериду внезапно, как это всегда бывает на Юкатане: стена воды, грохот, ветер. Падре перекрестился, глядя на разбушевавшуюся стихию, и мысленно вознёс молитву за молодого человека, который сейчас где-то в джунглях, под таким же дождём, воевал за своё будущее.

— Господи, храни его, — прошептал старый настоятель. — И дай ему сил не сломаться.

Дождь барабанил по черепичной крыше, стекал по каменным стенам, уносил с собой пыль и грязь. А вместе с ними старые мысли, уступая место новым. Всё же юноше нужно помочь более цельно, что, если отправить его на учёбу в Италию или в Испанию? Хотя нет, уже слишком поздно. Он научится военному делу здесь и сам, нужно только дать ему возможность разбогатеть, а дальше он и сам всех подомнёт под себя.

А он постарается сделать так, чтобы ему не вставляли палки местные завистники и дельцы от сизаля. Таких здесь тоже хватало, и они же могли стать более опасными, также возникало ещё множество вопросов, которые предстояло решить и самому Эрнесто. Ну, да он справится, падре верил в него, и ещё нужно разобраться с полковником Моралесом, падре не думал, что тот его подведёт. Однако текст письма Эрнесто де ла Барра говорил прямо о противоположном.

В Вальядолиде мне пришлось заниматься делами раненых и ругаться со всеми, кто отвечал за моё задание. Собственно, никто и не отвечал, кроме полковника Моралеса, который уехал на доклад в Мериду, и по слухам из неё направился в Мехико. Финита ля комедиа! Нет человека, не у кого спросить, некому доложить, не от кого получить новые приказы. А не специально ли он исчез с моего горизонта?

Благо хоть деньги, выданные полковником на содержание отряда, остались целы. Я выдал подъёмные раненым, оплатил лечение тем, кто мог поправиться, и отправил их вместе с Себастьяном Чаком в асьенду. Дорога предстояла дальняя, но безопасная, через территорию, уже зачищенную от индейцев, под охраной армейских патрулей.

Чак, узнав, что он уезжает вместе с ранеными для их сопровождения, решил возмутиться напоследок. Хотя нисколько не огорчился этому приказу в душе, я видел это по его глазам, слишком уж хорошо изучил этого хитрована за последние месяцы.

— Сеньор! — подскочил он ко мне, когда я чистил револьвер, весь покрывшийся рыжим налётом ржавчины за те дни, что мы бродили в джунглях. — Зачем вы меня отсылаете в асьенду?

Настроение у меня имелось дюже поганое. После всего, что случилось, после всех потерь, после этой проклятой сельвы, где каждый куст дышал смертью, я сидел в пыльном дворике постоялого двора и драил оружие, пытаясь привести его в порядок. Чака я считал если не предателем, то трусом точно. Но избавляться даже от подобных людей считал слишком преждевременным, других-то нет.

За эти полгода или чуть больше моего пребывания здесь я столкнулся с очень низким качеством человеческого материала. А ещё думал, что видел многое в той, прошлой жизни. Оказывается, совсем нет. Мексиканцы, и особенно метисы, не отличались моральными достоинствами, скорее наоборот. Кажется, они взяли только самое плохое от обеих рас: и белой, и индейской.

Трусость, жадность, лживость, готовность предать при первой же опасности. Приходилось глядеть в оба даже с теми, кто зависел от тебя полностью. Это я понял только сейчас, но лучше понять поздно, чем никогда.

— Чак, ты спас лошадей, за что я тебе благодарен, — я не поднял головы, продолжая водить промасленной ветошью по стволу. — Но ты не пришёл ко мне на помощь, когда я пробирался с ранеными по сельве.

— Сеньор, но ведь я спасал лошадей! И нас осталось только двое! Чем мы вам смогли помочь? — Чак говорил горячо, но в голосе его звучала та самая нотка, которая выдавала человека, ищущего оправдание, а не правду.

— Не знаю, наверное, ничем, — отложив ветошь, я взял новый патрон и начал снаряжать барабан. — Но зато твоя совесть осталась бы чиста.

— Я бы погиб, сеньор! И вас не спас, и лошади бы пропали!

— Поэтому ты ещё жив, Себастьян.

С громким щелчком я поставил заполненный патронами барабан на место и впервые за весь разговор поднял на него глаза. Чак стоял передо мной, переминаясь с ноги на ногу, и имел вид нашкодившего мальчишки перед строгим отцом.

— Твоя задача, — сказал я жёстко, — довезти всех раненых до места целыми и невредимыми, и приступить к набору других. Мне нужно десять человек. Тех, что останутся со мной, мне не хватит. Отряд должен насчитывать не меньше двадцати, а у меня всего лишь двенадцать человек осталось, не считая тебя.

— Сеньор, значит, вы мне всё же доверяете? — в его глазах мелькнула надежда. — Вверяете мне жизнь раненых и ставите в долг привести вам новых людей?

— Можно и так сказать, — я усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Я даю тебе шанс, Себастьян, и ты должен его оправдать. Кроме того, на тебе лежит ответственность за охрану моего поместья. И если ты не справишься, я тебя… повешу.

— Сеньор! — Чак даже отшатнулся. — Я же с вами столько всего пережил! Столько приключений и…

— И хватит с тебя приключений, Себастьян. Хватит! — я поднялся, отряхнул колени. — Мне нужен хороший управляющий. Найди себе подходящую супругу, женись, разберись во всём и начни заниматься делами моей асьенды, пока я буду бродить в сельве, а потом в других местах. Более ничего с тебя не спрошу.

Я сделал паузу и добавил, глядя ему прямо в глаза.

— А в приключениях друзей не бывает, только враги. Настоящие приключения начнутся намного позже, по всей Мексике. Но пока рано о том говорить. Время придёт, и ты сам всё увидишь, если доживёшь, конечно. Так что, я сказал тебе всё, что хотел. Завтра вы должны собраться, а послезавтра уехать.

Чак стоял молча, переваривая услышанное. Потом медленно кивнул.

— Я понял, дон Эрнесто, понял. Сделаю, как вы хотите. Можете быть уверены во мне.

— Посмотрим, Себастьян, посмотрим.

Я убрал револьвер в кобуру, затянул ремешок и направился через двор туда, где под навесом стояла митральеза. Возле неё суетился Хосе, и вид у него был такой озабоченный, словно он потерял что-то важное.

— Что случилось? — спросил я, подходя ближе.

Хосе обернулся. Лицо у него выглядело почти испуганным.

— Сеньор, замок заедает. Я смазывал, чистил, а он всё равно клинит после пятого выстрела. Если бой начнется, мы не сможем стрелять очередями.

Я подошёл к митральезе, провёл рукой по холодному металлу стволов, заглянул в механизм. Действительно, кое-где виднелись следы ржавчины, а пружина подачи работала с заметным скрипом.

— Сколько у нас патронов к ней?

— Три ящика, сеньор. Около пятисот штук.

Я задумался. Митральеза была моим главным козырем, единственным тяжёлым оружием в отряде. Без неё наши шансы в открытом бою падали в разы.

— Значит, так, — сказал я после паузы. — Ищи местного оружейника. Если нет оружейника, то ищи кузнеца, который умеет работать с тонким металлом. Пусть посмотрит. Денег не жалей, но чтоб к моему возвращению митральеза стреляла, как часы.

— А вы куда, сеньор? — спросил Хосе.

— Пойду искать полковника Моралеса, или того, кто его замещает. Не может быть, чтобы в городе не осталось ни одного старшего офицера.

Я вышел со двора и направился к центру Вальядолида, туда, где над крышами виднелась колокольня собора. Город жил своей привычной жизнью, равнодушный к моим проблемам. Где-то играла музыка, пахло жареными бобами, смеялись женщины. А я шёл по пыльной улице и думал о том, что всё самое трудное только начинается.

Собственно, этого я и боялся. Ну ничего, справлюсь как-нибудь. В джунгли я вернусь, это решено. Во-первых, нужно Пончо найти и узнать, что с ним. Во-вторых, добраться до той проклятой деревни и разузнать о ней всё, что только можно. А кроме того, раздобыть то, что даст мне возможность подзаработать. Война войной, а деньги нужны всегда.

Некоторые мысли у меня в голове имелись, рождённые в бреду ожесточённых схваток, но пока они оставались смутными, как тени на стене. Для начала надо разыскать людей, которые смогут провести меня до этой деревни, чтобы понять, есть ли она вообще, и если есть, то имеются ли там запасы оружия.

Тем временем весь военный лагерь жил какой-то сумбурной жизнью. Разношёрстные отряды асьендадос, редкие и плохо вооружённые части федеральной армии, непонятного вида ополченцы из местных, кого коснулась рука гнева индейцев Говорящего Креста, и просто всякий сброд, нанятый неизвестно кем и не желавший воевать ни за кого, кроме себя.

Всё это пёстрое разнообразие бурлило и плескалось разнородной мутью, создавая непередаваемое амбре искателей удачи и войны. Кого здесь оказалось больше, я затруднялся определить. Наверное, всё же асьендадос, в числе которых числился и мой отряд.

Прошла неделя после отправки раненых. За это время я активно собирал разные сведения о нужной мне деревне, не чураясь покупать любую информацию. Кроме того, выяснял, каким образом индейцам доставались винтовки. Узнал, что англичане из Британского Гондураса, с которым граничили владения секты Говорящего Креста, передавали им оружие. Но имелись там и их противники, тоже индейцы, что сражались на другой стороне.

Командовал всем этим парадом новый начальник, генерал Гильермо Паломино. Он взялся за нелёгкий труд всё это разнообразное безобразие спаять в некое подобие боевых отрядов или даже армии, если повезёт. У меня в голове засела одна мысль, как добраться до деревни и как найти человека, знающего дорогу.

И мне повезло.

В один из дней, когда я уже почти отчаялся, ко мне явился Пончо.

Я сначала не узнал его. От Пончо осталась только тень. Исхудавший, грязный, он стоял, опираясь на плечо какого-то незнакомого индейца, и, казалось, ветер мог свалить его с ног. Лицо осунулось, почернело, глаза провалились глубоко в глазницы. Одежда висела лохмотьями, сквозь которые виднелись страшные раны, уже начавшие затягиваться, но ещё воспалённые по краям. Короста запёкшейся крови и гноя покрывала его руки.

— Сеньор! — выдохнул он и начал заваливаться набок.

Я подхватил его, усадил на скамью у входа в здание, где мы жили. Рядом бесшумно опустился его спутник. Индеец был невысок, коренаст, с длинными чёрными волосами и глазами, которые смотрели куда-то внутрь себя. На груди висело ожерелье из когтей ягуара, на поясе нож с костяной рукояткой.

Пончо отдышался, облизал потрескавшиеся губы и начал говорить. Голос его звучал хрипло, срывался, но каждое слово врезалось в память.

— Мы попали в засаду, сеньор. Мачати убили сразу, а меня взяли в плен. Я отбивался, но их оказалось слишком много. Меня ранили в ногу, я упал. Они налетели, как муравьи на мёртвую ящерицу. Связали, накинули петлю на шею и потащили.

Он замолчал, переведя дух. Индеец сидел неподвижно, только глаза его скользили по двору, оценивая опасность.

— В селении меня бросили в яму. Глубокую, шагов пять в глубину. Сверху решётка из стволов молодых деревьев. В яме темно, хоть глаз выколи, только по запаху я понял, что там до меня уже кто-то сидел, и не один. И все они там и остались…

Пончо задрожал, но не от холода, а от воспоминаний.

— Каждое утро меня вытаскивали на допрос. Жрец, тот самый, что говорит с крестом, сидел на возвышении. Вокруг толпились воины с раскрашенными лицами, с перьями в волосах. Они спрашивали, кто послал, сколько вас, где вы остановились. Я молчал. Тогда они начинали резать.

Он задрал рубаху. Я видел много ран, но то, что открылось моим глазам, заставило меня скривиться от приступа ненависти. Грудь и живот Пончо представляли собой карту из тонких белых шрамов, пересекавшихся в разных направлениях, багровых рубцов и ещё не заживших язв. Некоторые раны были сделаны явно с особой жестокостью: края вывернуты наружу, из-за чего заживление шло медленно и мучительно.

— Это ножами. Медленно, чтобы больно было, но не насмерть. Они знают, как резать, чтобы человек не умер сразу. Знают, сколько крови можно выпустить, чтобы он оставался в сознании. А это, — он повернулся, и я увидел спину, исполосованную так, что живого места не осталось, — это плётками. Из сыромятной кожи, с узлами на концах. Каждый удар сдирает кожу лоскутами. Потом это гниёт, если не мазать специальной мазью. А они не мазали.

Он замолчал, уставившись в одну точку перед собой. Я не торопил его. Рядом зашевелился индеец, достал из-за пазухи какую-то сушёную траву, протянул Пончо. Тот взял, сунул в рот, начал жевать. Минуты через три лицо его чуть расслабилось.

— Это Кан Эк, — кивнул он на индейца. — Он из Ишканхи. Слышали про таких?

Я кивнул. Слухи о независимых индейцах, отказавшихся кланяться Говорящим Крестам, доходили и до меня.

— Они молятся по-старому, как учили padres, — продолжил Пончо. — Крусоб (сектанты) ненавидят их лютой ненавистью. Жгут их деревни, убивают всех, кто не хочет принимать их веру. Кан Эк попал к ним в плен, когда ходил на охоту к границе. Его тоже пытали, хотели, чтобы он показал дорогу к его селению.

Индеец при этих словах чуть заметно наклонил голову, но ничего не сказал. Только желваки заходили на скулах.

— Он сидел в соседней яме, — продолжал Пончо. — Мы перестукивались по ночам, придумали сигналы. Он знал, где держат оружие, где стоят часовые, когда смена караула. Без него я бы сдох там.

— Как вы выбрались?

— Дождались грозы. Когда сельва шумит так, что ничего не слышно, даже собственного крика. Стражники попрятались под навесы, мокнуть никто не хотел. А мы выбрались. Яма была глубокой, но стены от дождя размокли, и мы смогли выкопать ступеньки. Пальцами.

Пончо показал руки. Ногтей не было, вместо них чернели страшные культи, уже поджившие, но оставлявшие жуткое впечатление.

— Три дня копали. В грязи, в вони, под дождём, который заливал яму. Думали, захлебнёмся, но копали. Потом, когда стемнело, полезли.

Он перевёл дыхание.

— Дальше было хуже. Селение кишмя кишело индейцами, но они не ждали, что кто-то полезет из ямы в такую погоду. Мы пробрались к лесу и растворились в нём. Они нас не сразу хватились, потом спохватились и погнались, стреляли, но в темноте и под дождём не попали. Кан Эк знает эти места, благодаря ему мы и вышли, а ещё мы видели следы вашего сражения с ними. У индейцев Говорящего Креста большие потери.

— Сколько вы шли?

— Четыре дня. Без еды почти, без воды, только дождевая. Кан Эк находил съедобные коренья, листья какие-то, я ему помогал. Без него я бы сдох.

Я посмотрел на индейца, тот сидел неподвижно, только мускул на скуле подрагивал.

— Кан Эк, — спросил я на ломаном индейском наречии, которое только начал изучать. — Ты знаешь ту деревню, где вас держали?

Индеец медленно кивнул. Глаза его блеснули, он ответил мне на ломанном испанском.

— Знаю. Это не просто деревня. Это основная деревня. В ней много всего находится, богатая, там живёт верховный вождь и там есть запасы ружей. Они приходят с востока, от моря, через землю крусоб. Потом идут на запад, к Чан-Санта-Крус.

— Сможешь провести туда мой отряд?

Кан Эк посмотрел на Пончо, потом на меня. Взгляд его был тяжёлым, как камень.

— Смогу. Но не сейчас, и много людей я не проведу. Они усилят охрану. Могут и склад перенести. Если мы успеем до того, можно напасть, но их около сотни воинов, а может и больше. Недалеко находится их полевой лагерь, там ещё пара сотен бойцов.

— Сколько дней идти?

— Три или четыре, если быстро. Пять, если осторожно.

Я задумался. Отряд мой сейчас меньше, чем хотелось бы, но лучшего проводника не найти. И Пончо жив, хоть и изранен, его не возьмёшь.

— Кан Эк, — спросил я. — Твои люди, из Ишканхи, они воюют с крусоб?

Индеец усмехнулся, впервые за весь разговор. Усмешка вышла нехорошей.

— Воюют. Они жгут наши деревни, мы жжём их деревни, и так много лет.

— Если мы уничтожим их склад с оружием, это поможет твоим?

Глаза Кан Эка вспыхнули.

— Поможет. Без английских ружей они ослабеют. Мои братья смогут отбить свои земли.

— Тогда мы идём вместе, — сказал я. — Ты получишь оружие для своих людей. Я получу склад, и месть за себя и Пончо.

Кан Эк кивнул. Коротко, по-деловому.

— Отдыхайте, — сказал я. — Завтра поговорим. Ты, — я кивнул Кан Эку, — получишь еду и кров, и плату, если доведёшь нас.

Индеец снова кивнул, но ничего не сказал. Помог Пончо подняться и повёл его в здание казармы, где для них нашлись свободные лежанки.

Я остался один во дворе. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Где-то вдалеке слышалась перекличка часовых, лязг оружия, ржание лошадей. Теперь у меня есть проводник, который ненавидел крусоб так же сильно, как теперь и я. Может, даже сильнее, а ещё вернулся Пончо, живой, хоть и покалеченный.

Пончо я оставляю здесь, а сам пойду с индейцем на разведку, больше никого брать не стану. Много людей — много суеты и внимания, от того только хуже. Да и кого брать? Хосе да Хенка и ещё пяток также плохо обученных воинов, которые не воевали пока ещё в сельве? Нет, лучше идти вдвоём.

Опасно, конечно, но зато я всё увижу собственными глазами.